Полная версия
Нежеланная у северных ворот
Алиса очнулась оттого, что кто-то за стеной кареты сказал:
— Если новая гувернантка умрёт до Совета, виноватым сделают конюха. А мне ещё детей кормить.
Второй голос, женский и сиплый от холода, ответил негромко:
— Не умрёт. Такие, как она, долго держатся. Их не совесть греет, а расчёт.
Карета качнулась, колёса хрустнули по насту, и Алиса резко открыла глаза.
Сначала она увидела потолок — низкий, обитый потемневшей кожей, с медными заклёпками по углам. Потом — меховую накидку на своих коленях. Чужие тонкие пальцы, стиснувшие край этой накидки так крепко, что побелели костяшки. На пальцах блеснуло кольцо с синим камнем, холодным, как кусочек зимнего неба.
Не её кольцо.
Не её руки.
И уж точно не её карета.
Алиса попыталась вдохнуть глубже, но воздух обжёг грудь ледяной сыростью. За узким оконцем металась белая мгла. Ветер бился о дверцу, будто хотел сорвать её с петель и вытащить наружу всё живое.
Она сидела одна. Напротив — пустая лавка, на ней кожаный саквояж, перевязанный серой лентой. Рядом лежала папка из плотного пергамента. На верхнем листе крупным наклонным почерком было выведено:
Алисандра Вейр. Гувернантка. Допущена к службе в Северном княжеском доме до решения Совета рода.
Алиса прочитала раз.
Потом второй.
На третий раз буквы не стали ни понятнее, ни добрее.
— Алисандра, значит, — прошептала она, и собственный голос показался ей чужим: ниже, мягче, с лёгкой хрипотцой.
Карета остановилась так резко, что Алиса едва не ударилась плечом о стенку. Снаружи фыркнули лошади. Цепи упряжи звякнули протяжно, почти жалобно.
— Приехали, госпожа Вейр! — крикнул кто-то. — Северные ворота!
Госпожа Вейр.
Алиса закрыла глаза на мгновение. Только на одно. Внутри всё ещё пыталось удержаться за прежнюю жизнь — за тёплый подъезд, мокрый снег на асфальте, спешку, ключи в кармане, недописанное сообщение, свет фонаря, отражённый в чёрной луже.
Потом — белая пустота.
И вот теперь это.
Она не закричала. Не бросилась на дверцу. Не стала требовать объяснений у чужих людей в чужом мире, где за окном вместо дороги чернели зубцы стен, а над ними висел замок, похожий не на здание, а на приговор.
Сначала надо понять, где ты.
Потом — кто рядом.
Потом — чего от тебя ждут.
Это правило работало с испуганными детьми. Возможно, с новым миром оно тоже сработает.
Дверца распахнулась. Внутрь ворвался снег.
На пороге стоял мужчина в дорожном тулупе, с красным от мороза лицом и виноватыми глазами. Он протянул руку, но тут же отдёрнул, словно вспомнил, что прикасаться к гувернантке княжеского дома может оказаться опаснее, чем к раскалённому железу.
— Осторожнее, госпожа.
Алиса ступила на подножку.
И замерла.
Снежный замок стоял на скале.
Не белый, как она ожидала, а тёмный, почти чёрный, с прожилками льда на стенах. Высокие башни поднимались в мутное небо, и ветер тянул между ними протяжный вой, будто где-то наверху плакала огромная невидимая птица. У ворот горели синие огни. Не факелы — холодное пламя в каменных чашах. Оно не давало тепла, только подчёркивало, как глубоко здесь укоренилась зима.
По обе стороны ворот стояли стражники в серых плащах. Лица неподвижные. Взгляды — на Алису, но без любопытства. Скорее с осторожностью. Так смотрят на вещь, которую привезли по приказу, но никто не рад, что она теперь будет храниться в доме.
— Быстрее, — сказала женщина у ворот. — Здесь не место для долгих поклонов.
Она была высокая, сухая, в чёрном платье без единой лишней складки. Седые волосы убраны под тёмный чепец. На поясе — связка ключей. В её лице не было возраста, только порядок. Такой порядок, который не просит согласия.
Алиса сразу поняла: управляющая.
— Леди Берта? — осторожно спросила она, надеясь, что имя всплывёт из какого-нибудь документа в папке.
Женщина чуть приподняла бровь.
— Значит, память при вас. Уже хорошо.
Вот как.
Значит, настоящая Алисандра Вейр должна была знать эту женщину. Или хотя бы ждать встречи с ней.
Алиса опустила взгляд, будто поправляла мех на плечах.
— Дорога была долгой.
— Здесь все дороги долгие, госпожа Вейр. Особенно те, что ведут в этот дом.
Леди Берта развернулась и пошла первой. Алисе пришлось следовать за ней через ворота.
Как только она пересекла линию между двумя каменными столбами, в воздухе что-то дрогнуло. Не звук, не ветер, не тень. Скорее чувство, будто невидимая холодная ладонь провела по лицу, проверяя: своя или чужая.
Синие огни на миг стали ярче.
Стражники переглянулись.
Леди Берта остановилась, но не обернулась.
— Идите, госпожа Вейр.
Алиса пошла.
Внутренний двор оказался огромным и пустым. Снег лежал ровными пластами, нигде не тронутый детскими следами, собачьими лапами или суетой слуг. Только прямая дорожка от ворот к парадной лестнице была очищена до тёмного камня. По краям дорожки стояли статуи волков, вытесанные так искусно, что казалось: стоит моргнуть, и каменные морды повернутся вслед.
Один волк был повреждён. У него не хватало уха, а на груди виднелась трещина в форме молнии.
Алиса непроизвольно задержала взгляд.
— Не советую интересоваться тем, что вас не касается, — бросила леди Берта, не замедляя шага.
— Я ещё не поняла, что меня касается.
— Дети.
Это слово прозвучало здесь слишком резко.
Не тепло. Не тревожно.
Как приговор.
У парадной лестницы их ждали ещё двое слуг: молодой лакей с опущенными глазами и женщина средних лет в сером фартуке. У женщины дрожали руки, хотя она стояла в меховой накидке. Когда Алиса приблизилась, служанка перекрестила пальцы странным знаком — быстро, почти незаметно.
Леди Берта заметила.
— Марта.
Служанка побледнела.
— Простите, миледи.
— Госпожа Вейр не привидение.
— Да, миледи.
— И не спасительница.
Марта опустила голову ещё ниже.
Алиса сделала вид, что не услышала последней фразы. Иногда лучший способ получить больше информации — не показать, что ты уже что-то заметил.
Внутри замок пах камнем, воском и морозом. Не тем уютным морозом, который остаётся на варежках после прогулки, а старым, въевшимся холодом. Он жил в стенах, в ступенях, в гобеленах, в длинных коридорах, где каждое движение отзывалось глухим эхом.
Леди Берта вела Алису через главный холл. Над лестницей висел огромный портрет мужчины в серебряных доспехах. Его глаза были выцветшими, почти белыми. На руках он держал младенца, завёрнутого в мех.
Под портретом — девиз, вырезанный на камне:
Север помнит тех, кто держит клятву.
Алиса прочитала и ощутила странный укол под рёбрами. Не страх. Скорее предупреждение.
— Ваши комнаты во втором крыле, — сказала леди Берта. — Классная зала рядом с детской галереей. В западное крыло без разрешения не входить. В башню княгини не подниматься. В родовую часовню не спускаться. У северных дверей после заката не задерживаться.
— Впечатляющий список для человека, который приехал учить детей.
Леди Берта наконец остановилась и посмотрела на неё прямо.
Глаза у управляющей были светло-серые, острые. Они не изучали — взвешивали.
— Вы приехали не учить, госпожа Вейр.
Алиса молчала.
— Вас наняли, чтобы дети князя не сорвали Совет рода. Чтобы они были чисто одеты, молчаливы, спокойны и не появлялись там, где их появление может вызвать вопросы. Вы будете следить, чтобы они ели, спали, сидели в отведённых комнатах и не пугали гостей.
— Не пугали? — тихо повторила Алиса.
Леди Берта сжала губы.
— Совет через восемь дней. Если всё пройдёт благополучно, вы получите расчёт и покинете замок.
— А если нет?
Управляющая посмотрела в сторону длинного коридора, уходящего вправо. Там не было ни слуг, ни света, только ряд закрытых дверей и тёмные портреты на стенах.
— Тогда никто не будет думать о вашей плате.
В коридоре что-то звякнуло.
Марта, шедшая позади с саквояжем, вздрогнула так сильно, что чуть не выронила его.
Алиса обернулась.
— Там дети?
— Дети находятся в безопасном крыле.
— Для кого безопасном?
Леди Берта не ответила сразу. В этом молчании было больше, чем в любой фразе.
— Вы задаёте много вопросов для женщины, которой нечего доказывать.
— А мне нечего доказывать?
— Это станет ясно после первой встречи с князем.
Они поднялись по широкой лестнице. Под ногами лежала ковровая дорожка с узором из серебряных ветвей. Алиса провела пальцами по перилам — камень оказался ледяным. Не холодным от зимы, а словно внутри него текла замёрзшая река.
У второго пролёта она заметила маленький след на ковре.
Детская ступня.
Босая.
След был почти незаметен, будто тот, кто бежал здесь, касался пола едва-едва. Узор инея тянулся от него тонкой серебряной прожилкой.
Алиса остановилась.
— Госпожа Вейр, — сухо сказала леди Берта. — Не отставайте.
— Ребёнок ходил босиком.
— В этом доме много старых следов.
— Этот свежий.
Управляющая медленно повернулась.
— В этом доме, — произнесла она тише, — вам будет легче прожить, если вы не станете видеть всё, что попадается на глаза.
Алиса подняла на неё взгляд.
— А детям легче от этого станет?
Впервые на лице леди Берты что-то дрогнуло. Не жалость. Не одобрение. Усталость.
— Детям в этом доме уже давно не бывает легко.
Она пошла дальше.
Комната Алисы оказалась просторной, но неприветливой. Узкая кровать под тяжёлым пологом, письменный стол у окна, камин, в котором едва теплились угли, шкаф, зеркало в резной раме. На столе стоял кувшин с водой, рядом — медный таз. У окна лежал снег, набившийся в щель между рамами, хотя стекло казалось целым.
Марта поставила саквояж на скамью и тут же попятилась.
— Спасибо, — сказала Алиса.
Служанка вскинула глаза. Удивлённо. Почти испуганно.
— Госпожа?
— Спасибо, что принесли.
— Да… конечно, госпожа.
Леди Берта заметила этот короткий обмен и поджала губы.
— Ужин будет подан в малой столовой. До встречи с князем вам лучше привести себя в порядок.
Алиса посмотрела в зеркало.
И не сразу смогла двинуться.
Из глубины старого стекла на неё смотрела незнакомая женщина. Темноволосая, бледная, с тонким лицом и тёмно-синими глазами. Красивая — не мягкой красотой, а тревожной, колкой. На вид около тридцати. Чуть впалые щёки. Губы сжаты так, будто их хозяйка привыкла либо молчать, либо говорить неприятную правду.
Алисандра Вейр.
Гувернантка.
Женщина, о которой в этом замке уже имели мнение.
И это мнение, судя по взглядам, не сулило ничего хорошего.
— У вас есть вопросы? — спросила леди Берта.
Сотня.
Почему я здесь? Где настоящая Алисандра? Что произошло с детьми? Почему их боятся? Кто решил, что гувернантка нужна только до Совета? И почему у меня ощущение, будто этот замок ждал не её, а именно меня?
Вслух Алиса сказала:
— Как зовут детей?
Леди Берта чуть склонила голову.
— Наследник Эйран. Семь лет. Княжна Мира. Пять.
— Что они любят?
Марта у двери тихо втянула воздух.
Управляющая посмотрела на Алису так, словно та спросила не о детских вкусах, а о государственном преступлении.
— Их предпочтения не имеют значения.
— Для меня имеют.
— Для вас должны иметь значение правила.
— Дети без предпочтений — это уже не дети, леди Берта. Это мебель, которую переставляют перед приездом гостей.
В комнате стало тише.
Слишком тише.
Даже огонь в камине будто сжался.
Леди Берта не повысила голос. От этого её слова прозвучали ещё холоднее:
— Ваша предшественница тоже любила говорить о детях так, будто они обычные.
— И где она теперь?
Марта охнула едва слышно.
Леди Берта медленно подошла ближе. От неё пахло снегом и ключами — если у металла, веками отпирающего чужие двери, мог быть запах.
— Слушайте внимательно, госпожа Вейр. Наследник Эйран однажды заморозил все окна в восточной галерее изнутри. Не снаружи, где ветер, а изнутри, где стояли люди. Княжна Мира заставила зеркала в бальном зале показать лица тех, кто давно похоронен в родовом склепе. В ночь смерти княгини оба ребёнка были в башне. После этого три гувернантки уехали до конца месяца. Одна не смогла говорить с детьми. Одна перестала узнавать своё отражение. Третья вышла к воротам босиком и смеялась, пока её не увезли домой.
Алиса слушала, не перебивая.
Страшные истории всегда рассказывают так, чтобы слушатель смотрел не туда.
— А что с ними делали перед тем, как это случалось? — спросила она.
Леди Берта замолчала.
— Что им говорили? Кто был рядом? Их наказывали? Запирали? Пугали Советом? Сравнивали с матерью?
— Вы не понимаете.
— Так объясните.
— Нет. — Управляющая отступила к двери. — Объяснять вам будет князь. А я скажу только одно.
Она задержалась на пороге и впервые за всё время произнесла не приказ, а предупреждение:
— Не смотрите детям в глаза, если хотите прожить дольше недели.
Дверь закрылась.
Марта не ушла сразу. Стояла с опущенной головой, мнала край фартука.
Алиса посмотрела на неё через зеркало.
— Вы тоже так думаете?
— Мне не положено думать, госпожа.
— Удобное правило.
Служанка подняла взгляд. В нём мелькнуло что-то почти живое.
— Не здесь.
— А где положено?
— Там, где за мысли не лишаются места.
Алиса медленно повернулась к ней.
— Мира и Эйран правда опасны?
Марта долго молчала. За дверью прошли шаги, потом стихли. Служанка прислушалась и только после этого ответила:
— Они дети.
Сказано было просто. Но в этом простом ответе оказалось больше правды, чем во всех страшных рассказах леди Берты.
— Они кричат? — спросила Алиса.
— Иногда.
— Ломают вещи?
— Иногда.
— Боятся?
Марта закусила губу.
— Всегда.
Алиса кивнула. Вот теперь картинка начала приобретать очертания.
Опасные дети.
Запертое крыло.
Совет рода.
Князь, которому нужна гувернантка не для воспитания, а для вида.
Двор, который ждёт, что дети ошибутся.
— Когда я их увижу?
— Если князь разрешит, завтра утром.
— А если не разрешит?
— Тогда лучше не спрашивать второй раз.
Алиса почти улыбнулась.
— Боюсь, это у меня плохо получается.
Марта испуганно посмотрела на дверь.
— Здесь не любят смелых женщин.
— Тогда почему наняли гувернантку?
— Потому что трусливые не доезжали до ворот.
Ответ вышел неожиданно сухим, почти острым. Марта сама испугалась собственной дерзости, поклонилась и выскользнула в коридор, оставив Алису одну.
Тишина навалилась сразу.
Алиса подошла к окну. За стеклом темнел двор. Ветер гнал снег по камням, словно заметал следы ещё до того, как кто-то успевал их оставить. В одном из дальних окон напротив мелькнул слабый свет. Потом ещё один. Затем оба погасли.
Она приложила пальцы к холодному стеклу.
Где-то там были дети.
Не чудовища. Не проклятие. Дети.
Семь и пять.
Она знала этот возраст. Знала, как ребёнок может молчать не потому, что ему нечего сказать, а потому что взрослые давно решили за него, что слышать не хотят. Знала, как смех становится защитой. Как взгляд в сторону — не упрямство, а попытка спрятаться. Как самое страшное слово для ребёнка не «наказание», а «опять».
Опять ты всё испортил.
Опять из-за тебя.
Опять ты не такой.
Алиса отдёрнула руку от стекла.
Нет. Сначала выжить. Потом разобраться.
Она открыла саквояж.
Внутри лежали аккуратно сложенные платья, бельё, гребень, несколько перчаток, тонкая книжка в кожаном переплёте и письма. Никаких личных мелочей, которые могли бы рассказать о хозяйке больше, чем документы. Ни ленточки, ни детского рисунка, ни засушенного цветка. Алисандра Вейр собиралась в княжеский дом так, будто ехала не жить, а выполнить поручение.
Алиса взяла верхнее письмо.
Печать была сломана. Текст короткий.
Госпожа Вейр,
ваша задача предельно проста: дети должны быть тихими до Совета. Не пытайтесь привязаться к ним. Не пытайтесь их понять. Не задавайте лишних вопросов о княгине. После завершения службы вы получите обещанное.
Подписи не было.
Только маленький знак внизу: белый круг, перечёркнутый тонкой линией.
Алиса нахмурилась.
Её наняли не как гувернантку. Её наняли как замок на дверь.
Но настоящая Алисандра доехала ли сюда? Или исчезла раньше? И почему вместо неё теперь сидит Алиса, с чужим лицом и чужим именем, в комнате, где стены словно прислушиваются?
Она спрятала письмо обратно.
К ужину её проводил тот самый лакей с опущенными глазами. Он шёл быстро, не разговаривал, но пару раз украдкой оглядывался, будто проверял, идёт ли она следом или уже растворилась в замковом холоде.
Малая столовая оказалась длинной комнатой с низким сводчатым потолком. На столе стояли приборы на одну персону. У стены горели свечи. Над камином висел портрет молодой женщины в белом платье. У неё были светлые волосы, мягкий овал лица и такие грустные глаза, что Алиса сразу поняла: княгиня.
Мать детей.
Она была написана рядом с окном, из которого виднелся сад. Летний сад. Зелёный, тёплый, невозможный для этого места.
Алиса подошла ближе.
На руках княгиня держала младенца, а рядом за её юбку цеплялся маленький мальчик. Художник поймал момент нежности: мальчик смотрел не в сторону зрителя, а на мать, с тем безусловным доверием, которое взрослые потом называют слабостью, пока не потеряют его навсегда.
— Не трогайте.
Голос прозвучал за спиной.
Алиса резко обернулась.
В дверях стоял мужчина.
Высокий, широкоплечий, в тёмном сюртуке, без украшений, без лишней роскоши. На первый взгляд он казался частью этого замка: тот же холодный камень, та же сдержанная сила, та же привычка молчать дольше, чем удобно собеседнику. Волосы тёмные, с серебристой прядью у виска. Лицо резкое, красивое не мягкостью, а опасной точностью черт. Глаза — серые, почти бесцветные.
Князь Рэйнар Снежный.
Алиса поняла это до того, как лакей у двери склонился почти до пояса.
— Ваша светлость.
Князь не посмотрел на слугу. Его взгляд был на Алисе.
Не изучающий.
Не заинтересованный.
Недоверчивый.
— Я не собиралась трогать портрет, — сказала Алиса.
— Здесь многие начинают с малого.
Она отступила от камина.
— А заканчивают?
— В зависимости от того, зачем приехали.
Хорошее начало. Тёплое. Почти домашнее.
Алиса сделала реверанс так, как успела подсмотреть у Марты. Не идеально, но достаточно, чтобы не выдать себя с первой минуты.
— Госпожа Алисандра Вейр, ваша светлость.
— Я знаю, кто вы.
«Сомневаюсь», — подумала Алиса.
Вслух сказала:
— Тогда вы знаете больше, чем я о вас.
Князь чуть прищурился.
Лакей у двери будто перестал дышать.
— Вам не сообщили, кому вы служите?
— Мне сообщили, что я буду гувернанткой.
— Вы будете надзирательницей.
Слово ударило резко.
Алиса не позволила себе отвести взгляд.
— Над детьми?
— Над наследниками, чьё поведение может решить судьбу княжества.
— Удобно. Когда дети ведут себя плохо, виноваты дети. Когда взрослые боятся за власть, это уже судьба княжества.
Тишина в столовой стала такой плотной, что свечи затрещали громче обычного.
Рэйнар медленно подошёл ближе. Он двигался без спешки, но пространство будто само уступало ему дорогу.
— Вам советовали быть дерзкой?
— Нет. Скорее наоборот.
— Тогда почему вы не последовали совету?
— Я пока не услышала совета, который помог бы детям.
При слове «дети» его лицо стало ещё холоднее.
Но Алиса заметила другое: пальцы князя на мгновение сжались. Быстро. Почти незаметно. Не злость — боль, загнанная слишком глубоко.
— Вы не знаете моих детей, госпожа Вейр.
— Поэтому хочу познакомиться.
— Завтра.
— Почему не сегодня?
— Потому что я так решил.
— Они знают, что я приехала?
— В этом доме стены разносят новости быстрее слуг.
— Значит, знают.
— Возможно.
— И ждут?
— Мои дети давно никого не ждут.
Вот это прозвучало не как приказ. Как усталость, которую он сам себе не простил.
Алиса смягчила голос:
— В таком возрасте дети всё равно ждут. Даже если делают вид, что нет.
Рэйнар смотрел на неё долго. Слишком долго.
— У вас есть собственные дети?
Вопрос ударил неожиданно.
Не потому, что был грубым. Потому что в прежней жизни Алиса слишком часто слышала его в разных формах. Снисходительно. Подозрительно. Будто право понимать ребёнка выдавалось только вместе с личной колыбелью.
— Нет.
— Тогда откуда такая уверенность?
— Из опыта.
— С какими детьми?
— С теми, от которых взрослые уставали раньше, чем успевали понять.
В его глазах мелькнуло что-то, но тут же исчезло.
— Красивые слова.
— Не очень. Просто правдивые.
Князь прошёл к столу, но не сел. Он стоял у высокого кресла, положив руку на спинку. Алиса заметила, что это место во главе стола, а приборы накрыты только для неё. Значит, он не собирался ужинать. Он пришёл не для беседы.
Он пришёл посмотреть, что за женщину ему привезли.
И решить, насколько быстро от неё придётся избавиться.
— Леди Берта объяснила вам правила?
— Некоторые.
— Я добавлю главные. Вы не выводите детей за пределы детского крыла без моего разрешения. Вы не позволяете им присутствовать на приёмах. Вы не обсуждаете с ними их мать. Вы не расспрашиваете слуг о ночи в башне. Вы не вмешиваетесь в решения Совета рода. Если дети проявляют… особенности, вы немедленно зовёте Барту или стражу.
Алиса подняла брови.
— Особенности?
— Вы поймёте.
— Мне не нравится слово «проявляют», когда речь о детях.
— Мне не требуется, чтобы вам нравились мои слова.
— А детям требуется?
На этот раз его взгляд стал действительно опасным.
— Не путайте смелость с правом.
— Не путаю. Смелость у меня пока вынужденная, а право вы мне сами дали, когда назвали гувернанткой.
— Я назвал вас надзирательницей.
— А я не согласилась.
Слуга у двери сделал маленький шаг назад, будто хотел исчезнуть в стене.
Князь смотрел на Алису так, словно за многие месяцы никто не позволял себе говорить с ним подобным тоном. Возможно, годы. Возможно, с тех пор, как умерла женщина на портрете.
— Вы понимаете, где находитесь? — спросил он тихо.
— В замке, где двое детей напуганы настолько, что взрослые решили считать их опасными.
— Вы ничего не знаете.
— Верно. Поэтому я задаю вопросы.
— Ваши вопросы могут стоить вам места.
— Я только приехала. Пока не успела к нему привязаться.
И тут случилось странное.
Не улыбка. Нет. На лице князя не появилось ничего настолько человеческого и простого. Но в уголке его губ дрогнула тень — едва заметная, быстрая. Словно он почти вспомнил, как это делается, и тут же запретил себе.
— Вам платят не за привязанность.
— Это заметно.
— Вам платят за тишину.
— С детьми тишина обычно означает одно из двух: они либо спят, либо им очень плохо.
— Осторожнее, госпожа Вейр.
— Я стараюсь.
— Недостаточно.
Он сделал шаг ближе.
Алиса почувствовала холод не от комнаты. От него. Не магический, не сказочный — человеческий. Такой холод бывает у людей, которые слишком долго держали себя в кулаке и теперь уже не помнят, как разжимать пальцы.
— Совет рода соберётся через восемь дней, — сказал Рэйнар. — До этого времени вы выполняете распоряжения. После Совета покинете замок. Не стройте планов, не заводите дружбы, не ищите благодарности. Здесь её не будет.
— А если детям станет лучше?
— Вам не поручали делать им лучше.
— Это многое объясняет.
— Что именно?
— Почему до меня не справились.
Он резко выпрямился.
В комнате словно стало на градус холоднее. Свечное пламя вытянулось тонкими синими язычками.
Алиса поняла: слишком далеко.
Но отступать было поздно.
Рэйнар заговорил не сразу. Когда заговорил, голос стал ровнее, а значит — опаснее.
— Три женщины до вас считали, что могут спасти моих детей лаской, песнями и умными рассуждениями. Одна плакала после первого вечера. Вторая умоляла перевести её в любое другое крыло. Третья обвинила моего сына в том, что он смотрит на неё глазами мёртвых.
