Аура: Девочка демон

Юджин замер, не веря своим глазам. Пламя тут же погасло, но он успел почувствовать его тепло — не обжигающее, а словно одобрительное.

Марта тихо выдохнула — так, будто кто‑то ударил её в грудь, но она не собиралась показывать боль.

— Это случайность, — пробормотала она, но голос прозвучал не так твёрдо, как раньше.

— Может быть, — согласился Юджин, глядя на свои пальцы, где ещё чувствовалось лёгкое покалывание. — А может, начало.

Он опустил руку, но плечи его были расправлены, а взгляд — спокойным.

— Если ты думаешь, что я не смогу, это твоё право. Но я буду пробовать. Каждый день. Пока не получится.

Марта смотрела на него долго, будто заново оценивая человека, которого раньше считала просто неудобной оболочкой для своей силы. Потом чуть наклонила голову, и в её голосе впервые за долгое время не было презрения — только холодная честность.

— Хорошо. Пробуй. Но не жди, что я стану тебя учить. Я не наставница.

— И не надо, — спокойно ответил Юджин. — Мне достаточно того, что ты не ушла.

На мгновение между ними повисла тишина — не напряжённая, а какая‑то… собранная. Будто мир замер, прислушиваясь.

Потом Марта чуть повела плечом, будто сбрасывая с себя лишнюю тяжесть.

— Только не стой тут до рассвета. Завтра будет тяжелее.

Она развернулась и пошла прочь, растворяясь в сумерках, но на этот раз её тень не казалась такой непроницаемой.

А Юджин остался стоять на площадке, глядя на тёмные силуэты макетов и на свои руки, в которых впервые за долгое время чувствовалась не пустота, а намёк на силу.

— Завтра будет лучше, — прошептал он, словно закрепляя обещание. — Обязательно.

Юджин опустил руку — искры, ещё секунду назад дрожавшие на кончиках пальцев, погасли, будто сами испугались того, что сейчас сорвётся с его языка. Он не стал оправдываться, не стал прятать взгляд, а наоборот — повернулся к Марте, и в его голосе прозвучало не раздражение, а усталая, горькая правда, которую он носил в себе слишком долго:

— По-моему, у вас, Аур, вообще не должно было существовать. Не в этом мире. Потому что, если смотреть на людей честно, без красивых сказок… они ужасны. По своей природе. Предательство, насилие, жестокость — это не исключения. Это норма. Люди обманывают, предают, заставляют других делать плохое, и делают это с такой лёгкостью, будто это просто часть жизни. А вы… вы пытаетесь их менять, делать лучше, будто можно взять эту тьму и просто смыть её, как грязь. Но человеческую природу не переделать. И из‑за этого вам приходится терпеть от них всё это. Всю эту боль.

Марта замерла. На мгновение её привычная холодная маска дала трещину: в глазах мелькнуло удивление — такое, будто она вдруг увидела перед собой не просто упрямого мальчишку, который лезет не в своё дело, а кого‑то, кто заглянул ей прямо в душу и сказал вслух то, что она сама себе запрещала признавать.

Она смотрела на Юджина так, будто пыталась понять: как человек, столько потерявший, может видеть всё это так ясно — и всё равно не сломаться до конца?

Но уже через миг её лицо снова стало непроницаемым. Холодным. Твёрдым.

— Ты говоришь так, будто знаешь, о чём речь, — тихо, почти шёпотом произнесла она, и в этом шёпоте было больше боли, чем в любом крике. — Будто ты не просто видел, как люди делают зло. Будто ты видел, как это зло ломает тех, кто пытался их спасти.

Юджин не ответил. Просто кивнул. Ему не хотелось снова вытаскивать из памяти те лица, те крики, тот красный дождь из нитей, что разорвал его прошлое на куски.

Марта медленно выдохнула, будто сбрасывая с плеч невидимый груз, и вдруг сделала шаг вперёд — не угрожающе, а как будто теперь между ними появилось что‑то новое, что требовало другого расстояния.

— Хорошо, — сказала она, и голос её звучал непривычно ровно, без прежней колючести. — Если ты понимаешь это… если ты видишь, какой этот мир на самом деле… тогда, может, ты сможешь удержать огонь. Не для того, чтобы стать лучше. Не для того, чтобы кого‑то спасать из благородства. А чтобы просто не сгореть самому. И чтобы защитить тех, кто не заслуживает этой жестокости.

Она остановилась прямо перед ним, чуть наклонив голову, и впервые за всё время не смотрела на него сверху вниз.

— Огонь — это не доброта. Это не свет, который всех согревает. Огонь — это граница. Это стена, которая говорит: «Сюда нельзя». Он обжигает тех, кто хочет причинить боль. И он греет тех, кому холодно. Если ты готов принять это… я покажу тебе, как его чувствовать.

Юджин сглотнул, чувствуя, как внутри что‑то дрогнуло — не от страха, а от странного, почти забытого ощущения: будто ему наконец доверяют не силу, а правду о ней.

— Я готов, — тихо сказал он.

Марта кивнула, будто принимая его ответ, и жестом велела ему снова вытянуть руку.

Юджин стоял, едва держась на ногах: колени подрагивали, рубашка насквозь промокла от пота, а пальцы всё ещё слегка дрожали — то ли от напряжения, то ли от того, что в них наконец-то по-настоящему вспыхивал огонь. Он посмотрел на Марту — и на его лице, измученном, но светлом, появилась искренняя, чуть кривая улыбка.

— Спасибо, — выдохнул он, и в этом «спасибо» было больше, чем просто вежливость: в нём звучала вся тяжесть тренировки, вся боль от падений, все те минуты, когда ему казалось, что он вообще ни на что не способен. — От всего сердца. Я бы никогда… я бы даже искры не удержал, если бы ты не показала, как их чувствовать. Как не бояться их.

Марта на мгновение замерла — будто эти слова ударили её не в грудь, а куда-то глубже, туда, куда она никому не позволяла заглядывать. В её глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность, а потом щёки вдруг вспыхнули алым — совсем не тем огнём, которым она сжигала врагов, а тихим, смущённым румянцем. Она тут же нахмурилась, будто сама на себя разозлилась за эту слабость, и резко махнула рукой, словно хотела отмахнуться от благодарности, как от назойливой мухи. Рис 5.

Рис 5. Смущённая Богиня.

— Закрой пасть, — буркнула она, отводя взгляд и делая вид, что её куда больше интересуют покосившиеся столбы и мох на земле, чем Юджин. — Ничего особенного я не сделала. Просто объяснила пару вещей. Любой идиот бы понял.

Но голос прозвучал не так твёрдо, как ей хотелось.

— Ты всё время спотыкался, терял контроль, чуть не поджёг сам себя три раза… Если бы я не была рядом, ты бы сейчас сидел с обожжёнными руками и ныл как сопляк, что магия — это не твоё. Так что не надо тут благодарностей. Ты и так слишком много болтаешь.

Юджин только тихо усмехнулся, не пытаясь спорить. Он знал: для Марты такая неловкая ругань — это и есть самое настоящее «пожалуйста».

— Ладно-ладно, — спокойно кивнул он, опускаясь прямо на траву, не заботясь о том, что она сырая и холодная. — Буду меньше болтать. Но спасибо всё равно скажу. Потому что это было важно. Для меня.

Марта покосилась на него, будто хотела сказать что-то резкое, чтобы вернуть привычную дистанцию, но слова застряли где-то в горле. Вместо этого она фыркнула — уже не сердито, а скорее смущённо — и пробормотала:

— Вставай, Сопляк. Не сиди на сырой земле, простудишься, я не собираюсь с тобой возиться. Завтра снова тренироваться, и я не собираюсь тратить время на то, чтобы нянчиться с калекой.

Юджин послушно поднялся, но улыбка не сходила с его лица.

— Договорились. Завтра снова буду падать, спотыкаться и чуть себя не поджигать.

— И я снова буду тебя останавливать, бестолочь — сухо добавила Марта, но уголок её губ едва заметно дёрнулся, будто она пыталась сдержать улыбку и проигрывала эту битву.

— Уже темнеет, — осторожно сказал Юджин, стараясь не звучать как заботливая нянька, а просто как человек, который не хочет, чтобы кто‑то бродил по лесу в темноте. — Давай… пойдём ко мне. У меня недалеко. Там тепло, есть вода, можно нормально отдохнуть, а не сидеть на сырой траве.

Марта хотела было отмахнуться, сказать что‑то резкое про то, что она сама решает, где ей быть, и что никакая темнота ей не страшна. Но в этот раз слова застряли. Она вдруг почувствовала, как усталость, которую она столько времени держала в узде, потянула вниз плечи, сделала шаги чуть тяжелее. И ещё… где‑то глубоко внутри шевельнулось что‑то похожее на благодарность за эту простую, человеческую заботу — и от этого она разозлилась ещё сильнее.

— Ты что, думаешь, я какая‑то беспомощная девчонка, которая боится темноты? — процедила она, прищурившись, будто искала в его лице насмешку. — Я могу стоять здесь до рассвета и не моргнуть.

Юджин не стал спорить. Просто спокойно кивнул.

— Знаю. Ты можешь. Но даже огонь иногда нуждается в укрытии, чтобы не погаснуть от ветра. Так что… если хочешь, можешь просто посидеть у меня. Или не сидеть. Но я всё равно пойду туда. И если ты пойдёшь со мной — будет спокойнее. Для меня.

Это «для меня» сработало. Марта чуть нахмурилась, будто сама не поняла, почему именно эти слова заставили её плечи опуститься чуть ниже, а гнев — стать не таким острым.

— Ладно, — буркнула она, отводя взгляд. — Но только потому, что мне нужно подумать. Не потому, что я устала. И уж точно не потому, что мне страшно. Ясно?!

— Конечно, — тихо согласился Юджин, не пытаясь переубедить, и пошёл вперёд, показывая дорогу.

Дом оказался небольшим. Марта вошла первой, насторожённо, как хищник, который проверяет территорию. Она медленно обошла комнаты, касаясь пальцами полок, заглядывая в углы, будто пыталась понять, насколько это место безопасно. В её движениях не было любопытства ребёнка — только холодная оценка: «здесь можно укрыться», «тут есть выход», «отсюда видно тропу».

Когда она вернулась на кухню, Юджин как раз расстилал на большом диване одеяло и подушку — рядом с печкой, где ещё тлел тихий жар.

— Вот, — он махнул рукой, будто это было самое обычное дело, а не предложение ночлега богине огня. — Тут тепло. Можешь лечь.

И тут Марта взорвалась. Не пламенем, не криком, а той самой ледяной яростью, которая обжигает сильнее огня.

—Падальщикникчёмный, ты за кого меня держишь?! — голос её ударил по стенам, заставив даже старые доски вздрогнуть. — Думаешь, я лягу на это, как какой‑то бродяга? Как будто мне нужно твоё жалкое милосердие?!

Юджин даже не вздрогнул. Он просто стоял, опустив руки, и смотрел на неё спокойно, без страха, без оправданий.

— Я не предлагаю милосердие, — тихо сказал он. — Я предлагаю тепло. И место, где можно закрыть глаза и не ждать удара в спину. Если тебе это не нужно — скажи. Я сверну одеяло. Но если ты просто устала… тут есть место. Без титулов. Без статусов. Просто крыша над головой.

Марта застыла. Её грудь вздымалась от гнева, но в этом гневе уже не было той силы, что могла бы сжечь дом дотла. Он был пустым. Усталым.

Она резко выдохнула, будто сбрасывая с себя эту ярость, как тяжёлую накидку.

— Ладно, — уже тише, почти шёпотом, сказала она, и в этом «ладно» было столько сдавленной гордости, что Юджину захотелось отвести взгляд, чтобы дать ей сохранить лицо. — Если уж так… я лягу. Но это не значит, что я слабая.

— Не значит, — спокойно подтвердил он.

Марта опустилась на одеяло, села, скрестив ноги, и на мгновение выглядела не богиней, а просто очень уставшей девушкой, которой наконец разрешили опустить щит.

Юджин ещё немного походил по дому, подбросил пару поленьев в печку, проверил, плотно ли закрыты ставни, а потом подошёл к лампе.

— Спокойной ночи, Марта, — тихо сказал он, уже собираясь погасить свет.

Она не ответила. Только чуть крепче завернулась в край одеяла, будто прячась от темноты, которую не хотела признавать, и отвернулась к стене.

Но когда свет погас и комната наполнилась мягким, тёплым мраком, Юджин услышал, как она тихо, почти неслышно, выдохнула:

— И тебе… спокойной.

Он улыбнулся в темноте, лёг на свою сторону, укрылся и закрыл глаза. И впервые за долгое время ему казалось, что дом не пуст. Что рядом есть кто‑то, кто не предаст во сне.

А Марта лежала, слушая, как потрескивают дрова в печке и как ровно дышит Юджин. Она не хотела признаваться даже себе, но тепло этого дома, эта простая забота, от которой она столько лет отворачивалась, сейчас были ей нужны больше, чем она могла бы сказать.

И когда сон наконец накрыл её тяжёлым, спокойным покрывалом, она не стала бороться. Пусть хоть одну ночь мир будет не полем битвы, а просто домом.

Глава 3

Спустя месяц упорных тренировок Юджин изменился — не столько внешне, сколько изнутри. Он так и не овладел магией огня на высшем уровне — Марта, как всегда, язвила по этому поводу, бросая короткие колкие фразы вроде: «Ты не пламя зажигаешь, ты его уговариваешь». Но теперь в его движениях появилась уверенность, а в самой сути его силы — тяжесть, способная противостоять Опустошённым.

С каждым днём он всё отчётливее чувствовал ту самую жизненную энергию, о которой говорила Керин. Это было похоже на тонкие нити тёплого света, тянущиеся от сердца к кончикам пальцев, на едва уловимое гудение внутри груди, будто в нём пробуждался собственный маленький очаг. Юджин не мог объяснить это чувство словами, но знал: оно делало его сильнее.

Марта, несмотря на свои насмешки, в глубине души не хотела, чтобы он погиб раньше времени. Иногда, когда Юджин падал от усталости, она молча подходила, стаскивала с полки банку с травяной мазью и кидала ему: «Не ной. Намажься и вставай». В этих резких жестах было больше заботы, чем в долгих утешениях.

Юджин проснулся раньше Марты — и это само по себе было странно. Обычно она поднималась первой, уже с чашкой в руке и насмешливой полуулыбкой, будто знала, что он снова проспал. Но сегодня в комнате стояла непривычная тишина.

Он приподнялся с кровати и посмотрел на Марту: она спала, свернувшись в клубок, как будто даже во сне пыталась удержать вокруг себя тонкую завесу тепла. Её дыхание было ровным, но в нём чувствовалась усталость — будто за ночь она не отдыхала, а продолжала сражаться.

Юджин тихо встал, стараясь не скрипнуть половицей, и подошёл на кухню, где спала Марта. Кухня и правда была огромной — просторная, с высокими потолками и широкими окнами. Он налил себе воды в чашку, сделал глоток и поставил чайник. И в этот момент раздался стук в дверь — не громкий, но настойчивый, такой, от которого по спине пробегает холодок.

Он замер. Ни Марта, ни он сами никого не ждали. Бросил взгляд на спящую Марту, потом снова на дверь. Стук повторился.

— Кто там? — голос прозвучал чуть хрипло, и Юджин мысленно выругался: не хватало ещё, чтобы голос выдал, насколько ему не по себе.

Дверь приоткрылась, и на пороге появились две девушки. У обеих глаза были ярко‑красными, словно в зрачках тлели угольки. Красные роговицы, будто выточенные из рубина, смотрели прямо на него, не моргая. Одна смотрела с презрением, будто весь мир обязан оправдываться перед ней, вторая — с лёгкой улыбкой, в которой читалось искреннее желание сгладить неловкость. Рис 1.

Рис 1. Две Красные Ауры.

— Мы сёстры Марты, — коротко сказала первая, и голос её звучал так, будто даже эта простая фраза должна была прозвучать как распоряжение.

— Я Акане Хикагури, глава клана Хикагури, — добавила она, не дожидаясь вопроса. В этом не было хвастовства — просто констатация факта, как «я дышу» или «солнце светит».

Девушка, стоявшая рядом, мягко толкнула сестру локтем — совсем чуть‑чуть, но этого хватило, чтобы ледяная строгость треснула по краю.

— А я Азуки, — она чуть наклонила голову, и в этом поклоне было куда больше вежливости, чем в целой речи Акане. — Прости, что так внезапно. Просто… мы почувствовали её энергию. Она такая яркая, такая упрямая, что даже на границе было видно, будто кто‑то зажёг сигнальный костёр. Мы не могли не прийти.

Юджин сглотнул, пытаясь вернуть голосу спокойствие.

— Входите… пожалуйста. Марта ещё спит. Я как раз хотел ей чаю сделать.

Акане чуть приподняла бровь, будто проверяя, не шутка ли это — что кто‑то в такой момент просто собирается пить чай. Но потом едва заметно кивнула и шагнула внутрь, не оглядываясь, точно зная, что сестра последует за ней.

Азуки задержалась на пороге на секунду дольше, словно давая Юджину время привыкнуть к их присутствию.

— Спасибо, — тихо сказала она, проходя мимо него. — Знаешь, Марта всегда говорила, что у тебя в доме как‑то… спокойно. Даже когда всё вокруг горит.

Юджин неловко улыбнулся, сам не зная, комплимент это или нет.

— Ну, сейчас тут скорее просто тепло. И чайник ещё горячий.

Он закрыл за ними дверь, и этот тихий щелчок прозвучал как граница: до стука всё было привычным, а после — уже совсем другая история.

В доме пахло остывающим чаем и утренним спокойствием, которое теперь казалось хрупким, как тонкое стекло.

— Проходите… может, по чашке чая? — Юджин неловко кивнул в сторону кухни, будто сам сомневался, уместно ли сейчас предлагать обычное чаепитие тем, у кого в глазах тлеет рубиновый огонь.

Азуки мягко улыбнулась, первой сделала шаг вперёд и чуть склонила голову, словно извиняясь за внезапность их появления.

— Спасибо. Мы просто… сёстры Марты. Я — Азуки, а это моя… скажем так, страшно серьёзная сестра Акане. Прости, что ворвались без предупреждения. Просто мы почувствовали её энергию и не смогли остаться в стороне.

Акане лишь коротко кивнула, не тратя слов, но её взгляд скользнул по комнате, будто она проверяла, всё ли на месте и нет ли угрозы.

Марта, всё ещё полусонная, приподнялась на локте на диване и фыркнула — так, будто весь этот церемониал был ей до раздражения знаком.

— Ой, да ладно вам с этими «почувствовали энергию». И вообще, этой Неуклюжести совсем не обязательно знать про красные ауры, про клан, про все эти ваши семейные легенды. Человеку вроде этого сброда лучше не знать, так как, если он не знает, мне куда проще жить без его косяков.

Юджин чуть поморщился от её тона, но чашку с чаем всё равно протянул, будто этим жестом хотел сказать: «Я здесь. И я хочу понять».

Акане резко, но без крика, опустила ладонь на спинку дивана — не сильно, но так, что тишина в комнате стала ощутимее. Её презрение к легкомыслию Марты не исчезло, но теперь в нём было больше усталости, чем злости.

— Угомонись, Марта. Если ты будешь отталкивать тех, кто рядом, только потому, что боишься за них, ты в итоге останешься одна. А этого бабушка Микаса точно не хотела бы видеть.

Марта дёрнулась, будто от укола, и тут же попыталась спрятать уязвимость за привычной колючкой.

— Да кто вообще вспоминает про бабулю в такой момент? Это всё… древность, так что закрыли рты!

Но Азуки, не обращая внимания на её ворчание, тихо подошла, легонько дёрнула Марту за прядь волос — совсем по‑сестрински, без злобы, скорее чтобы напомнить, что она здесь, — а потом провела ладонью по её плечу, словно гладя колючий цветок, который всё равно хочется беречь.

— Бабушка Микаса Хикагури была не просто главой клана, Юджин, — сказала Азуки спокойно, глядя на него, но в то же время как будто разговаривая и с Мартой. — Она создала клан Хикагури и была богиней первой эпохи красных аур. Самой могущественной из всех, кого помнят наши земли. И она никогда не отталкивала тех, кто хотел быть рядом. Даже если это было опасно.

Юджин замер с чашкой в руках, чувствуя, как смысл этих слов медленно оседает внутри, тяжёлый и важный.

— То есть… она была как ты, Марта? Даже сильнее?

Марта открыла рот, чтобы снова выдать что‑то резкое, но Акане, не глядя на неё, мягко положила ладонь ей на макушку, чуть придержав, как удерживают порывистого ребёнка, чтобы он не сорвался с места.

— Сильнее. Гораздо сильнее. И именно поэтому она знала: сила — это не только огонь и кровь. Это ещё и те, кто остаётся рядом, даже когда становится страшно.

Марта шумно выдохнула, но на этот раз в этом выдохе не было злости — скорее усталость от того, что её правда всё‑таки вытащили на свет.

— Всё, ладно… хватит про бабулю. Где мой чай, пока он совсем не остыл.

Азуки улыбнулась шире, пододвинула к Марте чашку и села рядом, плечом к плечу.

— Вот это уже похоже на дом.

Юджин быстро накрыл на большой стол: расставил чашки, достал из шкафа банку с сушёной мятой — Марта любит эти чаи, — и поставил рядом тарелку с простыми печеньями. Рис 2.

Рис 2. Акане, Азуки и Марта за чаепитием.

Они расселись: Акане — во главе стола, прямая, будто и здесь ей нужно было держать оборону; Азуки — рядом с Мартой, время от времени легонько касаясь её плеча, чтобы та не уходила в себя; Марта — всё ещё колючая, но уже не такая острая; Юджин — напротив, стараясь не мешать, но и не прятаться.

— Ты опять кладёшь в чай мяту? — проворчала Марта, но тут же сделала глоток, и уголки её губ дрогнули, будто она пыталась не улыбаться.

— Ты её любишь, — спокойно ответил Юджин и сам удивился, как уверенно это прозвучало.

— Не люблю, — буркнула Марта, но чашку не отодвинула.

Азуки тихо рассмеялась, и звук этот был тёплым, как солнечный луч.

— Вы как старая семейная пара, которая ссорится из‑за того, кто первым встанет за солью.

— Не смей так говорить, — Марта стрельнула в неё взглядом, но в глазах уже не было настоящей злости. — Я просто привыкла к этой бестолочи.

— Это и есть семья, — тихо заметила Акане, впервые за всё время чуть расслабив плечи. — Не обязательно быть кровными, чтобы держаться друг за друга. Бабушка Микаса всегда говорила: клан — это те, кто не уходит, когда становится тяжело.

Марта покосилась на неё, будто хотела снова огрызнуться, но вместо этого спросила, неожиданно тихо:

— А что ещё она говорила? Я ведь родилась, когда её не было.

Акане на секунду замерла, будто сама не ожидала такого вопроса. Потом чуть наклонила голову.

— Она говорила, что огонь не должен сжигать тех, кто стоит рядом. Что сила — это ответственность, а не право отталкивать. И что даже богине иногда нужен кто‑то, кто просто поставит перед ней чашку горячего чая.

Марта медленно кивнула, будто эти слова легли туда, где давно было пусто.

— Значит, бабушка была умной.

— Очень, — улыбнулась Азуки. — И ещё она ужасно не любила, когда мы ели печенье без неё. Так что давай, не жадничай.

Марта фыркнула, но пододвинула тарелку ближе к Азуки.

— Только потому, что ты сегодня не такая невыносимая, как обычно.

За столом повисла тишина, но не напряжённая, а уютная — та, что бывает, когда люди наконец перестают защищаться друг от друга. Они болтали о пустяках: о том, как в клане до сих пор ругают старых мастеров магии крови, которые вечно путали заклинания; о том, что в прошлом году на празднике осеннего огня Марта умудрилась поджечь собственный шарф; о том, как Акане однажды пришлось объяснять старейшинам, что «немного магии» — это не то же самое, что «всё горит».

Юджин слушал, иногда вставляя короткие реплики, и чувствовал, как напряжение, сковывавшее его с самого стука в дверь, понемногу тает. Он не был частью этой семьи, но сейчас ему позволили быть рядом — и этого было достаточно.

Когда чашки опустели, Азуки тихо вздохнула и посмотрела на окно, где солнце уже поднялось выше, заливая комнату золотистым светом.

— Надо будет скоро возвращаться. Граница земель не ждёт.

Марта напряглась, будто снова хотела надеть броню из колкостей, но потом просто кивнула.

— Знаю. Но… спасибо, что пришли. Даже если ворвались как ураган.

Акане встала, но прежде чем выйти, остановилась рядом с Мартой и на секунду положила руку ей на плечо.

— Мы всегда придём. Даже если ты будешь делать вид, что не ждёшь.

И в этой фразе не было ни приказа, ни упрёка — только обещание.

Позже сёстры ушли, оставив после себя едва уловимый запах полевых трав и неловкую тишину, которая повисла между Юджином и Мартой. Дверь тихо щёлкнула, отрезая их от чужого беспокойства, но покой не вернулся — он будто рассыпался в тот самый миг, когда прозвучали слова о пропавших людях.

Юджин перевёл взгляд на Марту. В её глазах уже не было привычной насмешки — только настороженность, тяжёлая, как грозовая туча.

— Пойдём в тренировочный лагерь, — предложил Юджин, стараясь говорить твёрдо, будто сам себе доказывал, что достоин этого голоса. — В лесу. Там я смогу лучше почувствовать поток энергии, а ты… ты покажешь, как направить его в удар. Мы должны быть готовы.

Марта хмыкнула, но в этом звуке не было издёвки — скорее усталость, смешанная с горьким пониманием.

— Ты всё ещё думаешь, что тренировка спасёт нас от того, что надвигается? — спросила она, но тут же махнула рукой, не дожидаясь ответа. — Ладно. Пойдём. Лучше уж ты будешь знать, куда ставить ногу, когда земля уйдёт из‑под неё.