Его маленькая слабость

Из моих рук вдруг ускользает теплая ладонь. Я приоткрываю рот в немом протесте, но тут же закрываю его, когда эта ладонь ложится на мое плечо и заставляет пятиться.

Упираюсь спиной в прохладную стену и так и остаюсь стоять, пока мужчина, матерясь себе под нос, суетится в просторной кухне, наводя порядок. И благодаря этим ругательствам я словно могу наблюдать за его перемещениями.

Мне стыдно. Чувствую, как жаром обдает щеки, но сделать ничего не могу. Сейчас пытаться ему помочь — только еще хуже сделать. Вот и стою послушно у стены.

— Иди ко мне, — неожиданно велит строгий голос.

Не задумываясь, подчиняюсь. Отлипаю от стены и двигаюсь в ту сторону, откуда донесся голос. Знаю, что он смотрит. Прямо чувствую. Поэтому стараюсь ступать осторожно, не выглядя при этом слишком неуклюжей.

Ничего не выходит. Босые ноги, как назло, скользят по влажному полу. Выставляю перед собой руку, пытаясь поймать равновесие.

Но оно само меня ловит.

Сильная заземляющая ладонь смыкается на моем запястье. Мужчина нетерпеливо подтягивает меня к себе. Невыносимо хочу коснуться его лица, чтобы понять, что он сейчас чувствует. Должно быть, снова злится...

— Кашу знаешь, как готовить? — задает он вдруг вопрос, которого я явно никак не могла ожидать.

— Что? — удивленно выдавливаю.

— Не все ж яичницу есть, говорю, — ворчит он. — На случай, если снова придется остаться одной, лучше приноровиться готовить что-то более полезное.

Опускаю голову, осознавая, к чему он ведет. Видимо, рука не поднимается выгнать меня, такую беспомощную. А если я буду в силах хоть немного сама о себе позаботиться, то будет не так неловко меня выставить.

Глеб Витальевич поворачивает меня к себе спиной. Большая ладонь ловит мою руку и тянется вверх. Касаюсь пальцами чего-то гладкого, но чувствую только его пальцы на своей коже. Дышу глубоко, стараясь сосредоточиться на том, чего он от меня хочет. Но все отвлекаюсь на жар чужого тела, согревающий спину.

— Здесь любую найдешь, — начинает голос за спиной.

А я пытаюсь вспомнить, о чем он говорит. Каша! Точно.

— Хм-м, — замялся он, видимо о чем-то задумавшись. — Придется запоминать порядок. Причем, похоже, нам обоим... — Устало выдыхает мне в затылок: — Первая — рис, вторая — гречка...

Начав перечислять бакалею, сосредоточенную на полке, он будто бы случайно подходит ближе, невольно припирая меня своим телом к нижним шкафчикам. Я чувствую его дыхание за ухом. Тянемся мы достаточно высоко, но голос путается в моих волосах. Похоже, он вовсе не на каши смотрит...

Кладет ладонь на мой живот. Прижимает к себе еще теснее. Замолкает. Тянет носом запах моих волос. И я начинаю дышать чаще. Он хочет меня. Я чувствую. Этот факт сбивает с толку.

Непроизвольно стискиваю бедра. И покрываюсь мурашками, когда в мои волосы врывается сдавленный стон. Похоже, с кашами меня ждет беспощадный рандом. Я ничегошеньки не запомнила. Мозг напрочь отключается и отказывается включаться.

Кончиками пальцев продолжаю бездумно скользить по картонным коробочкам, невольно раздумывая о том, почему Глеб все еще не отпускает мою руку. Мерещится, будто шершавые пальцы поглаживают мое запястье. Едва ощутимо скользят дальше по руке. Проходятся по плечу, оставляя за собой обжигающий след. Осторожно собирают волосы с шеи...

— Лучше, — говорит хрипло и продолжает, прочистив горло: — собирай повыше. Когда готовить будешь. Чтобы не опалить.

Говорит как-то прерывисто, не прекращая мягко скручивать мои волосы в жгут.

Киваю, шумно сглатывая.

Глеб отстраняется, оставляя мое тело без своего тепла. А я пытаюсь понять, сколько из того, что сейчас было, приукрашивает мое воображение.

— Доставай, какую сейчас хочешь, — велит голос из-за спины. Теперь он снова кажется раздраженным. — Где сковородки ты, видимо, уже знаешь. Там же ищи молочник.

Опускаюсь на корточки и нащупываю ручку глубокого ящика, в котором мне пару дней назад посчастливилось отыскать сковороду. Открываю. Шарю рукой по посуде. Нахожу небольшую кастрюльку и поднимаюсь на ноги.

— Хорошо, — наставительно диктует мужчина. — Теперь вода.

Я послушно направляюсь к крану. Берусь за вентиль.

— Подожди, — останавливает меня наставник.

Берет мою свободную руку и прижимает большой палец к внутренней стенке кастрюльки, тогда как остальные пальцы остаются снаружи.

— Лей воду, пока она не коснется кончика твоего пальца.

Пока я выполняю указания, на мое запястье ложится прохладный материал.

— Что это?

— Часы.

Я невесело усмехаюсь:

— Шутите?

— Похоже, что мне до шуток? Это умные часы. Тут сбоку круглая кнопка. Зажимаешь и говоришь: поставь таймер на тридцать минут.

Электронный голос отвечает ему.

— Для гречки это слишком много, — пытаюсь возразить я.

— Нет, если учесть, что вода сначала должна закипеть.

Он снова берет мою руку и подводит к скользкой, наверное, глянцевой коробочке.

— Всегда клади пакетик в холодную воду. Чтобы не обжечься. Когда таймер сработает, просто выключаешь плиту и ждешь, пока молочник немного остынет. Не спеши.

— Спасибо, — бормочу себе под нос, на ощупь включая плиту под кастрюлькой.

— Это не для тебя. Я себе пытаюсь жизнь облегчить, пока ты будешь находиться в моем доме.

Съеживаюсь от неприязни в его голосе. Я понимаю. Понимаю, что не имею права здесь находиться. Но...

— Я не хотела, чтобы так вышло, — шепчу, не давая воли слезам. Еще не хватало бесить хозяина дома вечным нытьем.

Опускаю голову и отшатываюсь от плиты с намерением отойти. Вот только упираюсь спиной в широкую мужскую грудь. Слыша тяжелый вздох, поворачиваюсь и тут же отскакиваю обратно к плите:

— Простите, я не хотела...

Не успеваю договорить, как сильные руки отрывают меня от сырого пола и усаживают на разделочный стол.

Похоже, меня сейчас прямо тут и разделают. Судя по тяжелому дыханию, которое касается моего лица, Глеб готов меня линчевать.

— А чего, — рычит он, — ты хотела?

— Самостоятельно готовить вам завтраки! — почему-то выпаливаю я вместо того, чтобы подумать прежде, чем озвучить мысль.

Меня начинает потряхивать из-за напряженного молчания, воцарившегося в кухне. Бесконечная секунда раз... Бесконечная секунда два... До боли сжимаю край столешницы, борясь с желанием коснуться мужского лица, чтобы понять его эмоции.

Он близко. Я чувствую. Его дыхание касается кончика языка. Невольно облизываю губы, желая попробовать его на вкус...

— А еще, — хриплым полушепотом спрашивает он, — чего хочешь?

— Потрогать вас, — выдаю я и закусываю губу, осознавая, как глупо это звучит. — Чтобы понять, что вы чувствуете, — пытаюсь объясниться, но выходит еще глупее.

Мужчина обнимает пальцами мои запястья и буквально отдирает вцепившиеся руки от столешницы. Кладет мои ладони на свою грудь:

— Трогай.

Правда можно? Или он намерен выгнать меня сразу после того, как я совершу такую наглость?

Однако пальцы нерешительно ползут по тонкой ткани майки. Она буквально как вторая кожа обтягивает его мощное тело. Я чувствую, как под ладонями бугрятся мышцы, и не могу оторваться.

Разве я не эмоции его оценить собиралась? Вот же...

Он огромный. Такие широкие плечи. Я чувствую, как под моими пальцами напрягаются мускулы. Будто он сдерживает себя.

Остановись, Аня. Ты переходишь черту.

Силой воли вынуждаю пальцы двинуться к мощной шее. Она напряжена. Выступающий кадык нервно дергается под моими прикосновениями. Веду пальцами выше и зарываюсь в густой щетине, ощущая, как ходят желваки на скулах. Все же злится...

Глубокая складка на переносице словно разглаживается от моих касаний. Ресницы опущены. Даже глаза закрыл, чтобы справиться с гневом из-за моей бесцеремонности. Но раз уж я уже все равно перешла черту, то дойду до конца.

Веду указательными пальцами по носу с небольшой горбинкой и наконец добираюсь до своей конечной цели.

Губы. Довольно пухлые, с четко очерченными краями. Слегка обветренные. Но вопреки моим ожиданиям, вовсе не сжатые в сдерживаемой ярости. Нет. Они расслаблены. И под мягким натиском моих пальцев они размыкаются.

— Натрогалась? — хрипит мужчина.

Киваю. Однако пальцы от его лица не отнимаю. Мне нравится это ощущение, как его губы трутся о мою кожу. Вибрация его голоса щекочет подушечки пальцев.

— Ну и что же я, по-твоему, чувствую? — продолжает он.

Неуверенно пожимаю плечами:

— Вроде злитесь, но... — Осекаюсь, когда по кончику пальца скользит горячий язык. От неожиданности одергиваю руку.

— Боишься?

Чувствую, как теперь его хриплый голос отдается вибрацией не только на подушечках пальцев, но и во всем теле. Похоже, я, наконец догадываюсь, что это за чувства...

— Н-нет, — выдыхаю прерывисто, и меня трясет в противовес ответу.

Его дыхание совсем близко. Вкус этого мужчины воспоминаниями собирается на языке. Рот наполняется слюной, словно в сознании всплыло нечто очень вкусное.

— А зря, — выдыхает он, касаясь моих губ своими, и продолжает говорить в мой приоткрытый рот: — Это нечто животное, невеличка. Хочу тебя до одури.

Из моего горла вырывается невольный стон, скорее похожий на нервный выдох. Будто весь воздух из легких выкачали одним словом. Хочет. И ведь сейчас он абсолютно трезв.

Как же я хочу его сейчас видеть! Хочу видеть, что говорят его глаза. И помнить, какого они цвета.

Но все это растворяется, когда мой рот оказываются в плену жадных губ. На затылок ложится тяжелая ладонь. До боли сжимает мои волосы, вынуждая сдавленно пищать.

Свободной рукой Глеб подтягивает мои бедра, прижимая меня к себе. Он меня действительно хочет. Значит, весь этот двойной подтекст в каждом его действии мне не мерещился? И это не было просто пьяным бредом?

Нерешительно касаюсь кончиками пальцев мощной шеи. В мой рот врывается удовлетворенный рык.

Но я тут же вздрагиваю, слыша, как за стеной щелкает замок входной двери. Глеб немного отстраняется, продолжая сжимать мои волосы в кулаке.

— Но связываться с инвалидкой — это слишком даже для меня...

Глава 4

ГЛЕБ

Еще секунду гляжу в огромные невидящие глаза, наполняющиеся слезами. Отшатываюсь. Я же только хотел держаться подальше! Зачем гадостей-то наговорил? На кой хер поцеловал?! Дьявол!

Что ж, во всяком случае, я оттолкнул ее достаточно. Даже перегнул. Но раз у меня нет сил устоять перед ней, то, может, у нее хватит. Я только что дал ей эту силу.

Тяжело дыша, исподлобья наблюдаю, как девчонка торопливо пытается сбежать из кухни. Дрожащими пальчиками скользит по стене.

Вынуждая меня податься вперед, налетает на домработницу, которая явилась в самый неподходящий момент, резко отрезвив меня. Или подходящий. Останавливаю себя. Я ж вроде решил, что не нянька.

Хмурюсь, чувствуя неприятный осадок в душе. Будто я совершил сейчас что-то непоправимое. То, о чем потом могу крепко пожалеть.

— Что ты творишь? — ворчит Надежда. — Слепая ведь, а не полоумная! Куда так несешься?

— Простите, — слышу слезы в голосе Ани, хоть она и пытается не всхлипывать.

Запускаю пятерню в волосы. Так стискиваю зубы, что, кажется, сейчас они потрескаются. Воротит от самого себя! И от нее, жалкой такой!!!

Что за урод?! Забей! Займись своим делом!

— Доброе утро, Глеб Виталич! — завидев меня, домработница резко меняет интонацию. — А я чуть пораньше решила прийти! Вы ж поговорить хотели.

Принесла нелегкая...

Проводив девчонку взглядом, переключаю внимание на домработницу:

— Я вроде уже по телефону все сказал. Еще раз подобное повторится — уволю!

— Так а с девчонкой что прикажете делать? — вкрадчиво интересуется женщина.

Хлопает дверь, вынуждая домработницу подскочить на месте и покоситься в коридор.

Закатываю глаза.

— Накормить. И оставить в покое, — велю я, немного подумав.

— Как оставить? Тут?

— Хочешь к себе забрать? — Я скептически приподнимаю бровь.

— Вот еще! Только мне и не хватало обузы! В малюсенькой квартирке! Где мы с дочками ютимся! Ой, скажете, — усмехается Надежда.

А я недобро щурюсь. Значит, я не один такой недовольный подобным сюрпризом в своем доме?

— Сдали бы ее в приют. Есть же какие-то интернаты для калек, — советует добродетельница.

На секунду представляется, как я высаживаю беспомощную Аню у пошарпанных деревянных дверей интерната и уезжаю. До боли сжимаю кулаки.

— Сначала надо узнать, что к чему, — шиплю сквозь сжатые зубы. — А потом решу, как поступить.

Домработница неопределенно пожимает плечами.

— Хозяин-барин.

И удаляется из кухни.

Перевожу взгляд на край двери, что виднеется из кухни. Девчонка так ею шарахнула, что первым порывом было ворваться в комнату и напомнить, что она здесь тихая, неприметная и к тому же незваная гостья. Но чувство, что я уже и без того совершил непоправимую ошибку, не позволяет мне сделать и шагу. Все, что остается, — продолжать стоять среди кухни, зло сжимая кулаки.

Сам не пойму, чего так вскипятился. Обычно я на самообладание не жалуюсь. А сегодня просто крыша едет.

Долго так стою, продолжая пялиться на запертую дверь. В коридоре мелькнула Надежда и скрылась в дальнем углу. Должно быть, отправилась запускать стирку.

Едва не вздрагиваю, когда телефон на столе неожиданно начинает вибрировать. Привык, что часы о разного рода звонках заранее оповещают. Тянусь за телефоном.

Боковым зрением замечаю, что гипнотизируемая мною ранее дверь открывается. Аня неторопливо крадется по коридору, будто прислушиваясь. Заплаканные блуждающие глаза вызывают во мне новый приступ отвращения. Девочка останавливается на входе в кухню и начинает щупать часы на запястье.

Сбрасываю звонок на телефоне, даже не глянув на экран. Аня что-то облегченно бормочет себе под нос. Всхлипывает, трет раскрасневшийся нос тыльной стороной ладони и продолжает красться в кухню.

А я почему-то вжимаюсь в стену. Стою неподвижно. Боюсь даже дышать.

Не хочу ее сейчас видеть. Хотя почему «сейчас»? Вообще не хотел бы знать ее. Не желаю сталкиваться с ней. Ни в своем доме, ни где бы то ни было еще. Однако продолжаю стоять и следить за ее неловкими манипуляциями.

Скользя тонкими пальчиками по изумрудно-зеленой стенке, осторожно добирается до плиты. Ловит пальцами край столешницы. Нащупывает второй справа регулятор и выключает огонь под молочником.

Точно. Она приняла вибрацию часов за таймер. Надо бы отключить синхронизацию с телефоном, чтобы всякие звонки не сбивали ее с толку.

Водит рукой над конфорками, явно желая убедиться, что газ выключен. Разворачивается, норовя убраться из кухни так же тихо, как пришла. Но почему-то замирает, остановившись спиной ко мне.

Вполоборота поворачивает голову в мою сторону и прикрывает невидящие глаза. Будто прислушивается. Прерывисто вздыхает и обреченно роняет голову на грудь.

— Простите меня, — вдруг говорит еле слышно.

А у меня мороз по коже. Опять это ощущение, словно я вор в собственном доме. Меня поймали?

— Я... — начинает несмело, и я уже чувствую, что мне будет не по себе от того, что она собирается сказать. — Я буду осторожней. Чтобы не мешать вам. Вы простите, пожалуйста. Только не выгоняйте. Я просто боюсь. Поэтому, наверно, и веду себя так... бессовестно. Но такого больше не повторится.

Я же так и знал. Чувствую, как липкий стыд, пробираясь по жилам, становится комом в горле. Вместо того чтобы возненавидеть меня, она взяла на себя всю вину. Но разве кролик виноват, что какой-то ублюдок захотел его съесть?

Прикрываю глаза, откидывая голову на прохладную стену. Тяжело вздыхаю, слушая шуршание неуверенных шагов.

Нет. Нет! Я не поведусь на эту игру! Она специально разыгрывает этот спектакль! На жалость давит! Чтобы впиться в меня, как пиявка! Мало мне в жизни приживал?! Довольно! Надо решать, что с ней делать!

Открываю глаза, слыша, как к кухне приближаются грузные, но куда более бодрые шаги домработницы. Анина дверь вновь заперта.

— О, Глеб Виталич, а вы чего здесь? Я стирку загрузила. Вы уже завтракали?

— Какой тут завтрак? — бросаю я, стискивая зубы. — Я тебе сказал девчонку покормить. А ты чем занимаешься?

— Да уже, уже! — Надежда расторопно подлетает к холодильнику и принимается выгружать продукты на стол. — О, а это тут чего? Кашу сварили уже?

— Она недоваренная. Минут на десять еще включи, — предупреждаю, направляясь к выходу.

— Так тут два пакетика. Вы же гречку не едите. Зачем на двоих варили?

Игнорируя вопрос, выхожу из кухни. Войдя в свою комнату, смотрю на экран телефона. Пропущенный от Валерки. Вот черт. Я ж ему ночью звонил. Сейчас вопросов не оберусь. Но лучше побыстрей с этим разобраться. Может, он посоветует чего.

Перезваниваю.

— Предвещая твои расспросы: вечером, — сразу отсекаю я.

Друг смеется:

— Да я ведь еще даже ничего не сказал.

— Тебе и не надо. Сам понимаю, как это выглядело. И нет, я никуда не влип. Так что расслабь булки. Вечером мне надо в «Голд» заскочить. Там и поговорим.

Закончив разговор, какое-то время продолжаю пялиться в экран телефона.

Не влип ли? Тут как посмотреть. Кажется эта девчонка — то еще болото. Со своими кроличьими глазами. Темно-золотыми волосами. Тихим голоском, который на вопрос, чего бы хотелось ей самой, на удивление уверенно отвечает: «Готовить вам завтраки».

И рот сразу наполняется слюной. Когда представляю, что она мой завтрак, обед и ужин. Кружит, такая нежная в моей рубашке, что едва попу прикрывает, по моей кухне. Босыми ногами пританцовывает по теплому мрамору. И...

Черт! На кой хер я об этом думаю?

Хмурюсь, чувствуя, что не в силах остановить навязчивые видения. Пыхчу как пылесос и сжимаю кулаки. Да только это не тот вопрос, который можно решить силой. От своих мыслей не отмахнешься.

Резко выдыхаю. Потираю переносицу. Как отключить чертову фантазию?

На деле ведь все совсем плохо обстоит. Неполноценная. С такой каши не сваришь, не то чтобы детей делать. Ей от меня только опека и нужна. Наверно, рассчитывает присосаться покрепче — в голове тут же воспоминание, как еще ночью она мой палец своими губками розовыми обхватила, — чтобы попку в тепле держать. Надо сказать, весьма привлекательную по...

Да, сука! Я элементарно не могу выстроить негативную цепочку мыслей!

Хорошо, зайдем с другой стороны. Это ведь всего лишь похоть. И все. Физиологическая реакция на сексуальное молодое тело. Вполне естественно для здорового мужика. Подумаешь, слишком молодая? Подумаешь, слепая? Подумаешь, приживала и обуза на мою голову?

Все это не отменяет того, что у нее шикарное тело. Миниатюрная такая. На фоне меня будто Дюймовочка. И голос. Невольно закрываю глаза, пытаясь воссоздать в голове хрустальные нотки ее стонов. А еще я стал ее первым...

Фу, я же всегда чурался девственниц! На кой тогда это сюда приплел?!

Отчаявшись справиться с собственными мыслями самостоятельно, дергаю ручку двери и направляюсь в просторный зал, смежный с кухней. Включаю телевизор в надежде создать фоновый шум. Опускаюсь на диван. Устало откидываю голову на спинку, прикрывая глаза. Но тут же их распахиваю. Слух безошибочно улавливает тихий голосок, льющийся из кухни:

— Я, похоже, не доварила, — лепечет неуверенно.

— Ешь давай! — ворчит Надежда. — Еще я из-за тебя выслушивать должна от хозяина.

— Простите. Я же не знала...

Хмурюсь, силясь сделать вид, что ничего не слышу.

Телевизор! Упираюсь взглядом в экран и увеличиваю громкость. Деньги. Деньги. Кругом сплошные деньги. Вечный предмет проблем и обсуждений. Люди на что угодно ради них готовы. Предавать, убивать, из шкуры вон лезть, разыгрывая из себя тех, кем на самом деле не являются. Мерзость.

А сам-то далеко ушел?

Уже и забыл, наверно. Когда сбежал пацаном из дома и даже на автобус денег не хватало. Разве не готов был глотки грызть просто за кусок хлеба? И делал вещи, которыми теперь не горжусь.

Это сейчас, имея все, легко рассуждать. Судить. И мерзостью называть. Ты сам когда-то таким же был. И притворялся тем, кем не был, чтобы элементарно выжить.

Вот и она...

Челюсти сводит от непроизвольного возвращения к нежелательным мыслям. Палец сам нащупывает на пульте кнопку. И по мере того, как звук из колонок убавляется, становится различим разговор из кухни.

— Как там ваша дочка? — вежливо любопытствует Аня.

— Нормально, — небрежно бросает Надежда. — Как ей еще быть?

— Вы просто в пятницу говорили, что она приболела.

— Приболела, — довольно резко отзывается домработница. — Потому и не смогла я прийти в выходные. Что ж я, кровиночку свою больную брошу ради чужого дитя?

— Да нет, конечно, — будто оправдываясь, отвечает Аня. — Я просто узнать хотела о ее самочувствии. И все.

— Ты давай доедай быстрее. Мне еще полы тут мыть. Развезла тут грязюку... Тьфу, кофе, что ли?

— Я наелась, — бормочет Аня. — Спасибо.

Слышу, как ножки стула скрипят по полу. Поворачиваю голову, ожидая увидеть крадущуюся девушку в просторном коридоре.

Вот и она. Останавливается. Поворачивается к кухне:

— Теть Надь, — вкрадчиво зовет.

— Ну чего еще?

— Вы, случайно, не знаете, где можно алфавит Брайля раздобыть?

— Так ясно где, в книжном магазине, — недобро усмехается женщина. — А ты неужто читать собралась?

— Хотелось бы, — разочарованно говорит Аня.

— Ты ерундой не занимайся. Вон телевизор пойди с Глебом Виталичем посмотри. Тебе повезло, что такой человек тебя приютил. Вежливой будь, услужливой. Да не наглей.

Почему-то каждый ответ моей обычно приветливой домработницы режет слух. Словно железо по стеклу скрипит. Какой же, интересно, она услужливости от слепой девчонки ждет?

Когда Анюта скрывается за дверью в свою комнату, в раздражении поднимаюсь с дивана и направляюсь в кухню. Вижу почти полную тарелку сухой гречки, оставленной Аней на столе.

— Мне тоже положи, — велю я женщине, что принялась перемывать пол после меня.

— Кого? Гречку? Вы же ее на дух не переносите. Я вам сейчас чего получше сварганю.

— Я хочу гречку, — настаиваю я.

— Как скажете. Тогда хоть свежую сварю. Эта остыла совсем.

— Надежда, ты меня не расслышала? Положи мне эту чертову гречку, — ровным тоном говорю я, однако чувствую, как во мне с каждой секундой нашего невысказанного противостояния нарастает раздражение.

Домработница что-то ворчит под нос, но все же выполняет требование. Наложив гречку в тарелку, она открывает холодильник и достает сливочное масло. Ставит рядом с тарелкой сахарницу.

— Не надо всего этого, — предупреждаю я.

Надежда одаривает меня недобрым взглядом. Отворачивается. Судя по действиям, подливает в тарелку воды из чайника и ставит в микроволновку. Нажимает на кнопку. И еще. И еще. Навскидку, минут на пять поставила. Поворачивается с недовольным лицом:

— Где это видано — гречку всухомятку жевать?

Бросаю многозначительный взгляд на тарелку, оставленную Аней.

— Значит не видано? — Вновь сосредотачиваюсь на скуксившейся женщине, которая явно подбирает слова, чтобы мне возразить. — Даже если она в моем доме непрошеный гость, — начинаю я угрожающе, — она гость. В моем доме. Разве я не сказал доварить, прежде чем кормить?

— Да чтобы я ослушалась... — Надя хватается за сердце.

— Заканчивай этот цирк! — рявкаю я, поднимаясь со стула. — Немедленно все это выкинуть! Приготовь обед. Нормальный! Собралась мне в доме голодный труп организовать? Довольно с меня сюрпризов! Пока она живет под моей крышей, будь добра кормить ее полезно и своевременно!

— Да будет вам! — всплескивает руками женщина. — Вы что же, ее тут держать собрались?

— Я жду свой обед! — рычу сквозь сжатые зубы.

Еще стоило бы разобраться, так ли сильно больна ее половозрелая дочь, что она бросила слепую девчонку в одиночестве. Что-то мне подсказывает, что не сидела Надя безвылазно у постели своей кровиночки.

Я и раньше за ней замечал привирание. Да и треплется слишком много. Но еще никогда это так не выводило меня из себя.

Выхожу в коридор с намерением запереться в своей комнате, чтобы все происходящее в доме — и абсолютно вышедшее из под контроля — меня больше не касалось. Однако на секунду останавливаюсь у соседней двери. Интересно, чем можно занимать свое время, будучи незрячим?

Не. Мое. Дело! Уверенно шагаю в свою комнату и падаю на кровать. Сегодня надо бы встретиться с бухгалтером. Давненько он не отчитывался. Еще предупредить управляющего, что я вернулся...

А что бы делал я?

Сложив руки на груди, прикрываю глаза, пытаясь представить себя слепым.

Музыка? Да, должно быть, я стал бы чаще слушать музыку. Вообще я любитель. Наверно, именно из этого пристрастия родилась идея клуба с живым звуком. Есть в моей сети и классические увеселительные заведения со стробоскопами, диджеями и электронной музыкой, кишащие обдолбанным молодняком. Но именно «Голд» должен был стать моей отдушиной.