Лиат. Плененная смертью

— Она проснулась, — сказала Маэна.

— Я слышал.

— Тогда знаешь: волноваться ей нельзя.

— От одного моего лица никто ещё не умирал.

— Ты удивительно плохо знаком со своим лицом.

Маэна ушла. Арис вошёл и прикрыл дверь. Не запер. Я заметила и разозлилась на себя за то, что заметила. В руках он держал поднос. Мясной бульон, хлеб, ягоды, вода. Никакой демонстративной роскоши, никакой еды с ладони. Поставил рядом с постелью и отступил.

— Ешь.

— Просить ты научился только один раз?

Скулы напряглись.

— Пожалуйста, Лиат, поешь.

От этих слов стало больнее, чем от приказа. Потому что они принадлежали тому Арису, которого я любила. Не Повелителю, не хозяину, не мстителю — мужчине, способному произнести моё имя так, будто это молитва, в которую он сам не верит.

— Не надо, — прошептала я.

— Что? — Не становись прежним на несколько минут. Я потом не могу пережить, когда ты снова исчезаешь. Арис опустил взгляд; между нами лежали осколки всего, что мы сделали друг с другом, и любой шаг резал ступни. — Прежнего меня никогда не было. — Был. Возле моря, когда ты боялся звёзд и всё равно смотрел на них ради меня. — Тот раб умер. — Нет. Ты запер его глубже всех пленников и каждый день заглушаешь его голос новыми криками.

Арис оказался возле кровати так быстро, что я не успела отшатнуться. Ладонь легла рядом с моим бедром, матрас прогнулся под весом его тела.

— Не произноси её имя.

— Шели.

— Лиат.

Слово уже поднималось к губам, но вместе с ним под ладонью будто шевельнулась моя вина. Шели была моей матерью по крови, Арис — её сыном по той правде, которую она дала нам обоим, а значит, мужчина возле моей постели оставался моим братом. Я любила его, носила его ребёнка и всё ещё не знала, как жить внутри этой невозможности; он же смотрел на меня так, словно боялся совсем другой правды.

— Шели. Твоя мать.

Серебро затопило глаза. Пальцы впились в простыню, ткань затрещала.

— Моя мать оставила меня.

— Она не знала, где ты.

— Она должна была перевернуть мир.

— Возможно, переворачивала не ту сторону.

— Не защищай её.

— Я защищаю не её. Я пытаюсь остановить тебя раньше, чем ты перережешь Шели горло и узнаешь, что всю жизнь мстил картине, которой никогда не видел собственными глазами.

— Она выбрала Аша.

— А ты уверен, что дал ей возможность выбрать тебя?

Он отпрянул, словно я ударила. Несколько мгновений молчал, затем рассмеялся — тихо и страшно.

— Ты лежишь в моей крепости, носишь моего ребёнка и убеждаешь меня простить женщину, которая спит с твоим отцом. В тебе точно нет инстинкта самосохранения.

— Есть. Поэтому хочу, чтобы хоть один из вас перестал повторять одну и ту же бойню.

— Поздно.

— Пока мы живы, не поздно.

— Твой отец идёт сюда с армией.

У меня пересохло во рту.

— Откуда ты знаешь?

Арис положил на одеяло два листа. Первый был донесением разведчиков: передовые отряды Аша шли по западной дороге, основное войско двигалось следом и могло подойти к крепости раньше обещанных трёх дней. Второй оказался клочком грубой бумаги, пахнущей сыростью и копотью; на краю темнела печать самой крепости Ариса, а не внешний герб.

Почерк Шели я узнала сразу — острые буквы, чуть наклонённые вправо, будто даже запертые слова пытались выбраться. В углу чужой рукой было приписано всего два слова: «Лиат беременна». Ниже почерк Шели прорезал бумагу до дыр: «Арис. Аш придёт, когда узнает, где Лиат. Не наказывай её и ребёнка за то, что сделали мы. Ты уже держишь меня внизу; возьми мою жизнь, если тебе всё ещё нужна жизнь за жизнь, но позволь мне увидеть дочь».

Бумага задрожала в руках. — Она здесь? — Была здесь ещё до того, как я нашёл тебя. — В твоём подвале? Арис не ответил; этого хватило. Пока я пыталась выжить у Ванитаса, Шели уже сидела в крепости собственного сына, а он позволял мне говорить о женщине, которая якобы не пришла.

— Кто передал письмо? — Стражник из нижних камер. Уже наказан. — За то, что не дал тебе спрятать её голос? — За нарушение приказа. — Что ты ответил? — Ничего. Я хочу услышать просьбу не с бумаги. — Ты хочешь поставить её на колени. — Да. Ответ прозвучал без украшений, и от него стало холоднее, чем от лжи.

— Она не отдавала тебя добровольно, — сказала я. — Ты не знаешь. — Тогда расскажи, что знаешь, а не то, чем кормил себя на аренах. Арис долго молчал, глядя мимо комнаты. Потом сел возле окна слишком прямо, словно воспоминание могло напасть со спины.

— Последнее ясное, что осталось у меня от неё, — руки и голос. Потом провал. Чужие лица. Дорога. Рынок. Я годами заполнял пустоту одной картиной: она смотрит, как меня уводят, и выбирает не бежать следом. — Но ты этого не видел. — Нет. — А Аш? — Позже он признал, что приказ исходил от него. Это всё, что доказано.

Его пальцы сжались на подлокотнике. — Иногда мне кажется, что я помню, как она сопротивлялась, как её заставили разжать руки. Но у этих картин нет ни звука, ни запаха. Я придумал их позже. Настоящими оставались только детская пустота, признанный приказ Аша и долгие годы, за которые боль успела вырастить собственную версию.

— Ты уже знаешь, что память может лгать, — сказала я. — Эйнстрем показал тебе мою. При его имени лицо Ариса стало неподвижным. — Он показал достаточно. — Где он? — Не сейчас, Лиат. — Ранен? Арис отвёл глаза, и я приняла молчание за отказ отвечать, не зная, что за ним уже стояла смерть.

— Значит, чужой памяти ты поверил, а собственной пустоте веришь ещё сильнее. — Пустота хотя бы не притворяется любовью. — Шели любит тебя. — Она любит мальчика, которого потеряла. Я не он. — Тогда зачем хранишь её письмо? — Чтобы однажды сжечь у неё на глазах. — Лжёшь. Если бы хотел только уничтожить, не принёс бы его ко мне.

Я протянула руку и коснулась перевязанного предплечья. Арис перевернул ладонь, сомкнул пальцы на моём запястье, но не сжал. — Не лезь туда, Кареглазая. — Куда? В рану? Ты сам поселился внутри неё и тащишь туда всех нас.

— Я могу сделать больно. — Уже сделал. Его взгляд опустился к моей шее, где кожа после ошейника всё ещё саднила; Арис провёл большим пальцем рядом с раной, не касаясь, словно расстояние в толщину волоса могло отменить то, что он сделал.

— Я не должен был надевать его, — выговорил он. Сердце болезненно ударилось о рёбра. — Что ты сказал? — Ты слышала. — Нет. Повтори. Я хочу запомнить единственный случай, когда великий Арис признал ошибку.

— Я не признавал ошибку. — Его губы искривились. — Я признал, что выбрал плохой инструмент. Ошейник оставляет следы на том, что принадлежит мне. Надежда успела сделать один вдох и захлебнулась; я выдернула руку. — Вот теперь узнаю тебя, — бросила я. Но он не усмехнулся, продолжая смотреть на мою шею, и в серебряных глазах было столько отвращения к себе, что ложь не спасла ни его, ни меня.

— А потом позову Аша и покажу, каково смотреть, когда у тебя отнимают жену, — произнёс он так ровно, что меня затрясло.

— Ты используешь меня и ребёнка как приманку для отца, а мать — как нож. В твоих руках любовь всегда получает лезвие.

— Я хорошо учился у вашей семьи.

— Тогда превзойди учителя не жестокостью.

Арис взял письмо. На миг задержал пальцы на подписи Шели, потом поднёс бумагу к пламени светильника.

— Нет!

Я рванулась, но боль остановила. Край письма почернел. Огонь побежал по строкам, пожирая предложение за предложением. Шели просила прощения без слова «прости», а он смотрел, как её голос превращается в пепел.

— Ты чудовище.

— Она знает, кем я стал. — И всё равно пишет тебе. Арис усмехнулся, но пальцы на письме побелели. — Поздняя любовь удобна: можно плакать над тем, кого не нашла, и не видеть живого. — А твоя любовь удобнее? Ты вёл беременную жену на цепи и называл это правом. По крайней мере Шели просит отдать за меня себя; ты всё ещё заставляешь расплачиваться других.

Он бросил горящий лист в чашу. Пламя осветило лицо снизу, сделало прекрасные черты демоническими.

— Одержимостью.

— Наконец-то честный ответ.

Арис подошёл к постели. Я напряглась, но он лишь взял миску с бульоном, опустился на край и зачерпнул ложкой.

— Ешь.

— Нет.

— Мы уже выяснили, что моё «пожалуйста» причиняет тебе боль. Вернёмся к приказам.

— Я могу сама.

Он протянул миску. Пальцы дрожали едва заметно. Не от слабости — от письма, которое он только что сжёг вместе с возможностью ответить матери. Я взяла ложку, но рука не слушалась после пыток. Металл ударился о край, бульон пролился на простыню. Арис молча забрал ложку.

— Не смей.

— Что именно? Видеть, что Альгос сделал с твоими пальцами?

— Жалеть.

— Я не жалею. Я выбираю, в какой последовательности вырывать ему кости.

— Он уже мёртв?

— Нет.

— Почему?

— Потому что быстрая смерть — подарок.

По позвоночнику прошёл холод. Я знала, что должна испытать удовлетворение: Альгос резал меня почти семь дней, и каждый из них казался отдельной жизнью. Но в глазах Ариса я увидела не только месть за меня — там голодало его собственное прошлое; он будет пытать палача, пока тот не станет каждым хозяином, державшим его цепь, а потом всё равно не насытится. Арис поднёс ложку к моим губам.

— Открой рот.

В памяти вспыхнула площадь, мясо на его пальцах, кровь от укуса. Я отвернулась.

— Не так.

Он замер. Затем положил ложку обратно в миску и поставил поднос мне на колени.

— Хорошо. Когда сможешь.

Это маленькое отступление разбило меня сильнее насилия. Я смотрела на него и не понимала, кого ненавидеть — чудовище, которое сломало меня, или мужчину, который учился не ломать дальше.

— Арис.

Он обернулся у двери.

— Не трогай Шели.

— Ты просишь за неё?

— Я прошу за тебя.

— Тогда зря.

Он вышел. Я заставила себя поесть. Каждая ложка пахла его кровью, хотя в бульоне её не было. Потом задремала, прижав ладонь к животу, и проснулась от ощущения чужого присутствия. Арис сидел на полу возле кровати.

В комнате стемнело. Он прислонился спиной к стене, голову откинул, глаза закрыл. Рядом лежал меч. В руке — узкая серебряная лента, скрученная в кольцо.

— Что это?

Он открыл глаза.

— Ничего.

— Ты плохо лжёшь во сне.

Я протянула руку. Арис не отдал то, что держал, но разжал пальцы: на ладони лежала узкая полоса серебра, неровно согнутая в кольцо, со следами напильника и свежего жара. Ни рун, ни обещанной магии — просто металл, который он несколько часов мучил руками, потому что собственные мысли мучить было уже невозможно.

— Для ребёнка? — спросила я.

— Не знаю. Хотел сделать что-то, что нельзя использовать как оружие. — И получилось? — Пока только обжёг пальцы. Он положил незаконченный ободок мне на ладонь; металл ещё хранил слабое тепло. Я сжала его и почувствовала не оберег, не новое правило древних племён, а чужую неловкую попытку оставить будущему ребёнку вещь без клейма владельца.

— Малыша никто не продаст, — сказала я. — Никто, — ответил Арис. — Не отнимет у нас, не назовёт ненужным и не заставит заслуживать право остаться. — Поклянись. Он наклонился, но не коснулся живота, пока я сама не положила его руку поверх своей. — Клянусь своей кровью.

Я хотела поверить и на одно мгновение увидела ребёнка мостом между нами, но старая правда тут же поднялась из глубины: Арис был сыном Шели, я — её дочерью, и в моей крови росло то, что я считала плодом любви между братом и сестрой. Он заметил, как я побледнела. В серебряных глазах мелькнуло знание, почти готовое стать словами, однако Арис лишь сильнее накрыл мою руку и снова промолчал.

Я коснулась волос Ариса. Он замер, потом медленно поднял лицо. Серые глаза потемнели. Между нами натянулось то самое мучительное желание, которое не умело умирать даже под слоями ненависти.

— Не смотри так, — прошептала я.

— Как?

— Будто можешь вернуть нас.

— Я могу.

— Нет. Ты можешь только захватить территорию, на которой мы когда-то жили.

Он приблизился. Его дыхание коснулось губ. Моё тело отозвалось болезненным жаром, и от этого предательства на глаза навернулись слёзы.

— Скажи, чтобы я остановился.

— Ты когда-нибудь слушал?

— Сегодня буду.

Его рот находился в одном вдохе от моего. Я чувствовала тепло, терпкий запах кожи, видела тонкий шрам над губой. Хотела поцеловать. Хотела вонзить зубы. Хотела вернуть мужчину, которого никогда не существовало отдельно от чудовища.

— Остановись, — сказала я.

Арис закрыл глаза и отстранился. Сразу. Меня пронзила такая боль, будто я сама оттолкнула последнюю живую часть себя. В этот момент над крепостью заревели боевые рога. Один. Второй. Третий.

Арис вскочил, меч оказался в руке. За стенами загрохотало, по коридору понеслись шаги, кто-то крикнул о западной дороге. Он распахнул окно: вдали двигалась полоса белых факелов, над ней поднимались знамёна с чёрным драконом. Не армия, возникшая из воздуха, — те самые передовые отряды, о которых предупреждали разведчики, уже занимали гряду перед крепостью; основные силы Аша шли следом.

Я поднялась, забыв запрет лекаря, и боль тут же согнула пополам. Арис успел подхватить прежде, чем я ударилась о пол. — Отпусти меня к отцу. — Нет. — Ты поклялся, что ребёнка никто у нас не отнимет. — Поэтому останешься здесь и будешь лежать, пока Маэна не разрешит встать.

Дверь распахнулась. Рамгар стоял на пороге, тяжело дыша. — Люди Аша требуют переговоров у внешней стены. И ещё... женщина в нижней камере услышала рога, подняла такой шум, что половина стражи решила, будто начался штурм изнутри. Требует, чтобы её привели к тебе и Лиат.

Арис стал неподвижным. — Приведите её во внутренний двор. Без цепей. Ворота не открывать. — Кого? — спросила я, хотя уже знала. Рамгар посмотрел сначала на него, потом на меня. — Шели. Твою мать. Из его же подвала.

Глава 8

Имя Шели осталось висеть между нами тяжелее любого приказа. Десятилетиями мальчишка с аукционного помоста представлял эту встречу иначе: она бежит к нему, узнаёт, выбирает; теперь мать поднималась из моей же камеры, а он всё ещё хотел рвануться навстречу. Повелитель заставил тело остаться возле Лиат и считал удары сердца, пока не перестал слышать в каждом своё детское имя.

— Стража держит оружие опущенным, — сказал я Рамгару. — Если люди Аша начнут штурм, увести Шели в башню. Рамгар посмотрел с тем знакомым отвращением, которое появлялось всякий раз, когда во мне узнавали бывших хозяев. — Ты говоришь о своей матери. — Я говорю о пленнице и жене врага. — Эти слова не отменяют первых.

Лиат стояла у кровати, опираясь здоровой рукой о стену; после кровотечения лицо было белее рубашки, дыхание оставалось мелким из-за рёбер, а повязка на шее скрывала след ядовитых клыков; действие яда Маэна только замедлила. — Ложись. — Я хочу видеть её. — Ты не дойдёшь до двора. — Тогда отнеси. Или признай, что запрет нужен не лекарю, а тебе.

Я хотел запереть дверь, но воспоминание об ошейнике уже лежало между нами распрямлённым железом. — В кресле, с Маэной и Рамгаром. При первой боли вернёшься. — Ты снова решаешь за меня. — Я называю условия, при которых не придётся выбирать между твоей ненавистью и могилой ребёнка. — Малыш не твой щит. — Знаю. Поэтому спрашиваю: согласна? Лиат кивнула не мне — собственной необходимости увидеть Шели. Но этого было достаточно.

Во внутреннем дворе горели факелы. Внешние створки оставались запертыми, бойницы заняли лучники, а с западной гряды доносились рога армии Аша. Никакого торжественного прохода от ворот: стражники вывели Шели из боковой лестницы, ведущей к камерам. На ней было то же серое платье, в котором её взяли, волосы заплетены в тяжёлую косу, на запястье чёрная лента. Она щурилась от света после подвала и всё равно увидела меня раньше, чем всех остальных.

Я узнал бы её среди тысяч миров. Она остановилась; губы разомкнулись, синие глаза наполнились слезами, некрасивыми и жадными, а я почувствовал, как детская ладонь внутри меня тянется к её руке. Стиснул пальцы на рукояти меча. Никакой крови между нами не было — это я уже знал из памяти Эйнстрема, — но тело помнило женщину, которая кормила, укрывала и однажды назвала сыном, сильнее любой родословной.

— Арис...

Моё имя в её голосе вошло под рёбра тупым лезвием. Я не ответил. Сверху скрипнула дверь, и на галерее показались Рамгар с креслом и Маэна, поддерживавшая Лиат. Увидев дочь, Шели рванулась к лестнице; стражники шагнули наперерез, но я поднял ладонь. — Пропустите.

Лиат не стала изображать силу: дождалась, пока её спустят, и только возле последней ступени поднялась, держась за плечо Маэны. Шели приняла её осторожно, одной рукой обняла за спину, второй поддержала затылок, не сдавливая повреждённые рёбра. Они плакали, целовали друг другу щёки, шептали имена, а я смотрел и чувствовал, как внутри выворачивает кости, потому что в этом объятии нашлось место для страха, прощения и возвращения. Для меня места не было.

— Девочка моя, что они сделали? — Шели заметила тугую повязку вокруг рёбер, искалеченные пальцы, затем её взгляд остановился на ядовитом укусе и багровой полосе вокруг шеи. Тепло исчезло с лица. Она повернулась ко мне, и в свете факелов её глаза вспыхнули таким белым бешенством, что воины невольно отступили, вспомнив женщину, которая когда-то вела армии одним голосом. — Ты надел на неё цепь?

— Да. — Она носит твоего ребёнка. — Тогда я ещё не знал. — А если бы не носила, унижение стало бы допустимым? Мне нечем было прикрыться. Лиат смотрела поверх её плеча без торжества, только устало, и я заставил себя произнести то, что не смывало кровь, но хотя бы переставало называть её водой: — Нет. Ошейник был моей ошибкой. Я снял его и больше не надену.

Шели коснулась края раны, не задевая кожу. — След уже есть. — Вижу. — Ты видишь шею. Остальное придётся увидеть позже, когда Лиат сможет смотреть на тебя и не ждать нового приказа. В её словах не было аккуратной мудрости, только ярость матери; она не объясняла мне устройство травмы, а удерживала пальцы, чтобы не ударить.