Лиат. Плененная смертью

— Я видела достаточно. Грязь, падаль и идиоты с оружием. Удивительно, как точно твой лагерь передаёт внутренний мир хозяина.

Несколько солдат рядом усмехнулись. Я остановился и повернул голову. Они мгновенно замолчали.

— Продолжай, — предложил я Лиат. — Им нравится.

— Мне тоже. Особенно то, как они закрывают рты, стоит тебе посмотреть. Ты обещал рабам свободу, а в итоге просто забрал себе плеть прежних хозяев.

Слова полоснули точнее её когтей. Я дёрнул цепь, вынуждая подойти ближе.

— Не называй рабством всё, чего боишься, — сказал я, но Лиат посмотрела на цепь между нами, потом на мою руку, сжимавшую её конец, и ответила слишком тихо: — А ты не называй свободой то, что получил вместе с правом держать чужой поводок. Твой ошейник просто врос внутрь, Арис.

Я сжал челюсти так сильно, что хрустнули зубы. Она знала, куда бить. Всегда знала. Когда любила, касалась этих мест губами. Теперь вгоняла в них лезвия.

— Зато твой прекрасно виден.

Я провёл пальцем под металлическим ободом и надавил на рассечённую кожу. Лиат вздрогнула, но не отвела взгляда.

— Нравится?

— Нет. Слишком много крови. Она пачкает металл.

Ложь обожгла язык. Мне не нравилось видеть её кровь на ошейнике. Она должна была причинять удовольствие, но вместо этого тело охватывала слепая ярость, будто ранили что-то моё. Я убрал руку и пошёл дальше.

Мы миновали оружейные ряды, кузницы и тренировочную площадку. Воины прекращали занятия и смотрели. Некоторые узнавали Лиат. На лицах появлялось злорадство, в глазах всплывали воспоминания о клеймах и аренах. Она чувствовала их ненависть, но держала голову прямо, лишь иногда спотыкалась на камнях.

Возле клеток с пленными дорогу преградил один из моих гладиаторов. Огромный орк с разорванным ухом и половиной лица, сожжённой до бурого мяса, упал передо мной на колено. Его звали Крог. Несколько лет он сражался на аренах, принадлежавших людям Лиат.

— Повелитель, — произнёс он, не сводя с неё взгляда. — Позволь поприветствовать бывшую госпожу.

Лиат усмехнулась:

— Если это ты называешь приветствием, неудивительно, что тебе оторвали половину морды.

Крог медленно поднялся. Его единственный глаз налился кровью.

— Ты помнишь меня?

— Нет.

Это равнодушное слово оказалось хуже оскорбления. Орк задрожал от ярости.

— Мой брат умер на твоей арене.

— На моих аренах умерли сотни. Тебе придётся добавить подробностей.

Крог шагнул к ней. Лиат не отступила, хотя цепь позволяла. Она смотрела на него спокойно, почти скучающе, только ноздри дрогнули, улавливая запах его ненависти.

— Ты приказала выпустить церберов, когда он уже победил.

— Значит, он не победил.

Орк взревел и размахнулся. Я перехватил его руку прежде, чем кулак коснулся лица Лиат. Кости под моими пальцами затрещали. Крог уставился на меня, не понимая. Я тоже не понимал.

Всего мгновение назад я хотел, чтобы она почувствовала страх каждого раба, которого считала вещью. Хотел заставить смотреть в их глаза, слышать проклятия, захлёбываться собственной беспомощностью. Но, когда чужая рука приблизилась к её лицу, зверь внутри меня сорвался с цепи.

Я сжал сильнее. Лучевая кость вышла наружу, прорвав кожу. Крог закричал, рухнул на колени, а я продолжал ломать, пока его рука не превратилась в бесформенный кусок мяса.

— Она моя, — произнёс я, глядя на остальных. — Никто не смеет прикасаться к ней без разрешения.

— Арис, — прохрипел орк, зажимая изувеченную руку. — Она убила моего брата.

— А я убил сотни твоих братьев. Хочешь потребовать и мою голову?

Крог побледнел под серой кожей и опустил взгляд.

— Нет, Повелитель.

— Тогда убирайся, пока ещё способен унести свою.

Он попятился. Целители подхватили его, поволокли прочь, оставляя на земле густую тёмную кровь. Я повернулся к Лиат. Она смотрела не на орка — на меня. В её глазах было слишком много понимания, и мне захотелось ударить её только за это.

— Как трогательно, — сказала она. — Спас свою собаку от другой собаки.

— Я спас его. Если бы он тебя ударил, мне пришлось бы вырвать ему сердце.

— Разумеется. Не из ревности же.

— Из хозяйственности. Ненавижу, когда портят мои вещи.

Я снова пошёл, но цепь не натянулась. Лиат стояла на месте.

— Что теперь?

— Я устала.

Два простых слова, и в них впервые не было сарказма. Я обернулся. Она побледнела, губы стали почти белыми, под глазами залегли тени. Тонкие пальцы сжались на ткани возле живота. Что-то внутри меня дрогнуло, но я раздавил это прежде, чем оно успело превратиться в жалость.

— Раньше ты могла часами наблюдать за боями.

— Раньше меня почти семь дней не резал на части обезумевший ублюдок.

Имя Альгоса она не произнесла. Оно и не требовалось: я видел пустые ложа когтей, распухшее запястье, тёмные разводы над повреждёнными рёбрами, воспалённые порезы и след укуса на шее, от которого по коже ползли тонкие серые жилки. Увидел — и на несколько мгновений перестал помнить, что решил ненавидеть; во мне осталось только желание найти палача и заставить его назвать каждую рану прежде, чем он умрёт.

На Лиат всё ещё висели белые лохмотья обряда Ванитаса, а на пальце темнел свежий порез от уже раздавленного ободка — не след законного союза и не доказательство согласия, всего лишь рана от золота, которым он пытался присвоить уже замужнюю женщину.

Я знал это и всё равно позволил ревности войти под рёбра: правду она не делала легче, только лишала меня удобного оправдания.

— Ты выжила.

— Какое разочарование.

— Пока нет.

Я подошёл и намотал цепь на кулак. Она решила, что снова потащу, и вскинула подбородок. Вместо этого я подхватил её под колени и поднял на руки.

Лиат окаменела. Её лицо оказалось возле моего, волосы коснулись шеи, знакомый запах проник в лёгкие. На миг я сам потерял равновесие, будто держал не истощённую женщину, а всю тяжесть прошлого.

— Отпусти.

— Ты хотела, чтобы я таскал рабыню на руках. Наслаждайся романтикой.

— Я скорее сгнию здесь.

— Обязательно сгниёшь. Но в моей постели.

Она ударила меня ладонью по лицу. Голова дёрнулась, на губе выступила кровь. Воины вокруг замерли. Я посмотрел на неё. Лиат тоже поняла, что сделала, но страха не показала. Только тяжело дышала, и её грудь касалась моей при каждом вдохе.

— Ещё раз, — предложил я.

— Ты сегодня слишком часто напрашиваешься.

— Потому что только так ты умеешь прикасаться ко мне после того, что устроил Ванитас?

Она побледнела ещё сильнее. Я понёс её в шатёр совета, чувствуя, как цепь покачивается между нами. Лиат не обняла меня за шею; держала руки прижатыми к груди, бережно защищая сломанное запястье, будто моё прикосновение могло превратить чужой насильственный знак в её собственную вину.

Внутри уже собрались командиры. На столе лежали карты, отмеченные позиции войск Аша, крепости, переправы и тайные проходы. Увидев Лиат у меня на руках, они поднялись. Я поставил её на ноги возле своего кресла и пристегнул цепь к подлокотнику.

— Садись, — приказал я.

— Куда? На пол?

— Ты быстро учишься.

— А ты медленно. Если хочешь узнать планы отца, попробуй спросить. Вдруг я растрогаюсь от твоей вежливости.

— Мне не нужны ответы. Мне нужно, чтобы Аш думал, будто ты их дала.

Она замерла. Вот теперь я видел настоящий страх. Не за себя — за отца. Лиат могла позволить разорвать собственное тело, но одна мысль о том, что Аш усомнится в ней, ломала сильнее пыток.

— Он не поверит.

Я уже видел её правду в памяти Эйнстрема: страх за семью, расчёт, отчаяние, готовность отдать себя, лишь бы выиграть для остальных несколько часов. Видел и знал, что Ванитас не стал её выбором; но знание не отвечало на единственный вопрос, от которого внутри выл забытый мальчишка: почему среди тех, кого она спасала, снова не оказалось меня.

— Ты выбрала семью, — сказал я за неё, не дав солгать. — Я знаю. Хочу понять другое: почему ты решила, что спасать их нужно без меня и ценой себя.

— Так называется то, чего у тебя никогда не было и уже не будет. Слова вошли без оружия и содрали мясо с костей. Я вцепился в её подбородок, заставил посмотреть на карту и указал на поселения Аша: если он не придёт, они будут гореть одно за другим, а когда придёт — она увидит, как я вырываю сердце её семьи. Лиат не отвела глаз, только одна слеза скатилась мне на руку. Кожа оказалась слишком горячей; яд или лихорадка обожгли пальцы, и я едва не отдёрнул их, потому что этот жар требовал лекаря, а не ещё одного допроса.

— Он уничтожит тебя, — прошептала Лиат. Голос дрожал, но в глазах вспыхнул огонь. — И я буду смотреть.

— Нет, Кареглазая. Смотреть будет он.

Я выпрямился и обратился к командирам:

— С этого дня она присутствует на каждом совете. Не скрывайте при ней ничего. Пусть запоминает численность, маршруты, слабые места. Пусть верит, что однажды сумеет сбежать и всё рассказать отцу.

Лиат подняла на меня ошеломлённый взгляд.

— Зачем?

— Потому что каждую ночь планы будут меняться. А когда ты всё-таки побежишь к Ашу, то сама приведёшь его войска в могилу.

Она рванулась ко мне, но короткая цепь опрокинула её на колени. Ладони ударились о край стола. Карты сдвинулись, несколько фигурок упали на пол.

Лиат смотрела снизу вверх, и по её лицу текли слёзы. Не от боли и не от унижения. От ужаса перед тем, что её любовь к отцу превратят в оружие против него.

— Я никогда от тебя не побегу, — сказала она. — Я останусь рядом, пока не найду способ убить.

— Вот и хорошо.

Я наклонился и вытер большим пальцем слезу возле её губ.

— Значит, мне не придётся снова тебя искать.

Она хотела укусить. Я успел убрать руку, но по выражению её лица понял: рано или поздно она всё-таки вцепится в неё зубами. От этой мысли по телу прошла горячая дрожь.

Совет пришлось оборвать меньше чем через полчаса. Лиат сидела возле моего кресла, укутанная плащом, и успела заметить слабость в западном построении раньше двух командиров, но затем дыхание стало мелким, на висках выступил пот, а рука сама легла на воспалённый бок. Я распустил остальных прежде, чем она упала, сделав вид, будто решение продиктовано картой, а не страхом за женщину, которую только что назвал пленной.

К концу совета Лиат перестала язвить. Её дыхание стало слишком тихим, голова склонилась. Она уснула, сидя на полу, всё ещё сжимая пальцы на цепи. Я смотрел на неё дольше, чем следовало. Один из командиров заметил:

— Она ослабла, Повелитель. Возможно, стоит приказать целителю…

— Я не спрашивал.

Он замолчал. Я поднял Лиат на руки. Во сне она тихо застонала и прижала ладонь к животу, будто защищая старую рану. Её лицо смягчилось, стало почти прежним. Моей Кареглазой. Моей женщиной. Моей погибелью.

Я отнёс её в свой шатёр и положил возле кровати, на расстеленные шкуры. Пристегнул цепь к металлическому кольцу в полу. Лиат не проснулась. Слишком слабая. Слишком худая.

Моя ненависть требовала, чтобы она страдала, но от вида выступающих ключиц и запавших щёк внутри поднималась ярость уже на тех, кто посмел довести её до этого состояния раньше меня. Я позвал стражника.

— Принеси еду.

— Для пленницы?

Я медленно повернул голову.

— Для меня.

Стражник поклонился и исчез. Я сел на край кровати, глядя на спящую Лиат. На её разбитые губы, на тёмные волосы, рассыпавшиеся по белой шкуре, на пальцы, всё ещё прикрывающие живот.

Даже во сне она защищалась. От меня, от мира, возможно, от воспоминаний о палаче Ванитаса. Пальцы иногда вздрагивали, сжимая ткань, ресницы дрожали, а между бровей залегла тонкая складка боли. Мне стоило отвернуться. Позволить ей захлёбываться кошмарами так же, как когда-то захлёбывался ими я, просыпаясь в клетке и ещё несколько мгновений веря, что Шели пришла за мной. В детстве надежда умирала каждое утро. Медленно, мучительно, чтобы за ночь успеть воскреснуть и снова дать себя убить.

Я протянул руку к лицу Лиат. Я остановил пальцы возле её щеки, не касаясь. Расстояние между кожей и кожей было не больше вдоха, но на его дне гнили наши обещания; стоило прикоснуться — и я снова вспомнил бы, как она запрокидывала голову, смеясь, щурила карие глаза и называла меня любимым тем особенным голосом, от которого даже сейчас выворачивало кости. Лиат пошевелилась во сне и произнесла моё имя — не имя Ванитаса, не титул хозяина. Моё.

Проклятый звук вошёл прямо под рёбра. Я всё-таки коснулся её щеки, провёл костяшками пальцев до губ, и она доверчиво повернула лицо к ладони, продолжая спать. На одну убийственную секунду исчезли золотой знак, белая ткань принудительного обряда и имя Ванитаса; передо мной снова была моя жена — измученная, отравленная и найденная среди целого мира врагов. Потом её губы шевельнулись:

— Ненавижу…

Я замер. Лиат открыла глаза. В них ещё плавал сон, но ненависть уже проснулась. Она увидела мою руку у своего лица и отшатнулась так резко, что цепь звякнула.

— Не трогай меня.

— Несколько мгновений назад ты сама тянулась.

— Мне снилось, что я перегрызаю тебе горло.

— Лгунья.

— Проверь. Подойди ближе.

Я усмехнулся, хотя внутри снова скребло, будто по оголённым нервам провели ржавым железом.

— У тебя ещё будет возможность кусаться.

— Как великодушно. Осталось поблагодарить хозяина.

— Поблагодаришь завтра.

— За что?

Я посмотрел на вход в шатёр, за которым уже слышались шаги стражника и звон посуды. Завтра я заставлю её есть. Если понадобится — с моей руки.

Глава 3

Я проснулась от запаха жареного мяса и сначала решила, что всё ещё сплю. Только во сне голод мог принимать настолько изощрённую форму пытки. Он не просто скручивал желудок — забирался под кожу, выворачивал внутренности, заставлял их пожирать друг друга, медленно поднимался по пищеводу и смыкал на горле костлявые пальцы. Запах мяса был густым, пряным, невыносимо живым. Он проникал в лёгкие вместо воздуха, растекался по крови и заставлял рот наполняться слюной. Я открыла глаза. Арис сидел за столом напротив.

На нём не было верхней рубашки. Только тёмные штаны, низко сидящие на бёдрах, и широкий ремень с ножнами. Обнажённая грудь казалась отлитой из тёмного золота: мощные мышцы, старые шрамы, следы когтей и ожогов — карта его рабства, написанная на теле чужой жестокостью. Длинные волосы падали на плечи спутанными чёрными прядями. Серые глаза смотрели на меня поверх кубка.

Он был прекрасен настолько, что мне захотелось вырвать из себя это зрение и растоптать. Каким издевательством оказалось оставить чудовищу лицо падшего бога. Впрочем, демоны никогда не скрывали природу уродством. Самые страшные из нас всегда были самыми красивыми.

— Доброе утро, моя жена с чужим клеймом.

Его голос окончательно вытолкнул меня из сна в кошмар. Я попыталась приподняться, и цепь у кровати звякнула. После вчерашнего перехода тело стало одной сплошной раной: ошейник жёг шею, повреждённые рёбра не давали вдохнуть глубоко, запястье распухло, пальцы с вырванными когтями почти не слушались, а от укуса Альгоса на шее расходился лихорадочный жар. Страшнее боли была тошнота, поднявшаяся к горлу вместе с голодным спазмом. Арис заметил.

— Не нравится запах?

— Мне не нравится твой.

— Вчера он не мешал тебе произносить моё имя во сне.

Я замерла. В памяти всплыло прикосновение к щеке, горячая ладонь, к которой я на мгновение потянулась, потерявшись между прошлым и настоящим.

— Мне снилось, что отрезанную голову тоже можно заставить говорить.

— И что она сказала?

— Что даже без тела ты остаёшься самовлюблённым ублюдком.

Его губы дрогнули. Почти улыбка — прежняя, опасная, от которой когда-то у меня слабели колени. Теперь они тоже дрожали, но от истощения.

На столе стояли вода, жидкий бульон, мягкий хлеб и несколько ломтиков мяса, однако от одного запаха жареного желудок сжался так болезненно, что пришлось отвернуться. После голода нельзя было наброситься на такую еду и не заплатить за неё новой болью; Арис, переживший рабские ямы, должен был знать это лучше любого лекаря, и потому миска с бульоном возле его руки пугала сильнее мяса: он приготовил не завтрак, а выбор.

— Голодная?

— Нет, — солгала я, и желудок тут же предал громким спазмом. Арис посмотрел на мой живот; ладонь сама рванулась прикрыть ребёнка, но я успела сжать пальцы на ткани. В вырванных ложах когтей отозвалась боль, зато тайна осталась моей.

— Твоё тело с тобой не согласно. — Моё тело слишком долго не кормил палач Ванитаса. Оно ещё не научилось лгать так хорошо, как ты. При имени Альгоса серебро в глазах Ариса стало жёстким, но он лишь придвинул бульон ближе и сказал, что найдёт его. Я ответила, чтобы передал привет, — нет, произнёс он, от меня палачу останутся только собственные крики.

Что-то внутри дрогнуло, принимая обещанную месть за защиту, и я раздавила это чувство прежде, чем оно успело согреться. Два чудовища могли бесконечно спорить, кому принадлежит право мучить меня; ни одно не спрашивало, кому принадлежу я. Арис кивнул на миску, я попросила принести её, а он позвал свидетелей — Рамгара, молодую эльфийку с кувшином и демона с рабским клеймом. Нож был выбран точно: моё унижение должно было получить чужие глаза.

— Подойди, Лиат.

Я поднялась ради ребёнка и сразу ухватилась за край кровати: повреждённые рёбра стянуло, ноги задрожали, воспалённый укус запульсировал в такт сердцу. До стола было несколько шагов, но я прошла их так, будто снова пересекала площадь, и протянула руку к хлебу. Арис перехватил больное запястье раньше, чем пальцы коснулись корки.

— Я не разрешал брать.

— Тогда засунь себе весь завтрак в задницу, а миской прикрой сверху для красоты. Эльфийка подавилась воздухом, демон с клеймом опустил лицо, пряча усмешку. Арис не посмотрел на них; его большой палец чувствовал мой слишком быстрый пульс, и на мгновение хватка ослабла, но затем он произнёс то, ради чего устроил представление: — На колени.

Голод внутри замер. Колени значили меньше, чем жизнь под сердцем, — я повторяла это, пока медленно опускалась сама, не позволяя ему толкнуть. По той правде, которую Шели дала нам в детстве, я уже носила ребёнка собственного брата; гордость не могла очистить эту кровь, но могла убить малыша, если я откажусь от еды. Поэтому я смотрела Арису в глаза, а он первым отвёл взгляд.

Вместо мяса он размочил в бульоне маленький кусок хлеба и протянул на ладони. Я хотела взять пальцами, но он поднял руку выше. — Без рук. Слёзы наполнили глаза; передо мной была та самая ладонь, которая когда-то удерживала меня в полёте, гладила волосы и рисовала будущее, а теперь предлагала пищу, как животному. Я наклонилась и взяла хлеб губами, чувствуя соль, тёплую воду и стыд, который не застрял в горле лишь потому, что ребёнку требовалось жить.

— Вкусно? — У твоего сердца был бы такой же вкус. Только гнили больше. Арис протянул второй размоченный кусок; я снова взяла его, не переставая смотреть в серебряные глаза, и поклялась себе запомнить не собственные колени, а его лицо — лицо мужчины, который уже знал из памяти Эйнстрема, зачем я пошла к Ванитасу, и всё равно выбирал месть.

— Хорошая девочка, — тихо сказал он.

Вот тогда я сломалась. Не покорилась. Именно сломалась — как лезвие, которое слишком долго гнули, не понимая, что осколок отлетит прямо в горло. Я бросилась вперёд и впилась зубами в его ладонь.

Плоть поддалась с влажным хрустом. Клыки вошли глубоко, горячая терпкая кровь хлынула в рот и потекла по подбородку на белые лохмотья ритуального наряда; Арис резко втянул воздух, но руку не отдёрнул, а я кусала сильнее — до кости, до судороги в челюстях, до первого ощущения, что хотя бы эта боль между нами принадлежит моему выбору. Кто-то из свидетелей шагнул к нам. Арис поднял свободную руку, останавливая.

— Выйдите.

— Повелитель…

— Все вон!

Они исчезли. Полотно шатра опустилось. Мы остались вдвоём. Я ожидала удара: Арис мог одним движением разломать челюсть, выбить зубы, вырвать язык, но только смотрел сверху вниз и тяжело дышал. В расширенных зрачках и оскале клыков разгоралось желание — моё сопротивление било ему в кровь сильнее яда, а тело, предательски помнившее его, ответило жаром и дрожью. Эта реакция не была согласием; она была ещё одной раной, которую он научился открывать без ножа. Я возненавидела себя. И укусила ещё сильнее.

Арис тихо зарычал.

— Вот так, Кареглазая. Покажи, как сильно меня ненавидишь.

Я разжала зубы только для того, чтобы прошипеть:

— Однажды я перекушу тебе горло.

Кровь стекала с губ. Арис обхватил мой подбородок окровавленной ладонью и размазал её по щеке.

— Почему не сейчас?

— Потому что ты подаёшь руку вместо шеи.

— А ты всегда берёшь то, что дают?

— Нет. Иногда я притворяюсь, что беру, а потом откусываю.

Он засмеялся. Низко, безумно, почти болезненно. Затем сунул большой палец между моих губ. Я дёрнулась, но Арис удержал затылок второй рукой.

— Раз уж решила питаться моей плотью, не смей выплёвывать кровь.

Я сжала зубы на его пальце. Он надавил сильнее, заставляя открыть рот. Металлический вкус заполнил язык. Мы смотрели друг другу в глаза, и это было грязнее любой близости. Я стояла перед ним на коленях, с его кровью во рту, а он дрожал не от боли.

— Глотай.

Я выплюнула кровь ему в лицо. Алые капли легли на скулы и губы. Тишина встала между нами стеной. Арис медленно провёл языком по нижней губе, собирая кровь; серебро в глазах вспыхнуло, и обещание прозвучало почти мягко: — Ты пожалеешь.

— Встань в очередь. Я жалею обо всём, что связано с тобой.

Он рванул меня вверх за ошейник. Металл впился в рану, боль вспыхнула белым светом. Я оказалась прижата к его груди, чувствуя жар кожи и бешеные удары сердца. Его лицо было совсем близко. Кровь на губах. Ярость в глазах. Желание между нами — огромный зверь, которого мы оба морили голодом.

— Лжёшь, — выдохнул Арис. — Если бы жалела, не смотрела бы на мой рот так, будто хочешь укусить снова.

— Я выбираю место, где тоньше кожа.

— А тело выбирает другое.

Его ладонь легла на моё бедро. Не двинулась выше, но от одного прикосновения мышцы свело, будто он провёл когтями по оголённым нервам. Я ударила его по раненой руке. Арис поморщился и прижал меня сильнее.

— Отпусти.

— Попроси хозяина.

— Лучше откушу себе язык.

— Не смей. Он мне нравится.

От этого хриплого признания по телу прошла новая дрожь. Я ненавидела его за способность одним предложением воскресить то, что он сам убил. Арис наклонился к моему рту.

Я повернула голову. Его губы коснулись окровавленной щеки. Не поцелуй — почти укус, обещание, от которого у меня пересохло в горле.

— Ты думала, я унижу тебя и ничего не почувствую? — прошептал он. — Каждый раз, когда ставлю тебя на колени, я вспоминаю, как стоял перед тобой сам. Каждый раз, когда называю рабыней, слышу твой голос, называющий меня любимым. Ты натянула между нами цепь, Кареглазая. Теперь не жалуйся, что она режет тебя вместе со мной.

На одно мгновение мне стало больнее за него, чем за себя. Именно поэтому я ударила. Лбом в переносицу. Хрустнул хрящ, по лицу Ариса потекла кровь. Он отпустил, и я рухнула на пол, задыхаясь, прижав ладонь к животу.

Я отстранилась слишком резко, и низ живота кольнуло. Страх мгновенно выморозил желание: только бы с ребёнком ничего не случилось, только бы тело выдержало ещё один день. Я убрала руку прежде, чем Арис успел заметить смысл движения, и заставила себя усмехнуться.

— Завтрак окончен?

Он вправил нос одним движением. Кость хрустнула снова. Арис вытер кровь тыльной стороной ладони и посмотрел на прокушенную плоть. Рана уже начинала затягиваться.

— Нет.

Он сел, налил в миску ещё бульона и размочил в нём хлеб; к мясу больше не прикоснулся, потому что даже его месть помнила, чем заканчивается тяжёлая пища после голода. — Ешь. — Я больше не возьму ничего из твоих рук. — Возьмёшь несколько ложек или Маэна будет кормить тебя через силу. Выбор оставался таким же грязным, но хотя бы не должен был разорвать пустой желудок.

Ради ребёнка я снова опустилась перед ним; слёзы текли свободно, и я не стала прятать их. Арис поднёс размокший хлеб, затем дал глоток бульона, ещё один — медленно, с паузами, пока тошнота не отступила. Я не касалась зубами его кожи. Эта осторожность мучила сильнее укуса: он ждал нападения и получал покорность, которой добивался, а теперь видел её настоящую цену.

— Хорошая девочка, — повторил он, но голос сорвался. Я проглотила последнюю ложку и подумала, что однажды он узнает, ради кого я согнула колени, — не ради хозяина, не ради собственного тела, а ради жизни, которой ещё нельзя было дать ни имени, ни пола.

— Почему плачешь? — От счастья. Не каждый день Повелитель лично кормит пленницу. — Ты сама выбрала колени. — Между ними и голодной смертью? Рабы наверняка обожают тебя за такую свободу. Арис замер, и на мгновение мне показалось, что он снова слышит собственных хозяев моим голосом.