Его маленькая слабость

Замолкаю, удивляясь, что, оказывается, знаю о ней больше, чем предполагал.

— Почему это было для меня так важно? — тихо говорит она себе под нос.

— Я тоже удивился твоей настойчивости. Вроде не такая уж престижная работа для пай-девочки. Потом понял.

— Поделитесь наблюдениями?

— Ты петь хотела. У меня единственного в городе в клубе не голая электроника стоит. Тебе микрофон нужен был.

— Я пела? — удивляется Аня.

— Потрясающе, — зевнув, киваю я.

— Почему тогда не в певицы сразу напрашиваться?

— Трусиха ты. Дрожала каждый раз, когда после закрытия клуба перед пустым залом на сцену выходила. Боялась.

— А вас, значит, не боялась?

— Нет, — нагло вру, чтобы она не решила снова стесняться своего голоса передо мной.

— Значит... между нами действительно что-то было?

— Мхм, — мычу я. — Когда выздоровеешь, повторим.

— А если не выздоровею?

— Выздоровеешь, невеличка. — Подтягиваюсь к ней и кладу голову на ноги. — Если спать не хочешь... споешь для меня?

От авторов:

Всем привет!

Спешим предупредить, что история обещает быть потрясающей!

Непременно подписывайтесь на наши странички! Ну и, конечно, заглядывайте в предысторию наших героев! Строго 18+! Активная ссылка на предысторию в аннотации!

https://litnet.com/shrt/r7uf

"Ты моя слабость"

— Больше не хочешь петь только для меня? — усмехается он.

Темный взгляд нагло скользит по моему телу. Облизываю губы, чем привлекаю внимание чёрных глаз к своему рту.

— Я же не для вас... ну, то есть я же не знала, что вы здесь. Иначе бы...

— Иначе бы не стала, — растягивает он понимающе. — И как планируешь справиться?

— С ч-чем?

— Со страхом, — он вдруг резко подаётся вперёд и ловит мою руку. — Ты же даже сейчас вся дрожишь. А ведь мы всего лишь разговариваем.

Мерещится, что сильные пальцы поглаживают мое запястье.

— Такая пугливая. Посмотрим, как долго ты будешь пытаться прятать свой страх, вместо того, чтобы предпринять что-нибудь...

С любовью, Алиса и Саша!

Глава 2

ГЛЕБ

Открываю глаза и какое-то время просто продолжаю смотреть на цветастый принт. Незнакомый. Уж явно все эти бабочки-цветочки не соответствуют моему стилю. Предпочитаю классику. А это слишком экстравагантно, даже чтобы использовать в качестве постельного белья.

Где мои чертовы консервативные серые простыни? Вижу только цветочки. Они отчего-то шевелятся, будто дышат.

До меня наконец доходит, что это атрибут одежды. Поворачиваю голову и утыкаюсь взглядом в подбородок хозяйки пестрого принта.

Вот черт...

Что я тут вчера устроил? Осторожно поднимаю голову с колен девушки и тут же запускаю пятерню в свою шевелюру. Башка трещит. Сколько я вчера выпил? Знаю ведь, что градус влияет на меня не слишком благотворно, и все равно время от времени прикладываюсь.

Это все от безделья.

Проблема в том, что я не чувствую дурмана в привычном смысле. Однако что-то меняется внутри. Веду себя странно. Делаю что-то, мне несвойственное. Словно становлюсь другим человеком.

Я же и эту девчонку тогда с дуру... Дьявол!

Хорошо хоть, не додумался повторить этой ночью. Иначе точно не отделался бы.

Конечно, голос у нее действительно потрясающий. Но это еще не повод для совместного проживания. Все равно, как если бы мне духовой оркестр слушать нравилось. Это же не значит, что я обрадуюсь, найдя музыкантов в своем доме.

А собственно, что меня пугает? Вроде в любви не клялся. Замуж не звал. У меня перед ней никаких обязательств. Да, беспомощная. Но я не сиделка. Есть же интернаты какие-то...

На мгновение замираю, залипнув на мирно опущенные реснички. Что-то во мне словно противится пробуждению. Но я должен поскорее прийти в себя, чтобы выгнать этого сентиментального ублюдка из своей души, а незваных гостей — из дома. Ощущение, будто у меня скоро разовьется биполярное расстройство на хмельном фоне.

Убедившись, что девушка все еще крепко спит, поднимаюсь с кровати. Прихватив с тумбочки телефон, иду в кухню, желая заварить крепкого кофейка, выпить аспирин и привести себя в порядок к пробуждению гостьи.

Аня. Точно. Надеюсь, она ничего себе там не надумала.

— Лариса, — рычу в трубку, — ты окончательно рамсы попутала?!

— Ну что опять, Геш? Не трогала я карту...

— Я тебе нянька?! — перебивая сестру, громыхаю в трубку, даже игнорируя идиотское прозвище, которое запретил ей использовать в свой адрес. — Какого хера в моем доме делает эта девица беспомощная?!

— Э-э-э... ты вернулся? Я... это... собиралась тебя предупредить, но...

— Немедленно увези! — требую я, все еще чувствуя некое сопротивление в душе. Ничего-ничего, сейчас отойду окончательно и отпустит.

— В смысле? По-твоему, она котенок, которого можно так просто пристроить в добрые руки?

— Мои — тоже не добрые! — рычу я, припоминая то, что вытворял вчера. Чуть калеку не развел. Оно мне надо? — Сейчас же решай вопрос!

— Ну не на улицу же мне ее...

— Мне плевать!

— Ну, раз тебе плевать, ты и выставляй. А я в горах, пока снег не растаял. Вот на лыжах покатаюсь, и придумаю что-нибудь.

— Лара! Не смей...

Телефон пиликнул.

— ...класть трубку. Сука!

До боли сжимаю в руке мобильник. Вот же... Перезванивать бесполезно. Зная умение сестры от меня прятаться, на мои звонки она в ближайшие дни точно не ответит. Можно было бы попробовать позвонить Гарику, но эта стерва и дружбана своего натаскала, чтобы он не реагировал.

Пытаюсь вспомнить, как вообще так вышло, что я взял шефство над этой отвязной девицей. Мы ведь даже не росли вместе. Нас только мать связывает.

Когда мне было пятнадцать, появилась на свет Лара. Свет очей родительских. Тогда как со мной у отчима возникли явные нелады. Поэтому уже через год после рождения сестрички я ушел из дома.

Сам себя слепил! Через такую грязь пробился.

Много лет прошло, когда я узнал, что отчим умер. К матери поехал. Посмотрел, в каких условиях живут мои родные. Охренел. Купил им квартиру. На ноги Лариску поставил.

Когда мать умерла, сестрице еще и восемнадцати не было. Кажется, я в тот день тоже перебрал. Подумал: как же, родной человек будет скитаться не пойми где, при живом брате. Вот и посадил ее на шею.

Ну, очевидно, что воспитатель из меня никудышный. Некогда было. Все крутился, как белка. Вот и упустил момент, когда сестрица, задействовав все мои финансовые вливания в нее, покатилась по наклонной. За учебу башляю — потому что учиться ни хрена не хочет. Вся в тусовках. Завсегдатай моих же клубов. Чуть ли не каждый день то из одного, то из другого звонят ребята, которых я надсмотрщиками над ней поставил.

Выливаю половину кофе из турки в чашку. По инерции сварил на двоих. Всегда так делаю, когда в моей постели девушка.

Но эта ведь не считается...

Стискиваю челюсти. Нервно отталкиваю высокий стул и опускаюсь за бар. Зачем я вообще начинаю пить? Знаю ведь, что херню творить начну.

Вечера я обычно провожу в клубе. Почему? Не сказать, что там без меня не справляются. Сеть отлажена отлично и можно спокойнехонько отсиживаться дома. Ну, или же где-нибудь на Сейшельских островах, неважно. Однако где бы я ни находился, это раздражающее чувство преследует меня. Будто я один. Такая угнетающая пустота, даже когда вокруг толпа.

И я наливаю себе стаканчик, чтобы заглушить ее. Затем еще один. И еще. В голову начинают лезть мыслишки, что еще не поздно все изменить. И вот наружу является совершенно другой человек. Зато он не страдает от пустоты в душе. Он строит потрясающие своим идиотизмом планы. Как он обзаведется семьей и станет примерным мужем и отцом.

А пока из меня даже брат путевый не вышел.

В адеквате я тоже, бывает, планы строю. Только обычно это стратегические решения по расширению бизнеса, покорению очередной вершины и укоренению своих позиций на рынке. Этого достаточно, чтобы на какое-то время заткнуть дыру.

Смотрю на телефон, отчаянно перебирая в голове, на кого бы сорваться. Придумал.

— Доброе утро, Глеб Виталич, — сонным голосом лебезит в трубку домработница.— Как командировка? Скоро ли домой?

— Надежда, вы мне ничего сказать не забыли?! — звенящим голосом задаю наводящий вопрос.

— А что?

По голосу чую, что понимает — не из праздного любопытства интересуюсь.

— Какого. Хера. В моем доме. Посторонние? — выговариваю я, даже не повышая тон.

— Ой! Это... Лариса Ивановна сказала, что обо всем с вами...

— Разве я не предупреждал?! Сообщать мне о каждом подозрительном действии Ларисы Ивановны, даже если она клятвенно заверяет, что со мной это оговорено! Забыла уже ту вечеринку? После которой я вас всех из ментовки вытаскивал!

— Ой, не забыла! Не забыла, благодетель вы наш! Не гневайтесь! Последний раз! Чесслово...

— Чтобы к десяти была здесь! — заканчиваю я разговор. — В своем уме надо быть, чтобы слепую девчонку на все выходные одну в чужом доме бросить...

Кладу трубку, не понимая, зачем добавил последнее. Не отпустило еще, наверное. Отбрасываю телефон на стол. Беру кружку с кофе, намереваясь отпить, но замираю, услышав возню в коридоре.

Проглатываю затарабанившее в горле сердце. Я как вор. В собственном доме. Что еще за реакция?

Боюсь, что она слышала что-то? Так это и хорошо. Чтобы не питала никаких надежд относительно нашего совместного проживания. Пусть ищет, кому позвонить, чтобы забрали...

Сирота.

Чертов внутренний голос, похоже, все еще противится адекватности. Ну я же не мать Тереза, вашу Машу!

Максимум, можно разок повторить... как тогда. на рояле. Шумно выдыхаю, чувствуя, что меня начинает накрывать запоздавший утряк. Исподлобья гляжу, как в кухне появляются тонкие пальчики, ползущие по стенке. Одно из сказанного ночью все же правда. Повторить я бы все еще хотел.

Эта ее наивная простота мне зашла.

С грохотом опускаю чашку обратно на блюдце, так и не сделав ни одного глотка. Девочка вздрагивает и будто пытается осмотреться.

Морщусь от неприятного чувства в душе. Даже не могу определить его корни. Стыд? За то, что я, бесчувственное животное, калеку гнать собрался? Или... за то, что бесчувственное животное эту калеку хочет до треска в ушах?

— Доброе утро, — тихонько так.

А я хватаюсь за голову. Что-то нехорошее поднимается в душе. Не могу смотреть на нее. Беспомощную такую.

— Доброе, — шиплю, сжимая челюсти.

— Глеб, вы...

— Витальевич! — поправляю я зачем-то. Будто отчество может помочь нам сохранить дистанцию.

— О, — вздыхает девочка, замирает на входе в кухню и сжимается в нервный комок, — конечно. Простите, Глеб Витальевич. Я хотела спросить: вы уже завтракали? Я могла бы яичницу приготовить. Пока только это, правда, приловчилась.

— Нет уж, спасибо. У меня и так скоро белок из ушей полезет.

Отворачиваюсь, когда незваная гостья подходит к холодильнику. Пытаюсь сосредоточиться на кофе, однако нечто вроде любопытства все же берет верх. Бросаю взгляд на Аню и каменею, невольно втягивая пресс. Она наклоняется в поисках сковородки. А я глаз не могу оторвать от этих чертовых шортиков, что вчера испытывали мою терпимость.

Смотрю, как ее длинные темные волосы рассыпаются вуалью, закрывая от меня сосредоточенное лицо. Аня выпрямляется, сматывает непослушную копну в жгут и заворачивает на затылке. А я все еще не могу выдохнуть.

Наконец начинаю себя чувствовать. Пальцы невольно сжали столешницу. Резко отпускаю, будто меня поймали с поличным. Вскакиваю и выхожу из кухни. Замираю в коридоре, пытаясь привести мысли в порядок. Прикрыв глаза, с усилием тру лоб.

Дьявол! Так дело не пойдет. Надо решать, что с ней делать. Скоро придет домработница, вот с ней и поговорю. Может, она возьмет Аню к себе. Судя по всему, Лара ей приплатила, чтобы та приглядывала за девчонкой. Значит, я еще добавлю, лишь бы она избавила меня от этой проблемы.

Резко распахиваю глаза, когда с кухни раздается грохот.

— Ай... — даже не стон, скорее болезненный выдох.

Заглядываю за угол и напрягаюсь всем телом. Чертов кофе! Сдерживая отборный мат, врываюсь в кухню. Даже не знаю, за что схватиться. Девчонка стоит с поднятыми руками. На светлых шортах — контрастное пятно от кофейной гущи, что раскаленными струйками скатывается по обнаженным бедрам, оставляя воспаленные дорожки на нежной коже.

— Что ты натворила? — рычу, хватая полотенце.

— Я... н-ничего. Только х-хотела сковородку поставить, — хнычет Аня.

Опускаюсь на колени перед девушкой. Осторожно собираю с ее кожи остатки кофе грубой тканью. Вижу, как у нее от боли подкашиваются ноги. Но звука не издает. Поднимаю голову. Губу закусила. Зажмурилась. Она сильнее, чем кажется.

Бросаю виноватый взгляд на плиту. Чертов кофе! Будь он трижды проклят. Надо бы убирать за собой турку с остатками кипятка с плиты, пока в доме незрячая...

Стоп. Вообще-то я рассчитываю, что уже сегодня вопрос с ее пребыванием в моем жилище решится в мою пользу.

— П-подождите, — мямлит Аня. — Надо газ выключить.

Поднимаюсь на ноги. Щелкаю конфорку и подхватываю девушку на руки.

— Не нужно.

— Я сам решаю, что нужно, а что нет, — отрезаю холодно, выходя из кухни.

Толкаю ногой дверь в свою комнату. У меня прямо драное дежавю. Только теперь я обхожу кровать стороной и направляюсь прямиком в ванную. Вхожу вместе со своей невесомой ношей под душ. Ставлю Аню на ноги и осторожно тяну шорты вниз.

— В этот раз даже сопротивляться не станешь? — иронично замечаю я.

— А толку? Если вы задумали дурное, то мне вас явно не остановить, — бормочет она, но тут же, будто спохватившись, добавляет: — Но если бы вы хотели мне навредить, то сделали бы это еще вчера.

— Ошибаешься. Сегодня я куда хуже, чем вчера.

Шорты падают к нашим ногам. Аня обреченно опускает голову, покорно дожидаясь моих дальнейших действий. Включаю воду, чтобы нарушить воцарившуюся неловкую тишину.

— Я вас чем-то расстроила? — спрашивает тихо.

Игнорируя вопрос, наклоняюсь, чтобы оценить ожоги. Над резинкой трусов отчетливо виднеется обожженная полоса. Прямо там, где еще ночью были мои губы. Словно клеймо.

Это бесит. Будто это я виноват, что ей больно.

— Вы не ответите?

— Не расстроила, — отсекаю.

— Но я же чувствую: вы напряжены, будто я сделала что-то не то. У вас голос совсем другой...

Удивленно смотрю на свои пальцы, что завороженно застыли перед мягким хлопком. Отдергиваю руку.

— Снимай трусы. Обмойся. Я пока схожу за чистым бельем, — приказываю и выхожу из ванной.

Пока еще могу.

Чувствую, как кровь будоражит сам факт, что она у меня в душе полностью обнаженная. Да что ж за хрень? Может, просто взять ее, чтобы это чертово предвкушение перестало тянуть жилы? Изврат какой-то.

Вхожу в соседнюю со своей комнату.

Для незрячей девчонка весьма аккуратна. Каждая вещь в этой комнате лежит на своем месте. Словно под линеечку.

Подхожу к будуару, рядом с которым на полу стоит потрепанная дорожная сумка. На столике в стройный рядок лежат резинки для волос, расческа, станок для бритья, коробок ватных палочек, маникюрный набор и много других полезных мелочей, некоторые из которых вызвали у меня неуместный приступ тревоги.

Невольно прикрываю глаза. Неторопливо веду ладонью над разложенными тут предметами, едва касаясь их кончиками пальцев. Пытаюсь воссоздать в своем сознании, что значит «видеть» на ощупь. Шумно выдыхаю, открывая глаза.

А если учесть, что она сирота... И память потеряла... И ни одного родного человека рядом...

Терпеть не могу тему одиночества. Аж захотелось налить себе стаканчик.

Такую беспомощную — и на улицу?

Опускаюсь на банкетку у трюмо. Запускаю пятерню в волосы. Не думай об этом! Не думай! Тебе не должно быть до нее дела. На улице живет столько беспомощных людей... Женщины, дети, старики. Что, всех в дом потянешь, мать Тереза?

Чувствуя явное раздражение из-за своих двойственных желаний, ныряю рукой в дорожную сумку. Вынимаю жменю шмоток и бросаю на кровать. Ширпотреб какой-то. Она в этом ходит? Лара хороша. Могла бы и купить немощной подруге что-то поприличней.

Еще один заход в сумку, и моему взгляду является нечто знакомое. Золотистое платье-мини. Униформа клуба «Голд». Сшитое на заказ для миниатюрной барменши. То самое, которое я тогда с нее срывал...

Мой организм тут же откликается на хранящую воспоминания вещицу. Однако... Непонимающе кривлю губы, распрямляя платье. Рваное. В душу закрадывается неприятное чувство. Это ведь не я сделал? Вроде я тогда не настолько перебрал...

Зачем-то заглядываю внутрь платья, и руки непроизвольно вздрагивают. Внутри ткань немного светлее, чем снаружи. Поэтому там отчетливо проявляются кровавые пятна. Буквально все платье в крови! Что за...

Забыв, зачем вообще пришел в эту комнату, возвращаюсь в свою. С грохотом открываю дверь в ванную. Зачем-то сжимаю перед собой окровавленное платье и с ходу задаю вопрос:

— Какого числа ты попала в аварию?

— Что? З-зачем...

— Ответь!

— П-пятого. Декабря. Мне сказали, что меня рано утром привезли в больницу.

Мне нечего сказать...

Я беседовал с бухгалтером и обнаружил нехилую дыру в бюджете, в очередной раз организованную моей сестрой, после того как я начал контролировать ее карманные расходы. Но не деньги меня расстроили, заставив охмелеть человека, который обычно не ощущает градуса. После недолгих изысканий и пары звонков старым знакомым я узнал, на что моя сестрица спускает деньги. Дурь.

Мой отчим — отец Ларисы — сторчался. И мы оба знали, что ее ждет, если она не прекратит. Но как помочь ей, я не знал. Вот и перебрал, пока раздумывал.

Пятого декабря.

А потом сдуру тронул ту, которой планировал втихаря восхищаться. Издалека. Не прикасаясь. Но я ведь животное. Не зря у меня было ощущения, что я причастен к ее боли. Рано утром... Значит, это она от меня так сбежать хотела, что...

Дьявол!

Нечто, напоминающее чувство вины, скрутило органы в тугой узел. Зачем оставалась так безропотно, если боялась меня? Я же не маньяк какой! Почему не отказала?!

Поднимаю взгляд на Аню. Влажные пальчики судорожно сжимают какую-то мокрую тряпку, явно желая спрятать обнаженное тело от недобрых глаз. Моих недобрых...

Хватаю с крючка большое полотенце. Подхожу ближе и сгребаю девчонку в охапку. Несу в ее комнату.

— Знаете, я бы... хотела уйти. Лариса говорила, что я не стану обузой, но...

— И куда же ты пойдешь? — перебиваю я, когда мы входим в ее комнату.

— В больнице говорили про интернат...

— Искать его как будешь? На ощупь?! — раздражаюсь.

Девочка вздрагивает в моих руках. И я сжимаю зубы, осознавая, что перебарщиваю.

— Со мной останешься. Ты сказала, врачи обещали, что все восстановиться должно. Вот тогда и уйдешь.

Опускаю Аню на край кровати. Начинаю складывать вещи, которые разбросал тут до этого. Но не кладу их обратно в сумку.

— Теперь твои вещи будут лежать в шкафу. Четвертая полка снизу — кофты, — терпеливо объясняю, методично раскладывая одежду по полкам. — Третья — джинсы. Вместо второй полки — ящик. Там белье.

Вытаскиваю из потрепанной сумки стопку хлопковых трусиков. Аккуратно складываю в ящик. Последние задерживаю в руке.

Упираюсь головой в торец шкафа. Ну точно. Изврат. Чувствую, что возбуждаюсь, непроизвольно гоняя в голове воспоминания о той ночи.

Слышу возню за спиной. Как преступник сжимаю кулак, пряча улику. Поворачиваюсь. И прижимаюсь к шкафу, потому что Аня неторопливо приближается ко мне. Сжимает на груди полотенце. Свободной рукой ведет перед собой.

Пальчики утыкаются мне в грудь. Невесомая ладошка всего секунду движется по моей майке. Аня вдруг вздрагивает, хочет отстраниться. Ловлю ее запястье.

— Вы не ушли еще? — почти шепчет она. — Я не хотела...

Подтягиваю ее к шкафу. Сам становлюсь за ее спиной. Беру ладонь в свою.

— Вот, — подвожу ее пальцы к одной из полок, — здесь кофты. Тут джинсы.

Прикрываю глаза, чувствуя, что она пахнет мной. Все ее тело — моим шампунем. Дергаю ящик:

— Тут белье.

Вкладываю в ее ладонь припрятанные трусики:

— Одевайся пока. Я разложу остальное. И пойдем завтракать.

Глава 3

АНЯ

Зажимаю подмышками полотенце и быстро натягиваю трусы. Судя по звукам, он все еще в комнате. Раскладывает мои вещи. Я слышу, как время от времени шуршит моя дорожная сумка.

Даже не знаю, рада ли я тому, что этот грозный мужчина принял меня, или страх все же преобладает.

Конечно, я боюсь его. Признаться, я вообще всех людей теперь боюсь. Не зная, каким человеком я была до аварии, ориентируясь только на звук и осязание, сложно понять, насколько можно кому-то довериться.

Лариса взрывная. Я чувствую ее энергию, даже не прикасаясь. Она вечно суетится. Что-то тараторит. И всегда поторапливает меня.

Тетя Надя, напротив, двигается очень размеренно. По моим ощущениям, она весьма грузная женщина. Или же у нее какие-то проблемы с ногами. Говорит она отстраненно-холодно. В ее присутствии я чувствую себя так же неловко, как и в обществе Лары.

Но с этим мужчиной все иначе...

Он странный. Ночью был таким заботливым и нежным, что я даже умудрилась уснуть в его кровати, пока пела ему песни.

Тот факт, что между нами что-то было, выбил меня из колеи. Еще бы, первый мужчина в моей новой жизни — если не считать врачей, — и тут же такое открытие.

Сложно было обойти стороной предположение, что я была не самой примерной девочкой. Хотя все во мне и противилось этой версии моей прошлой жизни. Я бы вообще подумала, что он соврал. Но мое тело весьма однозначно отвечает на его прикосновения. Я лишилась памяти и зрения. Но рассудок вроде в порядке. Его большие руки действительно кажутся знакомыми. И почему-то действуют на меня успокаивающе. Будто помогают обрести равновесие.

Могу ли я и правда остаться рядом с ним? Хотя какие у меня варианты? Куда я такая могу пойти? Разве что в интернат? Но чтобы до него добраться, мне потребуется помощь. А этот мужчина ясно дал понять, что отпускать меня не намерен. Что странно после того, что я услышала сегодня утром.

Интересно, почему он вдруг передумал выгонять меня? Он явно не рад непрошеной, да еще и беспомощной гостье в его доме. Я слышала, как он ругался с Ларисой. И как отчитывал тетю Надю.

Первым порывом, конечно, было немедленно убраться из его дома. Не хочу быть обузой. Сама понимаю, насколько я тут не к месту. Осознаю, насколько обременительна для этих едва знакомых людей. Ведь я даже элементарных вещей без помощи сделать не могу.

Но пришлось проглотить свою гордость после всего услышанного.

Я нуждаюсь в нем. И судя по его словам ночью — мы не совсем чужие люди. Даже если этого недостаточно, чтобы брать на себя ответственность за беспомощную инвалидку, я сделаю все возможное, чтобы меня не прогнали.

Ненавижу это все! Чувствую, как к горлу слезы подкатили. Психую, не в силах одновременно удержать полотенце и при этом застегнуть лифчик.

— Серьезно? — слышу скептический выдох за спиной. — После всего будешь продолжать прикрываться от меня?

Голос приближается. Теплые пальцы касаются спины, которая невольно выпрямляется от этих прикосновений. По тому, как стянуло грудь, понимаю, что непослушные крючки наконец попали в петельки. Глеб Витальевич, как куклу, поворачивает меня к себе лицом и довольно грубо выдергивает из-под бюстгальтера полотенце.

— Так и будешь до ужина возиться? — бросает зло.

Я ежусь от холода в его голосе. Вчера он казался совсем другим. Я догадывалась, что он попросту пьян. Но не думала, что перемены окажутся столь кардинальными. Замираю, когда мне на голову натягивают легкую ткань. На секунду теряюсь.

— Руку просовывай, — велит строгий голос, которому я тут же хочу подчиниться.

Еще не понимаю, куда что просовывать, но поднимаю перед собой предательски дрожащую ладонь. Я буквально кожей ощущаю его раздражение. И мне неловко от этого. Словно я снова теряю зыбкий баланс. Голова начинает кружиться...

Однако стоит ему взять мою ладонь в свою, как я тут же заземляюсь. Спасительная рука увлекает меня за собой. И я следую уверенно. Только на ходу ощупывая платье, что оказалось на мне.

По резкому запаху кофе понимаю, что мы вошли в кухню.

— Твою мать, — устало выдыхает обладатель спасительной руки.

— Тут, наверно, бардак? — спрашиваю я, ощущая жар от его плеча на своей щеке.

Поднимаю глаза чуть выше этого тепла. Туда, где предположительно должны быть недовольно нахмуренные брови. Я даже вполне ярко могу представить, какие эмоции сейчас читаются на его лице. Губы сжаты в жесткую линию, между бровей пролегла складка, а глаза в ярости мечутся по кухне, оценивая масштабы организованной мной кофейной катастрофы. Интересно, какого цвета эти глаза...