Полная версия
Алиса стиснула пальцы.
— И что сказал ваш сын?
— Он ничего не говорит с чужими.
— Возможно, потому что чужие приходят к нему уже испуганными.
— А вы не испуганы?
Алиса посмотрела на портрет княгини, на пустой прибор, на холодный камин, на мужчину, который говорил о собственных детях так, будто каждое слово давалось ему через лёд.
— Испугана.
Это признание, кажется, удивило его больше любой дерзости.
— Но не ими, — добавила она.
— Кем же?
— Всеми взрослыми вокруг них.
Рэйнар молчал.
Где-то далеко в замке хлопнула дверь. Потом ещё одна. По коридору пробежал сквозняк, и пламя свечей склонилось в одну сторону.
Князь отвернулся первым.
— Завтра утром леди Берта приведёт вас в детскую галерею. До тех пор оставайтесь в своих комнатах.
— Я могу спросить одну вещь?
— Вы всё равно спросите.
— Что любят Эйран и Мира?
Он замер у двери.
Плечи его оставались прямыми, но тишина вокруг изменилась.
— Это не имеет значения.
— Для них имеет.
— Госпожа Вейр.
— Я не спрашиваю о тайнах рода. Не спрашиваю о Совете. Не спрашиваю о башне. Я спрашиваю, что любят ваши дети.
Он стоял спиной к ней так долго, что Алиса уже решила: ответа не будет.
Потом Рэйнар сказал:
— Мира любила стеклянных птиц.
Любила.
Прошедшее время.
Алиса не перебила.
— У неё была целая стая на подоконнике, — продолжил он глухо. — Синие, белые, прозрачные. Она говорила, что они поют, когда падает снег.
— А Эйран?
Пауза стала длиннее.
— Карты.
— Географические?
— Любые. Он рисовал коридоры, башни, дороги, которых не было на настоящих картах. Говорил, что однажды найдёт путь туда, где зима заканчивается.
Алиса проглотила ком в горле.
— Спасибо.
Князь повернул голову. Не полностью — только на четверть.
— Не благодарите меня за воспоминания, госпожа Вейр. В этом доме они редко приносят пользу.
Он ушёл.
Дверь закрылась без стука, но Алиса всё равно вздрогнула.
Ужин остался нетронутым. Она заставила себя сесть, отломила кусок хлеба, сделала несколько глотков тёплого ягодного напитка и поняла, что больше не сможет. Слишком много чужого навалилось за один вечер: имя, лицо, замок, дети, которых запрещали видеть, князь, который хотел запереть не только их, но и собственную боль.
Когда лакей проводил её обратно, коридоры казались ещё длиннее. В окнах отражались свечи, и в этих отражениях иногда мерещилось движение. То маленькая ладонь за стеклом. То тень на повороте. То край светлого платья.
Алиса не оборачивалась.
Пока не услышала тихий звук.
Не шаг.
Скрип.
Она остановилась.
Лакей впереди тоже замер, но не повернулся.
— Что это?
— Замок старый, госпожа.
— Я спросила не про замок.
Он побледнел.
— Лучше идти.
Скрип повторился. Тоньше. Ближе.
Как будто кто-то медленно качал дверь туда-сюда.
Алиса посмотрела в боковой коридор.
Там, за аркой, начиналась галерея, освещённая редкими настенными лампами. В самом конце виднелась высокая двустворчатая дверь с серебряным замком. На створках были вырезаны волки и ветви. У порога лежала полоска инея.
Детское крыло.
Она сделала шаг.
Лакей почти в ужасе прошептал:
— Госпожа Вейр.
Алиса остановилась.
Разум подсказывал: не сейчас. Она не знает правил, не знает людей, не знает, что здесь считают проступком. Первый же вечер — не время ломиться к детям, которых ей ещё не доверили.
Но сердце уже запомнило босой след на лестнице.
— Кто там? — спросила она негромко.
Коридор ответил тишиной.
Потом за дверью что-то тихо стукнуло.
Один раз.
Второй.
Третий.
Не случайно.
Лакей отступил.
— Я позову леди Берту.
— Не нужно.
— Но…
— Проводите меня в комнату.
Он выдохнул с таким облегчением, будто она только что сняла с его плеч смертный приговор.
Алиса пошла дальше. Медленно. Не потому, что сомневалась, а потому что чувствовала: за той дверью слушают.
И если она сейчас бросится туда, как спасительница из дешёвой сказки, дети испугаются.
Если уйдёт совсем — решат, что она такая же, как прежние.
У самой арки Алиса остановилась на мгновение и, не поворачивая головы, сказала спокойно:
— Завтра я приду.
Лакей вздрогнул.
За серебряной дверью было тихо.
Но когда Алиса дошла до своей комнаты, она заметила на рукаве маленькую снежинку.
Она не таяла.
Комната встретила холодом и полумраком. В камине горели угли, но тепла почти не было. Марта успела приготовить ночную сорочку, поставить у кровати свечу и оставить на столе тонкую стопку чистой бумаги. Видимо, гувернанткам полагалось вести записи.
Алиса сняла чужое платье, переоделась, заплела волосы кое-как, потому что пальцы всё ещё не привыкли к их длине. Потом подошла к зеркалу.
Алисандра Вейр смотрела на неё устало.
— Ну что, — тихо сказала Алиса своему отражению. — Поздравляю. Ты опять выбрала самый сложный класс.
Отражение не улыбнулось.
За стеной что-то прошептало.
Алиса замерла.
Сначала ей показалось, что это ветер. Он бился в оконную раму, забирался в щели, шуршал где-то под полом. Но потом звук повторился — тонкий, детский, почти прозрачный.
Она подошла к стене.
В комнате была ещё одна дверь, которую она раньше приняла за дверцу шкафа. Узкая, тёмная, с замочной скважиной, закрытой изнутри металлической пластиной. Алиса провела пальцами по дереву. Холодное.
За дверью кто-то дышал.
Очень тихо.
— Мира? — прошептала Алиса.
Дыхание оборвалось.
Она не знала, почему назвала именно это имя. Может, потому что девочка младше. Может, потому что стеклянные птицы почему-то задели сильнее карт. А может, потому что за дверью стоял не один ребёнок, и один из них испугался за другого.
— Я не войду, — сказала Алиса так же тихо. — Не буду открывать. Просто… я здесь.
Долгая пауза.
Потом совсем рядом с дверью прозвучал шёпот:
— Она услышала.
Второй голос, ниже и осторожнее, ответил:
— Нельзя.
— Но она сказала, что придёт.
— Все говорят.
Алиса прижала ладонь к двери, но не постучала.
С той стороны дерево тоже едва слышно скрипнуло, будто кто-то коснулся его пальцами.
Детский шёпот стал ещё тише.
— Она не такая, как прежние.
Пауза.
И затем:
— Она нас слышит.
Дети, которых прячут от света
— Она нас слышит.
Алиса не ответила сразу.
Иногда взрослым кажется, что если ребёнок первым потянулся к разговору, надо тут же ухватиться за эту тонкую ниточку обеими руками, начать спрашивать, успокаивать, обещать, объяснять. На самом деле чаще всего в такой миг нужно только не спугнуть. Не навалиться своим страхом. Не превратить едва приоткрытую дверь в допрос.
Она стояла босыми ступнями на холодном полу, в ночной сорочке, с ладонью на тёмном дереве потайной двери, и чувствовала, как с той стороны тоже кто-то почти не дышит.
Двое.
Маленькое частое дыхание — ближе к полу. Второе — тише, сдержаннее, будто мальчик заставлял себя быть старше, чем положено в семь лет.
— Слышу, — сказала Алиса наконец. — Но не стану заставлять вас говорить.
За дверью стало так тихо, что она услышала, как в камине осыпался уголёк.
Потом девочка прошептала:
— А если мы сами скажем?
— Тогда я послушаю.
— А если мы скажем плохое?
— Плохое тоже можно сказать.
Мальчик резко втянул воздух.
— Нельзя.
Одно слово. Глухое, напряжённое. Не капризное. Не упрямое. Выученное.
Алиса медленно опустилась на ковёр у двери. Не вплотную — оставила расстояние, чтобы дети не почувствовали, будто их прижимают к замку. Дерево было старое, с тонкими трещинами, и от него тянуло морозом. Не обычным ночным холодом, а тем самым северным холодом, который здесь, казалось, умел слушать.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда ничего плохого. Можно начать с простого.
— С какого? — спросила Мира.
— Например, я не знаю, как здесь правильно желают спокойной ночи.
Девочка молчала, но Алисе показалось, что она чуть придвинулась ближе.
— Спокойных снегов, — ответила Мира.
— Спокойных снегов, — повторила Алиса. — Красиво.
— Только детям так говорят.
— Значит, мне повезло узнать детское слово.
— Вы не ребёнок.
— Нет.
— И не наша.
Мальчик произнёс это так тихо, что Алиса скорее угадала по движению воздуха, чем услышала.
Она не стала спорить. Нельзя становиться «своей» по собственному заявлению. Это право выдавали те, кто боялся поверить.
— Пока нет, — сказала она.
За дверью снова стало тихо.
Потом Мира спросила:
— Вы завтра правда придёте?
— Да.
— Даже если леди Берта не велит?
Вот теперь Алиса поняла, насколько внимательно дети слушали вечером. Может быть, не только у серебряной двери. Может быть, весь замок был пронизан ходами, щелями, тайными коридорами, через которые детское одиночество выбиралось наружу, когда сами дети не могли.
— Я постараюсь прийти так, чтобы не нарушить правила с первого утра, — сказала Алиса.
— Значит, не придёте, — мрачно сказал Эйран.
— Значит, сначала попробую законный путь. Если он окажется глупым, буду думать дальше.
Это был риск. Но Мира вдруг тихо хихикнула.
Смех вышел странным — не радостным, а удивлённым, будто девочка сама забыла, как он звучит.
— Она сказала «глупым», — прошептала она брату.
— Я слышал.
— А ты говорил, она будет шипеть.
— Я не говорил.
— Говорил. Ты сказал, все новые шипят, когда боятся.
— Это не значит, что она не будет.
Алиса позволила себе маленькую улыбку. Не вслух, не в голос. Просто уголки губ чуть дрогнули в полумраке.
— Шипеть я умею плохо, — сказала она. — Обычно это не помогает.
— А что помогает? — спросила Мира.
— Зависит от того, что случилось.
— Если все смотрят?
— Можно смотреть в ответ. Можно уйти. Можно взять за руку того, кто рядом. Можно сделать вид, что тебе нужно срочно поправить ленту, и дать себе время не расплакаться.
— А если ругают?
— Сначала понять, за дело или просто потому, что взрослым страшно.
Эйран за дверью едва слышно шевельнулся.
— Взрослым не бывает страшно.
— Бывает, — сказала Алиса. — Просто многие прячут это так неуклюже, что начинают пугать других.
Молчание после её слов стало другим. Не пустым. Думающим.
Вдруг где-то далеко ударили часы. Один низкий гул прокатился по стенам, потом второй. Полночь. Замок словно на мгновение задержал дыхание вместе с ними.
За дверью Мира зевнула.
— Идите спать, — мягко сказала Алиса.
— Мы не спим, когда новые приходят, — ответил Эйран.
— Почему?
Он не ответил.
Зато Мира прошептала:
— Потому что утром их лица другие.
Алиса почувствовала, как холод поднимается от пола к коленям.
Она не спросила, что значит «другие». Не ночью. Не через дверь. Не тогда, когда дети, возможно, сами не понимали до конца, что видели. Но записала эту фразу внутри так же чётко, как если бы внесла её в тетрадь: утром лица другие.
— Моё лицо утром будет сонным, — сказала она. — И, скорее всего, недовольным, если я совсем не высплюсь. Но оно останется моим.
— Не вашим, — тихо сказал Эйран.
Алиса замерла.
— Что?
— Ничего.
— Эйран…
— Спокойных снегов, госпожа Вейр.
Дерево у её ладони стало ещё холоднее. Потом с той стороны отступили лёгкие шаги. Один ребёнок ушёл сразу. Второй задержался на мгновение, будто хотел сказать что-то ещё, но передумал.
Алиса сидела у двери, пока в коридоре за стеной не стих последний шорох.
Только потом поднялась.
До рассвета она спала урывками. Сон то проваливался в белую пустоту, то выбрасывал её в комнату с чёрными стенами и синим камнем на пальце. Один раз ей приснилось зеркало, замёрзшее изнутри. В глубине зеркала стояла девочка с прозрачной птицей в руках и спрашивала: «А если птица поёт только перед бедой, её всё равно можно любить?»
Алиса проснулась до стука в дверь.
За окном серело. Не светало по-настоящему, просто тьма стала менее плотной. Ветер стих, и замок без него казался ещё более настороженным.
Она встала, умылась ледяной водой из кувшина, оделась в самое простое тёмно-синее платье из саквояжа. Платье сидело на чужом теле непривычно хорошо, словно Алисандра Вейр тщательно подбирала вещи для женщины, которой предстояло производить впечатление не красотой, а сдержанностью. Алиса заплела волосы в низкую косу и закрепила её шпильками. В зеркале появилась та же незнакомка, но теперь в её лице было меньше растерянности.
— Не подведи меня, госпожа Вейр, — тихо сказала Алиса отражению. — Кем бы ты ни была.
В дверь постучали.
Марта вошла с подносом и тёплым серым платком на руке. Взгляд у неё был бледный, недосыпавший.
— Доброе утро, госпожа.
— Спокойных снегов, — сказала Алиса.
Поднос едва не качнулся в руках служанки.
— Кто вам это сказал?
— Случайно услышала.
Марта быстро поставила поднос на стол.
— Здесь случайно слышат только те, кого замок сам подводит к щели.
— Замок у вас самостоятельный?
Служанка оглянулась на дверь.
— Не говорите так при леди Берте.
— Она решит, что я легкомысленная?
— Она решит, что вы начали слушать.
Алиса взяла с подноса кусок ржаной лепёшки, но есть не стала.
— А это опасно?
Марта не ответила. Подошла к камину, поправила угли железной кочергой и только потом сказала:
— Для тех, кто слышит детей, да.
Вот и ещё один камешек в общую картину.
— Леди Берта придёт за мной?
— Через четверть часа.
— А князь?
— Его светлость уехал к северным воротам с рассвета. Ночью замёрзла внешняя цепь.
— Цепь?
Марта запоздало поняла, что сказала лишнее, и замкнулась.
— Слуги говорят слишком много, когда не выспались.
— Я никому не передам.
— Дело не в вас. Здесь стены не хуже людей.
Алиса посмотрела на узкую дверь, за которой ночью слышала детей.
— Марта, скажите мне одну вещь. Только одну. В детском крыле есть зеркало?
Служанка обернулась резко.
— Почему вы спрашиваете?
— Значит, есть.
— В старой игровой. Его приказали закрыть тканью, но княжна всё равно с ним говорит.
— С кем говорит?
— С зеркалом, госпожа.
— Не с отражением?
Марта побледнела.
— Не знаю. Я не смотрю.
— Потому что боитесь увидеть что-то?
— Потому что один раз увидела себя старой.
Она сказала это почти беззвучно и тут же прижала пальцы к губам, будто фраза вырвалась сама.
Алиса не стала расспрашивать. Видно было: ещё один вопрос — и Марта либо убежит, либо пожалеет, что вообще вошла.
— Спасибо.
Служанка взглянула на неё с упрёком и тревогой.
— Не благодарите за такое.
— За правду можно.
— В этом доме правда не подарок.
— Иногда всё равно лучше, чем тишина.
Марта хотела что-то ответить, но в коридоре послышались шаги. Ровные. Сухие. Безошибочно принадлежащие человеку, который привык, что перед ним открывают двери до того, как он поднимет руку.
Леди Берта вошла без улыбки.
— Госпожа Вейр. Вы готовы?
— Да.
Управляющая скользнула взглядом по её платью, косе, лицу. Остановилась на чашке, к которой Алиса не притронулась.
— Завтракать следует до встречи с детьми.
— Я поем после.
— После первой встречи аппетит обычно пропадает.
— Тогда тем более не стоит торопиться.
Марта опустила глаза, но Алиса заметила, как у неё дрогнули губы.
Леди Берта не оценила.
— Его светлость приказал допустить вас в детскую галерею на час. Под моим присмотром. Без прогулок, без посторонних разговоров, без открытых окон, без прикосновений к запечатанным дверям.
— Я могу разговаривать с детьми?
— Если они заговорят первыми.
— А если нет?
— Тогда будете молчать.
— Прекрасный метод воспитания.
— Это не воспитание. Это сохранение порядка.
Алиса подняла с кресла серый платок, который принесла Марта, и накинула его на плечи.
— В таком случае покажите мне порядок.
Леди Берта задержала на ней взгляд, словно пыталась понять, из чего сделана эта новая гувернантка: из глупости, упрямства или чего-то более неудобного.
Потом развернулась.
Детское крыло при утреннем свете выглядело не менее мрачно, чем ночью. Серебряная дверь стояла в конце галереи, тяжёлая и красивая. На створках волки тянули морды к ветвям родового дерева, а между ветвями были вырезаны маленькие птицы. Алиса заметила это только теперь. Птицы — прозрачные, если бы камень мог быть прозрачным. Наверное, их когда-то покрывали светлой эмалью, но время стёрло почти всё.
У двери стояли двое стражников.
Один совсем молодой, с испуганными ресницами, второй старше, с длинным шрамом у подбородка. При появлении леди Берты они распрямились.
— Ночью? — спросила управляющая.
Старший стражник бросил быстрый взгляд на Алису.
— Без происшествий, миледи.
— Мне нужен ответ, а не удобная фраза.
— Княжна не покидала комнату. Наследник был в галерее до второго колокола, потом вернулся сам.
— Почему не доложили?
Стражник сжал челюсть.
— Его светлость приказал не тревожить детей, если они не выходят за серебряную черту.
Леди Берта поджала губы, но спорить не стала.
Алиса посмотрела вниз. На полу перед дверью действительно была тонкая серебряная линия, вплавленная в камень. Не просто украшение. Граница. Слишком красивая для решётки и слишком холодная для порога.
— Они не могут выйти? — спросила Алиса.
— Могут, — сказала леди Берта. — Если им разрешат.
— Кто?
— Дом.
Ответ прозвучал так, будто речь шла о живом существе.
Берта достала из связки длинный ключ. Он был не металлический, а белый, костяной на вид, с узором из переплетённых снежинок. Когда ключ вошёл в замок, дверь тихо вздохнула.
Алиса не вздрогнула. Почти.
За серебряной дверью оказалось теплее, чем она ожидала. Не уютно, но не ледяно. Длинная галерея с окнами на внутренний двор, несколько дверей по обе стороны, ковёр с выцветшими зверями, низкие шкафы с игрушками, длинный стол у стены. На столе лежали деревянные кубики, перья, листы плотной бумаги, коробка с мелками. Всё было расставлено аккуратно, но не по-детски. Так убирают в комнате, где игрушки служат доказательством заботы, а не поводом для игры.
У дальнего окна сидел мальчик.
Алиса узнала его сразу, хотя видела только портрет младенца и слышала несколько слов через дверь. Эйран был худой, темноволосый, в тёмной рубашке с высоким воротом. Сидел очень прямо, почти неподвижно. Перед ним лежал лист. В руке — угольный мелок. Он не поднял головы, когда они вошли.
На листе вырастала башня.
Чёрная, узкая, с окнами, похожими на пустые глаза. Вокруг башни мальчик нарисовал небо, исчерченное белыми линиями. Но самые страшные линии были не в небе, а внизу: они тянулись от башни к маленьким фигуркам людей, как цепи.
У зеркала стояла девочка.
Мира была меньше, чем Алиса ожидала. В белом платьице с синими лентами она казалась почти прозрачной на фоне замёрзшего стекла. Кудри спадали на плечи беспорядочно, будто их расчесали утром чужие руки и тут же сдались. Девочка прижимала к груди стеклянную птицу без одного крыла.
Зеркало перед ней было закрыто тонкой серой тканью.
И всё равно Мира смотрела именно туда, где под тканью должно было быть отражение.
— Нет, — сказала девочка тихо.
Алиса остановилась у порога.
Леди Берта раздражённо выдохнула.
— Княжна, с вами пришла новая гувернантка. Следует повернуться и поприветствовать её.
— Нет, — повторила Мира, но уже не управляющей.
Она говорила с зеркалом.
Алиса видела это по наклону головы, по напряжённым плечам, по тому, как маленькие пальцы сжимали стеклянную птицу.
— Мира, — сказала леди Берта холоднее.
Девочка вдруг засмеялась.
Тонко. Пусто. Не потому, что ей было весело, а потому что смех спасал от чего-то другого. Ткань на зеркале чуть дрогнула, хотя окна были закрыты.
Молодой стражник за спиной Алисы шумно сглотнул.
Эйран перестал рисовать.
Алиса сделала один шаг вперёд.
— Доброе утро, — сказала она.
Мира не повернулась.
— Она говорит, вы уйдёте.
— Кто? — спросила Алиса.
Леди Берта резко сказала:
— Княжна фантазирует. Не поддерживайте.
Алиса не посмотрела на управляющую. Она смотрела на девочку — точнее, на её спину. Важно было не требовать глаз. Вчера ей велели не смотреть детям в глаза. Сегодня она сама решила: сначала не заставлять их смотреть в её.
— Возможно, уйду, — сказала Алиса. — Люди вообще часто куда-нибудь уходят. Вопрос в том, возвращаются ли они потом.
Мира перестала смеяться.
— Вы вернётесь?
— Если обещала, то да.
Эйран поднял голову.
Глаза у него были серо-синие. Слишком серьёзные для семи лет. Не мёртвые, как говорила предыдущая гувернантка. Уставшие. Недоверчивые. Взрослые не в смысле мудрости, а в смысле раннего знания: если поверить не тому человеку, будет больно.
Алиса выдержала его взгляд не как вызов, а как встречу. Не стала улыбаться слишком широко. Не сказала «здравствуй, хороший». Дети, которых боятся, обычно не верят сладким словам.
— Ты Эйран, — сказала она. — Я Алиса.
Леди Берта кашлянула.
— Госпожа Алисандра Вейр.
— Алисандра — для документов, — спокойно сказала Алиса. — Алиса короче. Если его светлость не возражает, детям удобнее короткое имя.
— Его светлость не давал такого разрешения.
— Тогда можете записать это в перечень моих утренних проступков.
На лице Эйрана ничего не изменилось. Но кончик угольного мелка в его пальцах дрогнул.
Мира медленно повернулась.
Алиса впервые увидела её лицо.
Большие светлые глаза. Острый подбородок. Бледные губы. На щеке — отпечаток складки от подушки. Совсем маленькая девочка, которую пытались превратить то ли в знамение беды, то ли в удобную тень.
— Вы правда не шипите, — сказала Мира.
Леди Берта застыла.
Алиса почувствовала, как в галерее сгущается чужое внимание. Стражники, управляющая, даже старый дом — все будто ждали, станет ли она отрицать ночной разговор.
— С утра особенно, — ответила Алиса. — Я ещё не успела рассердиться.
Мира моргнула.
Эйран очень тихо сказал:
— Она слышала.
— Слышала, — подтвердила Алиса. — Но секреты через двери я не рассказываю.
Леди Берта шагнула ближе.
— Госпожа Вейр, напомню: вы здесь под присмотром.
— Я помню.
— Тогда начните занятие.
— С чего обычно начинаются ваши занятия?
— С чтения родовой хроники, повторения правил поведения и упражнений в неподвижности.
Алиса повернулась к ней медленно.
— В неподвижности?
— Наследник и княжна должны уметь сидеть спокойно на Совете.
— Им семь и пять.
— Поэтому начинать следовало раньше.
— Начинать следовало с завтрака, движения и нормального разговора.
Управляющая скрестила руки.
— Вы в этом доме меньше суток.
— Да. Поэтому пока спрашиваю, а не меняю всё без предупреждения.
— Вы уже пытаетесь.
Алиса посмотрела на детей.
Эйран снова склонился над рисунком, но теперь не рисовал. Мира стояла с птицей у груди и слушала каждое слово. Не смысл даже — тон. Для таких детей спор взрослых всегда был не спором, а предвестием того, кого накажут потом.
Алиса смягчила голос.
— Я проведу первое занятие здесь. Без окон, без прогулок, без нарушения ваших главных правил. Но не с упражнений в неподвижности.
— И что же вы намерены делать?
— Знакомиться.
— С детьми княжеского рода знакомятся по протоколу.
— А с напуганными детьми — по-человечески.
Леди Берта так сжала ключи, что они звякнули.
— Час, госпожа Вейр. У вас час.
— Благодарю.
— Не благодарите раньше времени.
Управляющая отошла к двери, но не вышла. Стражники остались за порогом. Серебряная линия блестела за их сапогами как напоминание: у этой комнаты есть границы.
Алиса сняла платок и положила его на спинку стула. Не у стола, где сидел Эйран, и не у зеркала, где стояла Мира. Посередине. Потом подошла к низкому шкафу с игрушками и присела перед ним.
— Можно?
Эйран нахмурился.
— Что?
— Открыть шкаф.
— Вы спрашиваете нас?
— Шкаф в вашей комнате. Значит, да.
Мира посмотрела на брата.
Эйран пожал плечом, но небрежность вышла слишком старательной.
— Он не заперт.
— Это не одно и то же.
Алиса открыла створку. Внутри лежали деревянные звери, несколько кукол, коробка с каменными фигурками, ленты, маленький барабан, набор резных букв. Всё чистое. Всё холодное на вид. Игрушки, которыми давно пользовались под надзором.
