Полная версия
— А мягкие хранительницы архивов часто начинают разговор с заботы, чтобы потом легче отказать?
Сая тихо втянула воздух.
Ханами рассмеялась.
Не обиделась. Не напряглась. Рассмеялась тихо, почти светло.
— Теперь понимаю, почему браслет проснулся так рано.
— Что это значит?
— То, что вы задаёте вопросы, на которые договоры не любят отвечать.
Она повернулась и пошла между зеркалами. Нам пришлось следовать.
Под ногами отражался не потолок, а какие-то другие комнаты: свадебные спальни, судебные залы, мосты, реки. В одном отражении я увидела Кагэро. Он стоял спиной ко мне в белом саду. Перед ним была Мэй Лин. Я шагнула — и отражение исчезло.
Ханами заметила.
— Архив любит показывать то, что проситель хочет увидеть.
— Или то, чем его проще заманить.
— Иногда это одно и то же.
— Вы храните брачный договор Мэй Лин?
— Конечно.
— Я хочу его увидеть.
— Нет.
Ответ прозвучал мягко. От этого он не стал менее железным.
— На каком основании?
— На основании того, что вы умрёте, если попытаетесь войти в полный момент согласия без подготовки.
— Все вокруг очень заботятся о моей выживаемости, но почему-то никто не заботится о моём согласии.
Ханами остановилась у высокого овального зеркала. В нём отражалась не комната, а красная нить, натянутая между двумя руками.
— Согласие, дорогая, — сказала она, — самая опасная из человеческих иллюзий.
Я медленно повернулась к ней.
— Иллюзий?
— Люди любят верить, что выбирают свободно. Но выбор редко бывает свободным. Его тянут страхи, долги, голод, любовь, вина, дети, обещания, слабость, память. Если убрать всё это, от выбора часто ничего не останется.
— Удобная философия для тех, кто переписывает договоры.
Зеркала вокруг нас будто стали темнее.
Сая сделала шаг назад.
Ханами же смотрела на меня всё так же тепло.
— Вы думаете, что договоры лишают свободы. Иногда так и есть. Но иногда договор — единственное, что удерживает человека от падения в пасть тому, что больше его боли.
— И кто решает, когда клетка является защитой?
— Те, кто помнит цену открытых дверей.
— Вы?
— В том числе.
Я поняла: она опасна.
Не потому, что угрожает. Не потому, что выглядит сильной. А потому, что говорит так, словно уже простила тебе будущую ошибку. С такими людьми труднее всего спорить. Они не спорят — они скорбят о твоём непонимании.
— Мне нужен доступ к Брачному отделу, — сказала я. — И сверка имени.
— Да. Господин Кагэро направил распоряжение.
— Он не мой господин.
— Разумеется.
Ханами сказала это слишком легко.
— Что нужно для сверки?
— Признать, какое имя вы предъявляете Двору.
— Арина Белова.
— Полностью.
Я вспомнила реакцию Кагэро. Вспомнила, что имя здесь — верёвка.
— Нет.
Ханами чуть наклонила голову.
— Без полного имени архив не выдаст вам временный статус.
— Тогда внесите меня как Арину.
— Здесь много Арин.
— Сомневаюсь.
— В зеркалах — больше, чем вы думаете.
Я сжала кулаки.
— Что будет, если я назову полное имя?
— Ничего, если никто не воспользуется им против вас.
— Вы сами слышите, как это звучит?
— Да.
— Тогда нет.
Она улыбнулась.
— Мэй Лин тоже торговалась.
Имя ударило в грудь.
— Я не Мэй Лин.
— Нет, — согласилась Ханами. — Но вы стоите в её теле, держите её пропуск и несёте её незавершённый договор. Иногда этого достаточно, чтобы чужие дороги начали считать вас своей.
Она подошла к небольшому зеркалу в серебряной раме. Рама была покрыта царапинами. Не узорами — именно царапинами, как будто кто-то долго пытался выцарапать из металла слово.
— Есть иной способ, — сказала Ханами.
— Какой?
— Архив может принять не имя, а отказ.
— Отказ от чего?
— От ложного имени.
Зеркало потемнело. На его поверхности проступило отражение Мэй Лин — бледной, неподвижной, с закрытыми глазами.
— Положите ладонь на стекло, — сказала Ханами, — и скажите: «Я не та, кем меня называют».
— И всё?
— И всё.
Сая выглядела так, будто хотела закричать, но не могла.
Я посмотрела на неё.
— Что не так?
— Я не знаю, — прошептала она.
— Врёшь?
— Да.
Ханами мягко произнесла:
— Маленькая лиса боится любых решений. Это её природа.
— Нет, — сказала я. — Это её опыт.
Улыбка Ханами не дрогнула, но что-то в воздухе изменилось.
Я положила ладонь на зеркало.
Холод прошёл сквозь кожу мгновенно. Не физический — смысловой. Как если бы стекло спросило не «кто ты», а «кого ты готова потерять».
Я увидела себя.
Не Мэй Лин.
А себя прежнюю: мокрые волосы, серый костюм, кровь на губе после аварии. Телефон в руке. Сообщение клиентки. Панель автомобиля, треснутое стекло. И глаза — усталые, злые, мои.
Потом отражение дрогнуло.
Позади меня появилась Мэй Лин.
Она стояла близко. Очень близко. Почти касалась лбом моего плеча. Губы её шевелились, но я не слышала слов.
Я могла отдёрнуть руку.
Не отдёрнула.
— Я не та, кем меня называют, — сказала я.
Зеркало вспыхнуло белым.
Боль прошла по запястью, по горлу, по рёбрам. Вторая тень у моих ног вытянулась, стала резче. Браслет на руке щёлкнул.
Не раскрылся.
Отступил на толщину волоса.
Но этого хватило, чтобы я впервые смогла вдохнуть полной грудью.
В зеркале появилась надпись:
ВРЕМЕННЫЙ СТАТУС: СТОРОНА НЕУСТАНОВЛЕННОГО ДОГОВОРА.
— Неплохо, — сказала я хрипло. — Звучит почти как должность.
Сая всхлипнула от облегчения.
Ханами смотрела на надпись очень внимательно.
Слишком внимательно.
— Любопытно, — произнесла она.
— Что именно?
— Архив не должен был признать вас стороной.
— Но признал.
— Да.
— Значит, я могу идти в Брачный отдел?
— Можете. Но осторожно. Дела, которые там ждут, редко бывают добры к тем, кто принимает чужую боль за юридическую задачу.
— Это вы сейчас о русалке без голоса?
Ханами подняла глаза.
— Господин Кагэро уже сказал вам?
— Да.
— Тогда он торопится.
— Или вы тянете время.
Мягкая улыбка вернулась.
— Я берегу Двор, дорогая.
— От меня?
— От свободы, которую вы можете перепутать со справедливостью.
Я убрала руку от зеркала.
На стекле остался отпечаток ладони. Не мой. Не Мэй Лин. Двойной.
Ханами приблизилась и очень бережно, почти нежно провела пальцами по отражению.
— Вы далеко от дома, — сказала она.
Я ничего не ответила.
Она повернула голову чуть набок, будто прислушиваясь к имени, которое не было произнесено.
— Арина Сергеевна.
Сая ахнула.
Я похолодела.
Не полностью.
Не «Белова».
Но достаточно близко.
— Я не называла вам отчество, — сказала я.
Ханами смотрела на меня мягко, печально, почти с сочувствием.
— Здесь, дорогая, всё когда-нибудь отражается.
В этот момент за её спиной в одном из зеркал я увидела Кагэро.
Он стоял в тёмном коридоре и смотрел прямо на нас.
Не на Ханами.
На меня.
И по его лицу я поняла: он тоже услышал.
Глава 6 Тень, которая не слушается
Кагэро услышал моё отчество.
Я видела это по его лицу в зеркале.
Не по выражению — его почти не было, — а по тому, как тень за его плечом дрогнула и на миг расползлась по отражённому коридору, будто чёрные чернила пролили в воду. Ханами сказала: «Арина Сергеевна», и в тот же миг Кагэро перестал быть просто наблюдателем.
Он стал свидетелем.
А в моём мире свидетелей делили на два типа: тех, кто может помочь, и тех, кто потом скажет, что ничего не видел.
К какому типу относился Хозяин Тени, я пока не знала.
Из Зеркального архива меня вывели через другой проход.
— Брачный отдел внизу? — спросила я у Саи.
— Не совсем.
— Вверху?
— Тоже не совсем.
— Сая.
Она виновато вздохнула.
— Брачный отдел находится там, где требуется. Но чаще всего — в восточном крыле Судебной башни.
— Прекрасно. Ведёшь меня туда?
— Нет.
— Почему?
— Потому что госпожа Ханами сказала сначала вернуться в покои.
— Ханами много чего сказала.
— Она хозяйка архива.
— А я временная сторона неустановленного договора, — напомнила я. — У меня статус.
Сая посмотрела на меня с тоской.
— Вы говорите «статус» так, будто это меч.
— В нормальной системе так и должно быть.
— В Ночном Дворе статус чаще похож на мишень.
Мы шли по узкому переходу между архивом и дворцом. Окна здесь были высокие, без рам; вместо стекла — тонкая пленка воды, по которой ползли отражения. Снаружи Куроаме дышал чёрным рассветом. Внизу уже открывались лавки: продавец в маске собаки развешивал фонарики, внутри которых бились крошечные светящиеся сердца; женщина без лица покупала у старика связку чужих снов; мальчик с прозрачными руками мыл ступени красной водой.
Город жил.
А меня снова собирались запереть в покоях.
Я остановилась.
Сая прошла ещё несколько шагов, потом обернулась.
— Что?
— Мы не идём в покои.
— Идём.
— Нет.
Она закрыла глаза.
— Я чувствовала, что рано или поздно вы это скажете. Просто надеялась, что поздно будет после завтрака.
— Мне нужно проверить границы.
— Какие границы?
— Дворца. Договора. Браслета. Моей второй тени. Выбери любое.
— Проверять границы здесь обычно означает умереть на красиво оформленном полу.
— Зато информативно.
Сая схватила себя за хвост, будто только так могла удержаться от паники.
— Госпожа… простите. Неназванная временная сторона. Пожалуйста. Вы не понимаете, где мы. После архива за вами будут смотреть.
— Кто?
— Все.
— Тогда пусть наслаждаются.
Я свернула к боковой лестнице, которую заметила ещё по пути: узкая, служебная, без фонарей, с влажными стенами. Если бы это был обычный дворец, по таким лестницам носили бы бельё, еду и слухи. Значит, они должны были вести не в парадные залы, а ближе к выходам.
Сая бросилась следом.
— Туда нельзя!
— Почему?
— Потому что там никто не ходит.
— Значит, хорошее место.
— Нет, плохое! Если в Ночном Дворе куда-то никто не ходит, обычно это потому, что оттуда не все возвращаются.
— Сая, мне нужно понять, что меня держит. Стража? Договор? Браслет? Кагэро? Сам Двор?
— Может, всё сразу?
— Вот и выясним.
Лестница оказалась длинной. Слишком длинной для здания, которое снаружи было не таким уж высоким. Мы спускались несколько минут, и с каждым пролётом воздух становился холоднее. Стены покрылись тонкой испариной. На них проступали отпечатки ладоней — маленьких, больших, человеческих, когтистых. Некоторые были свежими. Некоторые двигались, когда я на них не смотрела.
Браслет на руке молчал.
Вторая тень у ног стала резче.
Это было странно. В освещённых коридорах она едва держалась рядом с тенью Мэй Лин, а здесь, в полумраке, начала обретать плотность. Чужое тело шло впереди, но моя тень словно отставала на полшага, оглядываясь за меня.
— Она умнее нас, — прошептала Сая.
— Кто?
— Ваша тень.
— Не утешает.
На нижней площадке была дверь.
Не запертая. Просто старая, деревянная, с чёрной ручкой. На ней висела табличка, покрытая пылью. Я провела пальцем по надписи. Символы были незнакомые, но смысл вспыхнул в голове:
Северный выход. Не для живых.
— Ну конечно, — сказала я. — Почему бы и нет.
Сая вцепилась в рукав моего халата.
— Нельзя.
— Табличка дискриминирует живых.
— Она предупреждает живых!
— Я уже умирала. Возможно, подхожу по формальным признакам.
— Вы ужасная.
— Сосредоточенная.
Я взялась за ручку.
Браслет не нагрелся.
Договор не ударил током. Потолок не обрушился. Не явился Кагэро с выражением «я же говорил».
Дверь открылась.
За ней был коридор.
Длинный, серый, мокрый, без окон. По стенам тянулись ниши, в каждой стояла чашка с чёрной водой. В конце коридора виднелся слабый свет. Пахло сыростью, железом и чем-то сладковато-гнилым.
Сая прошептала:
— Это не выход.
— Уже поняла.
— Тогда назад?
Я посмотрела на запястье.
Никакой реакции.
— Ещё немного.
— «Ещё немного» — любимая фраза людей перед смертью.
— Запиши для статистики.
Мы пошли.
На пятом шаге чашки в нишах зазвенели.
На десятом — вода в них поднялась тонкими столбиками.
На пятнадцатом — за спиной захлопнулась дверь.
Сая всхлипнула.
— Я очень хочу сказать, что предупреждала.
— Скажешь позже.
— Позже может не быть.
— Тогда сейчас.
— Я предупреждала!
— Спасибо.
Она почти заплакала.
Я сделала ещё шаг — и увидела, что в конце коридора стоит человек.
По крайней мере, сначала я решила, что это человек.
Высокий, худой, в мокром сером халате. Руки длинные, пальцы почти до колен. Он стоял спиной к нам и слегка покачивался, будто слушал музыку, которую мы не слышали.
— Эй, — сказала я.
Сая зажала мне рот рукой.
И тут существо повернулось.
Лица у него не было.
Не маска. Не гладкая кожа. Именно отсутствие лица: пустое место, где должны быть глаза, рот, нос, выражение. Как будто кто-то взял человека и стёр главное, оставив тело выполнять привычку жить.
Чашки в нишах зазвенели громче.
Существо наклонило голову.
На его пустом лице начала проступать линия.
Сначала одна.
Потом вторая.
Оно рисовало себе рот.
Сая задрожала всем телом.
— Безымянный, — прошептала она. — Не слушайте его, если заговорит.
— У него пока нет рта.
— Он возьмёт чей-нибудь.
Существо сделало шаг.
Я отступила.
Браслет наконец нагрелся, но не болью — предупреждением. Вторая тень у моих ног резко вытянулась назад, словно пыталась утянуть меня к двери.
— Сая, — сказала я очень тихо, — медленно назад.
— Дверь закрыта.
— Значит, быстро назад.
Безымянный открыл рот.
Внутри была темнота.
Не пустота — именно темнота, густая, живая. Из неё донёсся голос.
Мой.
— Арина Сергеевна.
Меня будто ударили в грудь.
Не потому, что имя. Потому что голос был мой прежний. Не голос Мэй Лин, не мягкий, чужой, бархатный. Мой настоящий. Сухой, усталый, московский.
— Арина Сергеевна, — повторило существо. — Он забрал Соню. Вы обещали.
Я перестала дышать.
Телефон. Дождь. Сообщение клиентки. «Он забрал Соню». Я обещала. Да. Обещала, что суд не отдаст ребёнка. Обещала, что договор можно оспорить. Обещала, что система не позволит…
Система позволила.
Безымянный сделал ещё шаг.
— Вы обещали.
Сая дёрнула меня за рукав.
— Не отвечайте!
Но было поздно.
Не словами — внутри. Вина уже ответила.
Существо улыбнулось моим ртом.
И бросилось вперёд.
Я успела закрыть Саю собой. Глупо, инстинктивно, нерационально: маленькая лиса за моей спиной, чужое тело, вторые сутки в безумном мире — и всё равно я сделала то, что делала всегда. Встала между хищником и тем, кто слабее.
Тень Кагэро ударила раньше, чем Безымянный коснулся меня.
Она вырвалась не из стены, не из пола и даже не из моей тени. Из браслета. Чёрная, огромная, с неровными краями, как зверь из ночи. Она развернулась передо мной живым щитом, и коридор наполнился холодом.
Безымянный врезался в неё и закричал.
Теперь уже не моим голосом.
Голосов стало много: женские, детские, старческие, чужие. Они сыпались из его пустого рта, как битое стекло.
— Моё… имя… дай… дай…
Тень Кагэро не отступала.
Она закрывала меня полностью.
Не душила. Не держала. Не толкала обратно.
Защищала.
Я стояла в её холоде и не могла пошевелиться.
Потому что тело Мэй Лин вдруг перестало бояться.
Оно узнало эту тень.
Не как угрозу. Как одеяло, которым укрывали от ночного кошмара. Как ладонь на затылке. Как дверь, закрытую между тобой и смертью.
— Нет, — прошептала я.
Не Безымянному.
Телу.
Памяти.
Себе.
Тень Кагэро ударила снова. Безымянный отлетел к стене, рассыпался серой водой и втёк в одну из чашек. Все чашки в коридоре разом треснули.
Дверь позади нас распахнулась.
И появился Кагэро.
На этот раз он не вышел красиво из тени. Он ворвался, как человек, который бежал. Волосы выбились из ленты. На щеке — тонкая чёрная полоса, будто его задело собственной магией. Глаза почти не были золотыми; в них стояла тьма.
— Что вы сделали? — спросил он.
Сая пискнула:
— Это была не я!
Я всё ещё стояла за его тенью.
Она не исчезала.
Кагэро посмотрел на неё.
И впервые за всё время я увидела на его лице не контроль.
Я увидела ярость.
Не на меня.
На неё.
— Вернись, — сказал он тени.
Тень не двинулась.
Коридор стал ледяным.
Кагэро медленно вытянул руку.
— Я сказал: вернись.
Тень дрогнула.
Но осталась между мной и ним.
Сая прошептала что-то вроде молитвы.
Я сглотнула.
— Она вас не слушается.
Кагэро не ответил.
Его лицо снова становилось неподвижным, но теперь я уже видела, какой ценой. Чёрная полоса на щеке расползалась тонкими трещинами к виску.
— Вы пытались сбежать, — сказал он.
— Я пыталась проверить границы.
— Через Северный выход.
— У него не было замка.
— На нём написано «не для живых».
— Я спорный случай.
— Вы могли погибнуть.
— В этом доме это, кажется, универсальный комментарий к любому действию.
Он сделал шаг вперёд.
Тень Кагэро — его собственная тень — глухо зарычала.
Я не знала, что тени умеют рычать.
Кагэро остановился.
В этот миг он выглядел не властителем, не чудовищем, не мужем. Он выглядел человеком, которого предало последнее, что всегда ему подчинялось.
— Она защитила меня, — сказала я.
— Не должна была.
— Но защитила.
— Именно.
— Почему?
Он поднял глаза.
На секунду я увидела не Кагэро, а того мужчину из обрывка памяти: у снежных ворот, с рукой Мэй Лин в своей ладони, когда он отпускает и уже знает, что за это заплатит.
— Потому что это не просто моя тень, — сказал он.
Тень у моих ног шевельнулась. Вторая, моя, потянулась к ней, как тонкая нитка к пламени.
— А чья?
Кагэро молчал.
— Чья, Кагэро?
Он посмотрел на браслет на моей руке. Потом на тень, которая всё ещё стояла передо мной щитом.
И произнёс тихо, почти с ненавистью:
— Она не должна была вас помнить.
Глава 7 Судебная башня
В Судебную башню меня привели через час после того, как тень Кагэро отказалась его слушаться.
Час этот прошёл странно.
Кагэро почти ничего не сказал. Только велел Сае увести меня обратно в покои, запер Северный выход печатью, от которой даже стены покрылись инеем, и исчез — не в тени, а обычным способом, через дверь. Это почему-то выглядело тревожнее. Как будто ему нужно было остаться телом, а не распасться на власть.
Сая всё это время молчала.
Даже когда помогала мне сменить промокший по подолу халат. Даже когда принесла чай, который пах дымом и лунной полынью. Даже когда уронила чашку, потому что увидела: моя вторая тень теперь стала отчётливее и больше не пыталась прятаться за тенью Мэй Лин.
Я не торопила её.
Иногда молчание свидетеля говорит больше, чем допрос.
Перед выходом она наконец произнесла:
— Не спорьте с Ренном.
— Кто это?
— Судебный обвинитель.
— Значит, я точно буду спорить.
— Он тэнгу.
— Это должно меня остановить?
— У него клюв под маской.
— Я работала с прокурорами. У некоторых клювы видны и без маски.
Сая застонала.
— Вы не понимаете. Господин Рэн ненавидит госпожу Мэй Лин.
— Отлично. Сегодня у него будет возможность расширить взгляды и начать ненавидеть меня как отдельную личность.
— Не шутите с ним.
— Я не шучу. Я готовлю процессуальную позицию.
Она посмотрела на меня так, будто «процессуальная позиция» была разновидностью самоубийства.
Наверное, в Ночном Дворе так и было.
Судебная башня стояла в восточной части дворца, хотя «стояла» было не совсем верным словом. Она росла. Из чёрного камня, из дождя, из старых клятв. Узкая, высокая, с острым шпилем, вокруг которого кружили птицы — не живые, а бумажные, с мокрыми крыльями и глазами из красных печатей.
Каменные ступени перед башней были вытерты тысячами ног. На каждой проступали фразы: «Обязуюсь», «Отрекаюсь», «Свидетельствую», «Не помню». Последняя встречалась чаще всего.
— Здесь рассматривают все дела? — спросила я.
— Нет, — сказала Сая. — Только те, где кто-то ещё может умереть законно.
— Мило.
— Я старалась подобрать спокойное объяснение.
У входа нас ждали двое стражников и прозрачный слуга из архива. Кагэро не было.
Это меня почему-то разозлило.
Не то чтобы я хотела видеть своего предполагаемого мужа, чья тень только что спасла мне жизнь, а сам он выглядел так, будто собирался наказать её за предательство. Но после всех его «теперь это наша проблема» отсутствие выглядело слишком удобным.
— Хозяин Тени не присутствует? — спросила я.
Прозрачный слуга поклонился.
— Господин Кагэро ожидает решения суда.
— Со стороны?
— Сверху.
Я подняла голову.
Высоко над входом, за узким окном, стояла тёмная фигура.
Конечно.
Он всё-таки был здесь.
Просто выбрал место, где его нельзя было легко втянуть в спор.
— Мужская классика, — сказала я.
— Что? — не поняла Сая.
— Ничего. Идём.
Внутри башня оказалась похожа на суд только в самом неприятном смысле.
Высокий зал. Чёрный пол. Ряды скамей для свидетелей и наблюдателей. Вместо привычной кафедры — круглая площадка в центре, обведённая серебряной линией. Над ней висели три зеркала: одно отражало лицо, второе — тень, третье — пустоту позади человека.
На стенах были тысячи ниш с масками. Лисьи, птичьи, человеческие, демонические. Некоторые повернулись вслед за нами.
Я машинально отметила выходы.
Три двери. Два стражника у каждой. Окна слишком высоко. Пол скользкий. Центральная площадка, вероятно, ловушка.
Профессиональная привычка: в любом помещении сначала ищешь, куда бежать, потом — кто главный.
Главного я увидела сразу.
На возвышении у серебряного стола стоял мужчина в чёрной судебной мантии. Точнее, почти мужчина. Высокий, худой, с длинными тёмными волосами, убранными назад. Лицо закрывала воронья полумаска, но не декоративная — она словно вросла в кожу вокруг глаз. Из-под рукавов выглядывали пальцы с чёрными ногтями. За плечами угадывались сложенные крылья.
Он не сидел. Ждал.
И по тому, как весь зал повернулся к нему, я поняла: Рэн.
— Младшая жена Хозяина Тени, — произнёс он.
Голос был сухой, резкий, с металлическим оттенком. Такой голос хорошо подходит, чтобы читать обвинения и не спать по ночам.
— Временная сторона неустановленного договора, — поправила я.
По залу прошёл шёпот.
Сая за моей спиной шепнула:
— Уже плохо.
Рэн наклонил голову.
— Архив дал вам этот статус?
— Да.
— Архив ошибается реже людей. Но чаще, чем хотел бы признавать.
— Удобная позиция: если архив подтверждает вашу версию — он свят, если мою — ошибается.
В зале кто-то тихо охнул.
Рэн спустился с возвышения. Шёл он медленно, но от каждого шага по полу расходились тонкие чёрные круги, как от капель в воде.
— Вы понимаете, где находитесь?
— В Судебной башне.
— Это не ответ.
— Тогда задайте точнее.
Он остановился у серебряной линии центрального круга.
— Вы находитесь в месте, где слово становится показанием, показание — клятвой, а клятва — частью тени. Здесь не играют в остроумие, госпожа Мэй Лин.
— Хорошо, что я не она.
Маска скрывала верхнюю часть его лица, но я почувствовала взгляд.
— Именно это и является первым основанием для отказа.
— В чём?
— В назначении вас временным поверенным Брачного отдела.
Сая тихо пискнула.
Я посмотрела на Рэна.
— На каком основании?
Он явно ждал этого вопроса. Такие, как он, всегда ждут вопроса «на каком основании». Они любят основания. Основания — их оружие.
— Первое: тело Мэй Лин находится под обвинением в нарушении брачной клятвы и побеге из Двора. Второе: в теле обнаружена чужая душа, правовой статус которой не подтверждён Ночным судом. Третье: Брачный отдел не допускает к делам лиц, заинтересованных в разрушении собственного договора. Четвёртое: вы публично назвали брак с Хозяином Тени рабством. Пятое: вчера в Зале Первой и Последней Клятвы вы оскорбили Совет, Двор, договор и, предположительно, саму идею брака.
