Полная версия
Лиора открыла рот.
Тишина.
Раковина на её горле дрогнула, воск на печати блеснул.
Марек мягко улыбнулся.
— Моя жена волнуется. Она всегда была чувствительной.
Я сделала шаг вперёд.
— Просительница готова.
Марек перевёл на меня взгляд. В его глазах мелькнула быстрая, цепкая оценка: чужая, опасная, но пока не знающая правил. Мужчины вроде него ошибались одинаково во всех мирах. Они считали, что если женщина не знает их правил, она не сможет их сломать.
— Вы новый поверенный? — спросил он.
— Временный.
— А, — улыбнулся он шире. — Тогда прошу простить, если дело покажется вам сложным. Брачные договоры водного рода имеют особенности.
— Все договоры имеют особенности, когда кто-то пытается спрятать в них кражу.
Улыбка Марека стала тоньше.
Рэн ударил посохом по полу.
— Воздержитесь от оценочных суждений до изучения материалов.
— Это предварительная квалификация.
— Это предупреждение.
— Принято как часть атмосферы.
Сая тихо прошептала:
— Она совсем не бережёт себя.
Печать над кругом раскрыла глаз шире.
Рэн взял дело.
— Просительница Лиора из рода Нижних Вод требует расторжения брака имени и голоса с Мареком Тиром. Основание: отчуждение голоса супруги без согласия. Ответчик утверждает, что голос являлся частью совместного брачного имущества, а отсутствие возражения со стороны супруги подтверждает законность сделки.
— Именно, — сказал Марек. — Я никогда не действовал против воли Лиоры. Она была рядом при заключении сделки. Она молчала. В нашем браке молчание всегда означало согласие.
Лиора вздрогнула.
Я заметила, как её пальцы побелели на складках платья.
— В вашем браке, — повторила я, — удобно устроено.
— Мы понимали друг друга без слов.
— Особенно после того, как вы продали её слова.
В отделе стало тише.
Даже папки перестали шелестеть.
Рэн посмотрел на меня.
— Поверенный Арина.
— Да?
— Я вынужден напомнить: если вы продолжите нарушать порядок, я удалю вас из круга.
— Тогда я перейду к вопросам.
— Наконец.
Я повернулась к Мареку.
— Вы признаёте, что продали голос супруги купцу Юдзу?
— Не продал, а временно передал право пользования.
— За три серебряные луны и долговую печать?
— Это была компенсация за неудобства.
— Чьи?
— Нашей семьи.
— Неудобства вашей семьи заключались в том, что у Лиоры был голос?
Марек впервые перестал улыбаться.
— У моей жены необычный голос. Ценный. Мы оба это знали.
— Кто получил оплату?
— Я, как глава брачного хозяйства.
— Лиора получила часть?
— Всё, что принадлежит мне, принадлежит ей.
— Как красиво. А всё, что принадлежит ей, принадлежит вам?
Он чуть наклонил голову.
— Согласно договору, голос русалки, используемый в браке, входит в общее имущество супругов.
— Покажите пункт.
Рэн поднял лист. Строки на нём шевельнулись и стали видны всем в круге.
Я прочла:
Голос супруги, звучащий в доме, лавке, брачном ложе и при заключении сделок, признаётся частью совместного благополучия и может быть использован главой хозяйства для укрепления брачного имущества.
— Впечатляющая мерзость, — сказала я.
— Поверенный, — предупредил Рэн.
— Простите. Впечатляющая формулировка.
Марек усмехнулся.
— Договор заверен Архивом.
— Вижу.
— Моя жена подписала его добровольно.
Лиора резко подняла голову.
Я посмотрела на неё.
— Лиора, вам зачитывали этот пункт на понятном вам языке?
Она моргнула дважды.
Нет.
Марек вздохнул с терпением человека, которому приходится объяснять очевидное.
— Лиора тогда ещё плохо понимала язык суши.
— Тогда зачем вы заключали договор на языке суши?
— Я человек. Моя лавка в Куроаме. Сделки ведутся на общем языке Двора.
— А переводчик был?
— Её сестра присутствовала.
Лиора ударила ладонью по воздуху.
Сая тихо сказала:
— Она говорит: сестру не пустили в комнату.
Рэн резко повернул голову.
— Вы знаете водный жестовый?
Сая сжалась.
— Немножко. То есть нет. То есть да, но плохо. Я очень плохо всё знаю.
— Достаточно хорошо, чтобы переводить?
— Нет!
Я посмотрела на неё.
— Сая.
Она закрыла глаза.
— Да.
Рэн молчал несколько секунд.
— Маленькая кицунэ, вы понимаете ответственность свидетеля?
Сая открыла один глаз.
— Если я скажу «нет», меня отпустят?
— Нет.
— Тогда понимаю.
Я повернулась к Лиоре.
— Покажите ещё раз.
Лиора медленно подняла руки. Движения были плавными, будто вода текла между пальцами. Сая смотрела внимательно, губы у неё дрожали.
— Сестру… оставили… за дверью, — перевела она. — Марек сказал… семейные условия… не для чужих ушей.
— Ложь! — резко сказал Марек.
Впервые в его голосе появилась настоящая злость.
И в тот же миг синяя печать над кругом моргнула.
Не сильно.
Но я увидела.
— Повторите, — сказала я.
Марек нахмурился.
— Что?
— Повторите, что это ложь.
— Зачем?
— Хочу посмотреть на печать.
Рэн тоже поднял взгляд.
Марек сжал челюсть.
— Это… неточно.
— Уже лучше.
— Лиора могла неправильно понять.
Лиора беззвучно рассмеялась.
Это было страшнее плача.
Рот открыт. Глаза полны воды. Ни звука. Даже горечь у неё отняли.
Я повернулась к Рэну.
— Вношу в протокол: ответчик изменил формулировку после реакции архивной печати.
— Внесено, — сказал Рэн неожиданно.
Марек бросил на него быстрый взгляд.
Рэн остался неподвижен.
Я продолжила:
— Теперь о главном. Ответчик утверждает, что отсутствие возражения было согласием. Но на момент сделки голос являлся предметом сделки. Верно?
Марек насторожился.
— Да.
— То есть предметом отчуждения было именно средство, которым просительница могла бы выразить возражение.
— Не только им. Она могла отказаться письменно.
— Она умеет писать на общем языке?
— Не в совершенстве.
— У неё были письменные принадлежности в момент сделки?
— Не помню.
— Удобно.
— Это было давно.
— Когда именно?
— Три недели назад.
В отделе снова стало тихо.
Я медленно улыбнулась.
— Три недели — серьёзный срок. Особенно для памяти человека, продавшего женин голос за три луны.
Марек побледнел.
— Я не обязан помнить каждую мелочь.
— Конечно. Мужчинам часто не запоминаются мелочи вроде присутствия переводчика, письменных принадлежностей и согласия женщины, чьё тело они продают по частям.
Рэн произнёс:
— Формулировка.
— Исправляюсь. Чей голос они отчуждают как совместное имущество.
Я подошла к клетке у пояса Марека.
Внутри дрожал пойманный голос. Светился бледным, зеленоватым, как лунная дорожка на воде. Он бился о прутья каждый раз, когда Лиора пыталась вдохнуть глубже.
— Это голос Лиоры?
Марек прикрыл клетку ладонью.
— Он временно у меня до передачи покупателю.
— Значит, сделка ещё не завершена?
— Передача задержалась из-за заявления.
— Прекрасно.
— Что прекрасного?
— То, что предмет спора находится при ответчике и может быть исследован.
Марек отступил на шаг.
— Нет. Голос — брачное имущество.
— Именно это мы и проверяем.
Я посмотрела на Рэнa.
— Требую временного изъятия клетки как предмета спора до окончания слушания.
— Возражаю, — быстро сказал Марек.
— На основании?
— Это моё имущество.
Лиора закрыла глаза.
Я сказала тихо:
— Вот и всё.
Марек понял ошибку через секунду.
— Я имел в виду — наше.
— Нет. Вы сказали «моё». Прошу внести.
Рэн смотрел на Марека с выражением, которого я не могла увидеть под маской, но очень хорошо чувствовала: холодное профессиональное презрение.
— Внесено.
— Это оговорка, — сказал Марек.
— Оговорки, — сказала я, — часто честнее договоров.
Синяя печать над кругом дрогнула.
На её поверхности проступила строка:
ПРЕДМЕТ СПОРА МОЖЕТ БЫТЬ ИЗЪЯТ ДО РЕШЕНИЯ.
Рэн протянул руку.
— Клетку.
Марек не двигался.
Тогда из тени под столом выросли два тонких птичьих когтя и сняли клетку с его пояса. Он дёрнулся, но поздно.
Клетка опустилась на стол в центре круга.
Голос внутри вспыхнул.
Лиора беззвучно всхлипнула.
— Не открывать, — сказал Рэн.
— Я не собираюсь, — ответила я. — Пока.
— Поверенный Арина.
— Что?
— «Пока» прозвучало как намерение совершить процессуальное безумие.
— Значит, вы начинаете меня понимать.
Я наклонилась к клетке.
— Лиора, ваш голос помнит момент сделки?
Она моргнула один раз.
Марек резко сказал:
— Голос не может свидетельствовать отдельно от владелицы.
— Но вы только что утверждали, что он может быть имуществом отдельно от неё.
— Это другое.
— Нет. Это ваша логика. Я просто довожу её до конца.
Впервые кто-то в зале тихо засмеялся.
Не насмешливо. Нервно.
Рэн постучал посохом.
— Тишина.
Я продолжала:
— Если голос является отдельным брачным имуществом, его можно исследовать как предмет договора. Если голос является частью личности Лиоры, его нельзя было продавать без её выраженного согласия. Выбирайте, Марек. Ваша позиция не может одновременно утверждать, что голос — вещь для продажи и личность для молчаливого согласия.
Марек молчал.
Печать над кругом моргнула. Её глаз стал шире.
Рэн медленно повернулся ко мне.
И в этой паузе я впервые увидела: он понял.
Не согласился. Не встал на мою сторону.
Но понял лазейку.
— Суд принимает вопрос, — сказал он. — Ответчик должен определить правовой статус голоса.
Марек сжал руки.
— Голос — имущество брачного хозяйства.
Лиора пошатнулась.
— Тогда, — сказала я, — имущество не может давать согласие. Следовательно, молчание Лиоры при отчуждении имущества не является согласием.
— Она присутствовала!
— Присутствие не равно согласие.
— Она не возражала!
— Отсутствие возражения не равно согласие.
— Она молчала!
Я шагнула к нему.
— Потому что вы продавали её голос.
В отделе стало так тихо, что слышно было, как в стенах течёт вода.
Марек отступил.
— Вы всё переворачиваете.
— Нет. Я впервые ставлю всё в правильном порядке.
Синяя печать над кругом вспыхнула.
Строка Ханами — «СОГЛАСИЕ СУПРУГИ ПОДТВЕРЖДЕНО АРХИВОМ»— дрогнула, но не исчезла.
Вместо неё ниже проступила новая:
ПОДТВЕРЖДЕНО ПРИСУТСТВИЕ. НЕ ПОДТВЕРЖДЕНО ВОЛЕИЗЪЯВЛЕНИЕ.
Сая вскрикнула и тут же зажала рот ладонями.
Рэн поднял голову к печати.
— Архивная формулировка изменена.
Марек побелел.
— Это невозможно.
Я посмотрела на печать.
Внутри её синего глаза на миг снова мелькнула улыбка Ханами.
Не раздражённая.
Заинтересованная.
От этого стало холоднее, чем если бы она злилась.
— Похоже, возможно, — сказала я.
Рэн поднял посох.
— На основании уточнённой формулировки архивной печати, противоречий в показаниях ответчика и невозможности считать молчание отчуждаемого голоса согласием владелицы, Брачный отдел признаёт сделку передачи голоса недействительной до полного пересмотра брачного договора.
Лиора закрыла лицо руками.
Марек резко шагнул вперёд.
— Нет! Вы не можете! Я заплатил долговую печать! Юдзу потребует возмещения!
— Предъявите иск к себе, — сказала я. — Вы же глава хозяйства.
Рэн ударил посохом.
Клетка раскрылась.
Не дверцей.
Вся серебряная конструкция рассыпалась в воздухе тонкими рыбьими костями. Зеленоватый свет метнулся к Лиоре, ударил ей в горло, и раковина на её шее треснула.
Воск лопнул.
Лиора вдохнула.
Первый звук был не словом.
Крик.
Не громкий, не красивый, не похожий на пение из ракушки памяти. Сорванный, хриплый, живой. В нём было всё, что за неё называли молчанием.
Марек зажал уши.
Писцы подняли головы.
Даже Рэн отступил на полшага.
Лиора кричала, пока не упала на колени. Потом звук оборвался, и она прохрипела:
— Я… не… соглашалась.
Три слова.
Всего три.
Но отдел услышал их так, будто рухнула стена.
Синяя печать над кругом закрыла глаз.
На деле проступила новая строка:
ГОЛОС ВОЗВРАЩЁН. БРАЧНЫЙ ДОГОВОР ПОДЛЕЖИТ ПЕРЕСМОТРУ.
Я выдохнула.
Только теперь поняла, что всё это время почти не дышала.
Сая плакала. Тихо, счастливо, совершенно не по-канцелярски.
Рэн подошёл ко мне.
— Не радуйтесь раньше времени.
— Я и не радуюсь. Я фиксирую промежуточный успех.
— Вы нажили врага.
— Марека?
— Архив.
Я посмотрела на папку.
Синяя печать молчала.
— Архив сам изменил формулировку.
— Архив не любит, когда его заставляют быть точным.
— Никто не любит.
Рэн почти усмехнулся.
Почти.
Потом наклонился ближе и произнёс так тихо, чтобы слышала только я:
— Вы выиграли не развод. Только голос. Дальше будет тяжелее.
— Всегда так.
— И ещё. Ханами теперь будет смотреть на вас внимательнее.
— Она уже смотрит.
— Нет. До этого она вас рассматривала.
Он отошёл.
Я обернулась к Лиоре.
Русалка поднялась с колен. Её голос ещё дрожал в горле, будто не верил, что вернулся. Она подошла ко мне и взяла мои руки.
Пальцы у неё были холодные, влажные.
— Спасибо, — прошептала она.
Слово вышло хриплым, ломким, почти болезненным.
— Не благодарите раньше времени, — сказала я мягко. — Договор ещё не расторгнут. Мы только открыли дверь.
Лиора покачала головой.
— Нет. Вы… услышали.
Она наклонилась ближе.
И вдруг её голос изменился.
Стал не хриплым, не водным, не её.
Он прозвучал прямо у меня в голове.
Тихо. Глубоко. Как если бы говорила река подо льдом.
«Мэй Лин тоже кричала».
Я застыла.
Лиора смотрела мне в глаза, но, кажется, уже не могла остановить то, что шло через неё.
«Только её никто не слышал».
Браслет на моей руке стал ледяным.
А в дальнем углу Брачного отдела, там, где тени от папок ложились гуще, я увидела Кагэро.
Он стоял неподвижно.
Слишком далеко, чтобы услышать обычный шёпот.
Но по тому, как его тень подняла голову, я поняла:
эти слова услышал не только я.
Глава 10 Дом тёплых свечей
После слушания Лиора долго не выпускала мою руку.
Её пальцы были холодными и влажными, но держала она крепко — так держатся не за человека, а за край лодки, когда течение уже унесло всё остальное. Голос вернулся к ней хриплым, надорванным, почти чужим. Каждый звук давался болью. И всё равно она повторяла:
— Я… не… соглашалась.
Снова и снова.
Будто проверяла: мир не отнимет эти слова, если произнести их достаточно много раз.
Марека увели не сразу. Сначала он требовал пересмотра, потом компенсации, потом обвинял Лиору в неблагодарности, потом меня — в подстрекательстве. В конце, когда печать дела окончательно закрылась и клетка с голосом рассыпалась в серебряную пыль, он посмотрел на жену так, что я сразу поняла: это не конец.
В моём мире такие мужчины не исчезали после первого проигрыша. Они подавали апелляции, присылали сообщения с чужих номеров, жаловались общим знакомым, приходили под окна, требовали «поговорить спокойно». Здесь у Марека вместо телефона были долговые печати, архивные лазейки и, возможно, знакомые среди нечисти.
— Её нужно защитить, — сказала я Рэну, когда Лиору увели в водную комнату.
— Договор отправлен на пересмотр.
— Я не про договор. Я про неё.
Рэн посмотрел на меня из-под вороньей маски.
— Вы выиграли первое слушание и уже хотите вмешаться во второе?
— Я хочу, чтобы ответчик не добрался до просительницы раньше закона.
— Закон быстрее людей.
— Неправда. Люди, которые хотят навредить, обычно очень быстрые.
Он молчал.
Потом коротко сказал:
— Я распоряжусь о временной охране.
— Спасибо.
— Не благодарите. Это не для вас.
— Тем лучше.
Мне показалось, что он почти улыбнулся, но маска скрыла движение.
Когда мы вышли из Брачного отдела, у меня дрожали руки.
Не от страха — от напряжения. Процесс был коротким, но внутри я будто прожила старое дело заново. Женщина без голоса. Муж, который называл продажу «семейным решением». Печать, подтверждающая согласие там, где его не было. Система, которую пришлось заставить формулировать точнее.
Сая шла рядом и странно молчала.
Обычно она заполняла тишину шёпотом, предостережениями, случайной ложью и тревожными комментариями о том, что может нас убить. Теперь только переставляла ноги и теребила рукав.
— Что? — спросила я.
— Ничего.
— Врёшь.
— Да.
— Тогда что?
Она оглянулась. Коридор был пуст, если не считать папки, которая ползла по стене на тонких бумажных лапках.
— Вы правда хотите понять, что случилось с госпожой Мэй Лин?
— Да.
— И правда хотите расторгнуть договор?
— Да.
— Даже если господин Кагэро не такой, как вы думаете?
Я остановилась.
Сая тоже остановилась, но смотреть на меня не стала.
— А какой он? — спросила я.
Она пожала плечами.
— Страшный.
— Это я уже заметила.
— Нет. Не так. Он страшный, потому что может сделать очень много плохого. Но иногда… иногда он делает хорошее так, чтобы никто не узнал.
— Это должно оправдать плохое?
— Нет.
Ответ прозвучал неожиданно твёрдо.
Сая подняла на меня глаза. В этот момент она перестала казаться ребёнком. Лицо осталось юным, лисьи уши всё так же дрожали, но в глазах мелькнула усталость существа, которое прожило куда дольше, чем выглядело.
— Просто если вы будете думать, что он чудовище целиком, — сказала она, — вы не поймёте, почему госпожа Мэй Лин однажды ему поверила.
Имя Мэй Лин снова отозвалось под рёбрами.
Не болью.
Тоской.
— Куда ты меня ведёшь? — спросила я.
— В место, куда вас не велели вести.
— Прекрасно.
— Но если нас поймают, я скажу, что вы меня заставили.
— Врёшь?
— Нет. Это как раз правда.
Мы свернули не к покоям и не к Судебной башне, а в узкий проход за прачечной. Там пахло мокрой тканью, золой и чем-то сладким. Сая открыла низкую дверцу, пропустила меня первой, потом сама юркнула следом.
За дверью оказалась улица.
Не парадная часть Куроаме с фонарями и лакированными крышами, а нижний город: тесный, мокрый, глухой. Дома здесь лепились друг к другу, как люди в очереди за последним шансом. Фонари горели не красным, а тёплым жёлтым светом. Вода стекала с крыш прямо на мостовую. Где-то плакал ребёнок. Где-то смеялись слишком громко.
Я плотнее запахнула серый халат поверенного.
— Нам можно выходить?
— Нет.
— Ясно.
— Но у вас статус.
— Ты же говорила, статус — это мишень.
— Да. Но иногда по мишеням боятся стрелять без приказа.
Логика была сомнительной, но в этом мире сомнительным было всё, включая архитектуру.
Мы прошли через рынок, где продавали вещи, от которых у нормального человека начиналась бы мигрень: свечи из чужого сна, пуговицы для пришивания памяти, маленькие баночки с детским смехом, завернутые в ткань имена. Сая старалась идти быстро, но у одной лавки всё-таки остановилась.
На прилавке лежали лисьи маски.
Белые, красные, золотые. Некоторые улыбались. Некоторые плакали. Одна была почти такой же, как та, что я нашла в шкатулке Мэй Лин: маленькая, с трещиной на лбу.
Сая смотрела на неё, не моргая.
— Твоя? — спросила я тихо.
Она вздрогнула.
— Нет.
Пауза.
— Была.
Я не стала спрашивать дальше. Иногда вопрос — это нож. Можно резать правду, а можно человека.
Дом тёплых свечей стоял в конце переулка.
Никакой вывески. Только низкая дверь и три жёлтые свечи в окне. Пламя у них не дрожало от ветра и не гасло от дождя. Оно горело ровно, упрямо, почти по-человечески.
Сая постучала: два раза быстро, один медленно, потом ещё один — едва слышно.
Дверь открыла женщина с седыми волосами и глазами цвета старого янтаря. Она была человеком. Я поняла это сразу — не потому, что выглядела привычно, а потому что рядом с ней мир будто перестал кривляться.
— Сая, — сказала женщина. — Ты не должна была приходить днём.
— Я привела её.
Женщина посмотрела на меня.
Её взгляд скользнул по лицу Мэй Лин, по браслету, по серому халату поверенного. На секунду в нём мелькнул страх. Потом — узнавание. Потом — что-то более сложное.
— Войдите, — сказала она.
Внутри было тепло.
Такое простое, почти забытое тепло, что у меня защипало глаза. Не магическое, не церемониальное, не тревожное. Печное. Человеческое. Пахло супом, воском, влажной шерстью и лекарственными травами.
В первой комнате сидели люди.
И не только люди.
Женщина без отражения держала на руках спящего мальчика с маленькими рогами. Старик с перевязанными глазами перебирал чётки из деревянных бусин, но каждая бусина тихо называла имя. Девушка лет шестнадцати прятала руки в рукавах; когда рукав соскользнул, я увидела, что на месте пальцев у неё тянутся тонкие бумажные полоски с брачными символами. В углу сидел мужчина, у которого не было тени. Он смотрел в пол так, будто ждал, что она вернётся.
Никто не говорил громко.
Все посмотрели на меня.
И почти все испугались.
— Они знают это лицо, — сказала я.
Седая женщина закрыла дверь.
— Здесь многие знают лицо Мэй Лин.
— Как?
Сая опустила голову.
Женщина ответила вместо неё:
— Она приводила сюда тех, кого не мог принять закон.
Я медленно повернулась.
— Мэй Лин?
— Да.
— Предательница Мэй Лин? Та самая, которая якобы разрушила печать, обманула Кагэро и сбежала?
— Люди редко становятся предателями для всех сразу, госпожа поверенный. Обычно сначала они перестают быть удобными для кого-то одного.
Эта женщина мне сразу понравилась.
И насторожила.
— Кто вы?
— Нари. Домовая смотрительница. Когда-то — жена по долговому договору. Теперь — хозяйка этого дома, пока он нужен.
— Дом тёплых свечей, — сказала я.
Она кивнула.
— Убежище?
— Нет.
— Почему?
— Убежища незаконны. А мы — дом временного ожидания для лиц, чьи договоры находятся в состоянии проверки, утраты, сомнения или моральной невозможности исполнения.
Я невольно улыбнулась.
— Звучит как формулировка, написанная юристом, который очень хотел обойти запрет.
Нари впервые улыбнулась в ответ.
— Её написала Мэй Лин.
Сая тихо шмыгнула носом.
Я посмотрела на людей в комнате.
— Они все связаны браками?
— Браками, долгами, именами, посмертными обещаниями. У Ночного Двора много способов не называть цепь цепью.
Мужчина без тени вдруг поднял голову.
— Вы вернёте её? — спросил он.
Голос у него был слабый, почти пустой.
— Кого?
— Мою тень. Они сказали, жена имела право забрать её после развода. Она обещала вернуть, если я извинюсь правильно.
— А как правильно?
Он растерянно моргнул.
— Я забыл.
Девушка с бумажными пальцами тихо заплакала. Женщина с ребёнком отвернулась. Сая стояла рядом со мнойбелая как мел.
И я вдруг поняла, зачем она привела меня сюда.
Не ради Кагэро.
Не ради Мэй Лин.
Ради того, чтобы я перестала воспринимать Брачный отдел как головоломку.
Каждое дело — это не красивая юридическая загадка. Не возможность блеснуть логикой. Не ступенька к моему собственному разводу.
За каждым договором стоял кто-то, кто не мог уйти.
Кто-то, чьё молчание признали согласием.
Кто-то, чьё имя стало залогом.
Кто-то, чью тень забрали как алименты.
— Кто финансирует дом? — спросила я.
Нари посмотрела на Саю.
Та зажмурилась.
— Пожертвования, — сказала Нари.
— Чьи?
— Разные.
— Нари.
Она вздохнула.
— Вы действительно говорите как Мэй Лин.
— Не надо.
— Простите.
Она провела нас в маленькую комнату за кухней. Там стоял стол, шкаф с лекарствами и металлический ящик, закрытый на три замка. Нари достала из-за пазухи ключ, открыла первый замок, потом второй. Третий открылся сам, узнав её кровь: она уколола палец о маленький шип.
В ящике лежали книги.
Не магические. Обычные учётные книги. Перевязанные тёмной лентой.
— Дом должен отчитываться, — сказала Нари. — Даже если его не существует.
