Лиат. Плененная смертью

На его ладони уже стягивался след укуса — багровые полумесяцы, моё клеймо на его коже. — Ядовитое, — сказала я. — Скоро тебя вывернет от одного моего присутствия. — Слишком поздно. Этот яд во мне давно. Я рассмеялась; смех почти сразу превратился во всхлип. Арис поймал меня за подбородок, но на этот раз не сжал. — Смотри на меня.

Я подняла лицо и не успела спрятать ни слёз, ни унижения, ни невозможной любви, которая всё ещё корчилась под ненавистью. Арис увидел. Его взгляд стал таким же голым, и вопрос прозвучал уже без издёвки.

— Почему ты позволила ему надеть этот знак? — спросил Арис тихо.

Впервые без издёвки, и всё же вопрос прозвучал не как незнание: в серебряных глазах стояла память Эйнстрема, из которой Арис уже увидел мои страх, расчёт и попытку купить семье время. Он хотел не правды — хотел, чтобы я сама признала его последним в списке тех, кого собиралась спасать.

— Ты уже знаешь зачем.

— Знаю, что Ванитас не был твоим мужем и не получил тебя. Знаю, что ты торговалась за Аша, Шели и остальных. Не знаю только, почему ты решила, что мне нельзя доверить даже право погибнуть рядом с тобой.

Правда могла бы войти между нами, но передо мной сидел мужчина, который выставил меня на цепи и заставил есть с ладони, хотя знал главное. Я не отдала ему ещё и объяснение. — Потому что не верила тебе. Лицо Ариса окаменело; мои слова попали точно, но он лишь придвинул бульон.

— Тогда ешь. Тебе понадобятся силы, когда придёт Аш. Ванитас тоже ещё жив, и однажды я спрошу с него за каждую секунду того обряда. — Он не придёт, — сказала я. — Придёт отец. Этого тебе будет достаточно.

— Приедет Аш. Этого будет достаточно.

В шатёр вошла эльфийка с водой. Увидев меня на коленях, с лицом, залитым слезами и кровью Ариса, она опустила глаза, но я успела заметить в них торжество. К вечеру весь лагерь будет знать, как дочь Аша ела с ладони бывшего раба.

Арис взял кубок, поднёс к моим губам и наклонил. Вода полилась слишком быстро. Я захлебнулась, закашлялась, часть потекла по подбородку и груди. Он уменьшил наклон, второй рукой придерживая мой затылок. Со стороны это могло показаться заботой. Но пальцы лежали поверх ошейника. Напоминая, что даже глоток воды теперь принадлежит ему. Я напилась и отвернулась. Арис поставил кубок, отпустил волосы. На его лице не было победы.

Только пустота человека, который наконец получил желаемое и обнаружил, что оно режет руки до кости. Я проглотила размокший хлеб и прошептала:

— Запомни этот вкус, хозяин. Когда-нибудь я накормлю тебя твоим собственным сердцем.

Глава 4

Вкус моей крови на её губах сводил с ума. Лиат держалась за край стола, пытаясь подняться, и каждое движение выдавало то, что ярость заставляла меня забывать: ноги дрожали от голода, один бок она берегла, повреждённое запястье прижимала к груди, а белая ткань чужого обряда висела на ней грязными лоскутами. Я должен был выйти. Вместо этого остался, потому что пропасть всегда казалась мне дорогой, если на дне стояла она.

— Сними это, — сказал я, глядя на ткань. Лиат усмехнулась, но не подняла рук: боль под рёбрами сразу стёрла усмешку. Тогда я вынул нож и показал лезвие прежде, чем приблизиться. — Я разрежу. Только платье. — Ты удивительно быстро учишься объяснять, куда собираешься вонзить нож. — У меня был хороший учитель. — Не смей делать Аша оправданием каждому своему выбору.

Я разрезал ткань со спины, не касаясь кожи, и придержал её, когда колени Лиат подломились. Лоскуты упали на пол, открывая тело, на котором почти не осталось чистого места: старые светлые шрамы пересекались со свежими порезами, над рёбрами темнели синяки, запястье распухло, пальцы заканчивались окровавленными ложами вырванных когтей. На шее, рядом с полосой от ошейника, чернели два прокола от клыков, и от них под кожей ползли серые жилки, слишком похожие на корни, ищущие сердце.

— Кто?

Она поняла без уточнения. — Альгос. Имя вошло в меня крюком. Я уже видел эти раны, когда нашёл её, но тогда вокруг ревел бой, Ванитас ускользал живым, а чужая память ещё горела перед глазами; теперь каждая отметина получила голос. Я протянул руку к укусу, Лиат дёрнулась, и пальцы замерли в воздухе. — Не трогай. — Хорошо. Слово вырвалось тяжело, будто согласие остановиться было мышцей, которой я никогда не пользовался.

Я хотел разнести шатёр; энергия рванулась по венам и ушла в руку — рукоять ножа треснула под ладонью, тогда как огонь в жаровнях продолжал гореть ровно, не замечая ни моей ярости, ни новой короны. У меня остались сила, когти и привычка ломать то, чего не мог исправить; на этот раз я разжал пальцы и бросил обломок на пол.

— Ванитас касался тебя?

— Он поставил знак и устроил спектакль. Альгос делал остальное. Если хочешь подробностей, найди обоих: один любит смотреть, второй — объяснять ножом. — Найду. — Знаю. Ты всегда быстрее ищешь виноватого, чем признаёшь, что сам уже сделал.

Её взгляд упал на ошейник. Металл лежал на воспалённой коже, и я впервые увидел не символ своей победы, а руку прежнего хозяина, продолженную моей. Память Эйнстрема снова ударила изнутри: Лиат соглашалась на чужой знак не ради власти и не ради Ванитаса; она пыталась вывести семью из-под удара, а Эйнстрем отдал мне это знание перед смертью. Лиат ещё не знала, что его больше нет, и мой язык прилип к нёбу, когда она спросила, откуда я так уверен в её мотивах.

— Я видел то, что он оставил мне, — ответил я. — Кто? — Ты знаешь. — Где Эйнстрем? Я мог сказать правду, но тогда пришлось бы назвать и собственную вину, поэтому я выбрал молчание. По её лицу скользнула догадка, не дошедшая до смерти; я позволил ей остаться незавершённой и возненавидел себя за облегчение.

— Значит, ты знаешь, что я не выбирала Ванитаса, — сказала Лиат. — Знаю. — Что обряд ничего не изменил. — Знаю. — Что я всё ещё твоя жена. Последнее слово ударило сильнее укуса. Я опустился перед ней на одно колено, не ради покорности, а потому что иначе пришлось бы смотреть на раны с высоты хозяина. — Да. И всё равно ты не пришла ко мне.

— Я пришла к тебе раньше, Арис. Со всем, что у меня было. Ты сам научил меня, почему этого недостаточно. Она сказала это без крика, и во мне не осталось удобной ярости. Только мальчишка, которого однажды не выбрали, и мужчина, сделавший из старой боли оружие против единственной женщины, вернувшейся к нему добровольно.

Я поднял руку к замку ошейника. Лиат отшатнулась так резко, что едва не упала; её страх вошёл мне под ногти. — Снять, — сказал я. — Только снять. — А потом наденешь другой? — Нет. — Ты уже обещал не быть хозяином. — Я не прошу поверить. Просто не двигайся, чтобы металл не разорвал кожу ещё сильнее.

Она стояла неподвижно, но не соглашалась — между этим была пропасть, и я заставил себя её увидеть. Подвёл ключ к замку медленно, оставляя ей время оттолкнуть меня, дождался едва заметного кивка и только тогда повернул. Ошейник раскрылся с сухим щелчком. На шее осталась мокрая багровая полоса; я положил железо на пол и наступил, пока дуга не распрямилась под каблуком. Не искупление. Всего лишь прекращение одной пытки.

Лиат коснулась шеи, будто не верила отсутствию веса, и пошатнулась. Я подхватил её осторожно, не сжимая рёбра. — Отпусти. — Ты упадёшь. — Лучше на камень, чем снова в твои руки. — Камень не знает, где у тебя перелом. Я знаю теперь. — Поздравляю. Ещё немного — и научишься замечать раны до того, как сам их нанесёшь.

Я позвал Маэну. Старая лекарка вошла, выругалась при виде укуса и заставила меня уложить Лиат на узкую кушетку. Она не творила заклинаний и не обещала чудес: ощупала рёбра, проверила зрачки, промыла серые края раны горьким настоем, зафиксировала запястье и сказала, что яд можно замедлить, но не выжечь за один вечер. Когти тоже не вырастут по моему приказу; сначала должны закрыться раны, вернуться еда и сон.

— Сколько? — спросил я.

— Если не заставишь её ходить, драться и участвовать в своих представлениях — несколько недель до нормального движения, дольше до полной силы. Если заставишь, можешь считать не дни, а могилы. Маэна посмотрела на меня так, словно уже выбирала место для моей.

Лиат закрыла глаза; под тонкой кожей виска бился пульс, а ладонь снова легла на живот. Я заметил жест, но не понял его до конца. Хотелось спросить, что она там защищает, однако губы побелели, дыхание стало поверхностным, и вопрос пришлось проглотить. — Никаких цепей, — велел я. — Никто не касается её без разрешения. — Моего разрешения, — не открывая глаз, поправила Лиат. — Твоего, — согласился я.

Маэна подняла бровь, но промолчала. Я накрыл Лиат плащом и взял на руки; желание всё ещё жило во мне, злое и голодное, только теперь рядом с ним стояло её искалеченное тело, и этого оказалось достаточно, чтобы не перепутать жар с правом. Она напряглась, затем позволила донести себя до выхода — не прижалась, не обняла, просто сберегла силы.

— Когда поправишься, я попрошу снова, — сказал я. — Просить ещё не значит получить. — Знаю. — Нет, инкуб. Ты только начинаешь узнавать. Лиат открыла глаза и посмотрела прямо в меня. — Я уже однажды пришла сама. А ты встретил меня цепью. Теперь ждать будешь ты.

Глава 5

«Теперь ждать будешь ты». Эти слова продолжали гореть на языке, пока Маэна промывала ядовитый укус Альгоса на шее, стягивала грудь тугой повязкой и укладывала сломанное запястье между двумя тонкими пластинами. Она не обещала исцелить меня за ночь: яд оставался в крови, рёбра отзывались на каждый вдох, пустые ложа когтей ныли, а желудок принимал только несколько ложек бульона, после которых меня всё равно выворачивало. Тело возвращалось не целиком — по одному глотку, по одному удару сердца, и любой приказ Ариса мог отнять достигнутое.

Две демоницы помогли надеть свободную чёрную рубашку. В их руках не было ошейника, и отсутствие металла напугало почти так же сильно, как прежде его звон: я всё ждала подвоха, нового способа сделать милость поводком. Когда дверь открылась, Арис остановился на пороге и сначала посмотрел на шею, потом на тугую повязку вокруг рёбер, словно проверял, не вернул ли кто-нибудь его вчерашнюю ошибку.

— Пришёл посланник Аша.

Сердце ударилось о рёбра и заставило их вспыхнуть болью. Я села слишком быстро, перед глазами потемнело. Маэна выругалась и толкнула обратно. — Приведи его сюда. — Это военный совет, а не приём у постели. — Тогда совет пройдёт у постели. Я не пройду через площадь только ради твоего удовольствия.

Арис сжал челюсти. Прежний хозяин приказал бы тащить; мужчина, который несколько часов назад раздавил ошейник, молча вышел. Я не успела решить, что страшнее — его ярость или это новое умение останавливаться, — когда в комнату внесли высокий стул, а затем вошли Рамгар, трое командиров и эльф в дорожном плаще с гербом Аша. Никакой площади, тысяч глаз и показательной цепи. Только закрытая комната, в которой всё равно пахло войной.

Посланник увидел меня и на мгновение потерял лицо. Наверное, ожидал дочь Повелителя, а увидел женщину, которую удерживали подушки и повязки. Он быстро склонился. — Мой господин требует вернуть Лиат живой и невредимой. В обмен он отведёт войска от западных поселений и освободит захваченных воинов. О ребёнке не прозвучало ни слова: Аш ещё не мог знать, что я носила его внука.

— Требует? — Арис опёрся ладонями о стол. — Тот самый Аш, который однажды приказал отдать одного ребёнка работорговцам, теперь вспомнил, как звучит слово «вернуть»? Не украшай его вину: он не торговал детьми на рынках, но одного мальчика ему оказалось достаточно, чтобы вырастить целую войну.

— Отец придёт за мной, — сказала я. Хотелось добавить, что Шели за Арисом тоже шла, искала, ломала мир, пока он превращал её отсутствие в удобный нож, но я не знала всей дороги и потому не стала выдавать надежду за доказанный факт. — А твоя мать не знала, где искать. Ты ненавидишь её за то, что она не угадала, на каком рынке тебя спрятали.

Пальцы Ариса на столе дрогнули. Раньше он бы ответил ударом, теперь только посмотрел на меня, и в этом взгляде вспыхнуло то, что он получил из памяти Эйнстрема: знание моей сделки, страха за семью, попытки спасти их всех. — Я знаю, зачем ты пошла к Ванитасу, — произнёс он при свидетелях. — Не смей больше делать вид, будто считаю его твоим мужем. Я считаю тебя женщиной, которая решила за меня, что мне нельзя доверить её правду.

— Потому что ты собирался убить моего отца. — Собирался и собираюсь. — Вот тебе ответ. — Нет. Это причина бояться меня, но не причина отдавать себя тому, кто поставил на тебе паразитический знак. — Я никому себя не отдавала. — Поэтому ты всё ещё моя жена. Слова упали в комнату тяжело; не признание, не прощение — точный факт, который Арис слишком долго резал ложью.

Посланник положил на стол запечатанный приказ. В нём было три дня: если меня не вернут, армия Аша подойдёт к крепости. Срок показался невозможным, пока Рамгар не развернул донесения: передовые отряды уже видели на западной дороге, а основные силы шли следом без остановок. Арис прочитал, передал бумаги обратно и велел готовить стены.

— Передай Ашу, что его дочь жива.

— И свободна? — спросил эльф. Арис посмотрел на меня. На шее больше не было железа, но свобода не возвращалась от одного раскрытого замка. — Нет, — ответил он честно. — Если Аш ударит по крепости, Лиат будет на стене рядом со мной. Я не стану прятать от него цену войны.

— Значит, всё-таки щит, — сказала я. — Я думала, ты учишься. — Я учусь не лгать. Поэтому говорю сразу: если Аш начнёт войну, я не стану делать вид, будто его решения не имеют цены. — Удобный урок для человека, который сам назначает цену чужому телу. Я открыла рот, чтобы ударить сильнее, и в этот момент низ живота стянуло тонкой раскалённой проволокой.

Боль пришла не ударом, а медленным поворотом ключа. Я вцепилась в подлокотники, стараясь не показать, как мир уходит из-под ног, но следующий спазм выгнул спину, повреждённые рёбра отозвались хрустящей болью, а между бёдер стало влажно. Не кровь, уговаривала я себя. Только пот. Только яд. Только страх. Потом на чёрной ткани расплылось тёмное пятно. Арис увидел его одновременно со мной.

Комната исчезла. Остались его лицо, мгновенно ставшее пустым, и мои ладони на животе, будто пальцы могли удержать внутри то, что уже пыталась забрать смерть. Он оказался рядом, опустился на колени, но не коснулся без спроса. — Лиат. Что это? — Ребёнок. Слово вышло вместе с воздухом, которого не хватало. — Наш ребёнок.

Никто не произнёс «сын». Я не знала, кто рос во мне, и сейчас это не имело значения; у жизни не было пола, пока она вытекала тёплой кровью. Арис поднял меня так осторожно, словно впервые понял, что сила может не только удерживать, но и ломать, и крикнул Маэну. Посланник остался стоять с открытым ртом — теперь он увезёт Ашу новость, которой не имел, когда пришёл.

— Спаси малыша, — выдохнула я в шею Ариса, захлёбываясь слезами. — Пожалуйста. Он прижал меня к груди, не задевая рёбра, и впервые за всё время не ответил ни угрозой, ни правом собственности. — Я сделаю всё, что позволит лекарь. Обещание было меньше привычной клятвы и потому страшнее: в нём не было власти над смертью. Только надежда, а надежда всегда находила, куда ударить.

Глава 6

Наш ребёнок. Два слова били в виски, пока я нёс Лиат по коридору, чувствуя сквозь ткань её кровь и стараясь удержать так, чтобы не сдавить повреждённые рёбра. Не наследник, не сын — мы не знали даже этого, — а крохотная жизнь, которую я уже успел тащить на цепи вместе с матерью. Если она угаснет, никакой трон не скроет от меня имя убийцы.

Маэна встретила нас у двери, приказала положить Лиат на чистый стол и вытолкнула всех лишних. Ни сияния, ни слов силы не было: старая демоница приложила пальцы к шее, долго считала пульс, осмотрела кровь, осторожно ощупала живот и понюхала мокрую повязку на укусе у основания шеи. Затем заставила меня держать лампу, потому что мои руки впервые оказались полезнее угроз.

— Ребёнок жив?

— Сердцебиение слишком раннее и слабое, чтобы обещать тебе то, чего я не знаю. Кровотечение есть, но пока не такое, чтобы хоронить. Главная опасность — яд Альгоса, голод и то, что вы таскали её по лагерю со сломанными рёбрами. Маэна говорила ровно, и каждое слово входило под кожу лучше ножа.

Лиат пришла в себя и сразу прижала ладонь к животу. — Он твой, — прошептала она. — Ребёнок твой, Арис. Я знал, что Ванитас не получил её; память Эйнстрема показала достаточно, а сроки не оставляли места чужой крови. Но услышать это от Лиат оказалось совсем другим знанием — тем, от которого подкашиваются ноги даже у человека, привыкшего стоять на переломанных костях.

— Я верю тебе.

Она посмотрела так, будто эти слова опоздали на целую жизнь. — Сейчас? Когда тебе понадобился ребёнок? — Нет. Когда увидел чужую память. Просто позволил ревности быть громче. — Значит, всё понимал, пока надевал цепь. — Да. Признание не очистило рану; оно лишь вернуло ей настоящего виновника. Меня.

Маэна промыла укус настоем, от которого серые прожилки побледнели, но не исчезли, и заново закрепила запястье. Потом дала Лиат несколько глотков горького отвара. — Это остановит спазмы, не яд. Для яда нужен образец слюны Альгоса или тот, кто знает состав. До тех пор — покой, вода, бульон по ложке и никакой вашей семейной войны возле постели.

Я протянул нож к предплечью. — Возьми мою кровь. Маэна выбила клинок из руки. — Твоя кровь не лекарство только потому, что ты решил стать отцом. Не превращай страх в новый обряд. Найди Альгоса живым и привези яд; вот чем будешь полезен.

Лиат застонала, когда новый спазм прошёл через живот. Я шагнул к ней и остановился прежде, чем коснуться. — Можно? Она поняла, о чём я спрашиваю, и сначала отвернулась. — Нет. Одно слово отбросило меня дальше любого удара, но я опустил руку. Маэна заметила и ничего не сказала; её молчание оказалось первым судом, на котором я не пытался убить свидетеля.

Мне пришлось выйти. Я поставил у двери Рамгара, приказал закрыть ворота, отправил две группы по следу Альгоса и отдельно велел: Ванитаса брать живым, если он попадётся. Он не умер и не исчез; убежал, оставив после себя знак на коже Лиат и яд своего палача. Я хотел получить ответы раньше, чем месть снова заставит забыть вопрос.

Когда Маэна впустила меня обратно, кровь уже не текла, но это ещё ничего не решало. Лиат лежала белая, губы потрескались, под глазами залегли тени. На тумбе стояла половина чашки воды; рядом — бульон, к которому она почти не притронулась. — Ближайшие сутки будут решающими, — сказала лекарка. — Если жар усилится или снова начнётся кровь, зови меня, а не богов. Боги в медицине бесполезны примерно как Повелители.

Я сел на пол у стены, оставляя между нами расстояние. — Тебе не обязательно сторожить, — сказала Лиат. — Обязательно. — Боишься, что сбегу со сломанным запястьем и рёбрами? — Боюсь, что закрою глаза и снова тебя не найду. Слова вышли раньше, чем я успел превратить их в приказ.

Она долго молчала. Потом сама взяла мою ладонь здоровой рукой и положила поверх одеяла на живот — не на голую кожу, не как прощение, а как разрешение на одно прикосновение. Под пальцами не было движения; слишком рано. Только тепло её тела и слабое, частое дыхание. Я не назвал ребёнка сыном, не придумал ему лицо и не присвоил будущее. Просто держал руку там, где мог потерять всё, чего ещё не успел узнать.

— По правде, которую дала нам Шели, мы с тобой брат и сестра, — сказала Лиат. — Этот ребёнок родится из того, что в любом другом доме назвали бы проклятием. Её пальцы задрожали на моей кисти. Я знал, что она ошибается: память Эйнстрема разорвала старую ложь и показала, что Фиен принёс Шели младенца, пока та была без памяти, а Веда помогла удержать чужую версию. Но Лиат ещё не слышала признания самой Шели, и правда застряла у меня в горле рядом с тайной смерти Эйнстрема.

Я мог освободить её от одного ужаса прямо сейчас. Не сделал этого — из трусости, из желания оставить себе последнюю карту, из страха, что вместе с кровным запретом исчезнет хотя бы одна причина, по которой она не уйдёт. Моё молчание было ещё одной цепью, невидимой и потому не менее мерзкой. — Я не позволю никому назвать малыша проклятием, — произнёс я вместо правды.

— Даже себе? — Особенно себе. — Ты уже назвал меня предательницей. — И был неправ в том, в чём обвинил. Но не в том, что ты решила всё одна. — А ты ответил тем, что отнял у меня право решать вообще. Мы смотрели друг на друга поверх нерождённой жизни, и никакая красивая клятва не могла сократить расстояние.

— Больше никаких ошейников, цепей и публичных кормлений, — сказал я. — Не ради ребёнка. Ради того, что это было подло. — Ты хочешь награду за то, что перестал пытать жену? — Нет. Хочу, чтобы ты запомнила: я назвал это своим именем. Лиат закрыла глаза; ладонь всё ещё лежала на моей. Она не простила. Просто устала настолько, что даже ненависти требовался сон.

Перед рассветом я вышел к командирам. — Лиат — моя законная жена, — сказал я, не прибавляя к её имени ни Одиар, ни чужой титул: Одиаром когда-то называли меня на рабском рынке, и это имя не принадлежало ни ей, ни Ашу. — Она находится под защитой крепости, но не в рабстве. Никто не входит к ней без её разрешения. Нарушивший приказ ответит перед ней, а потом передо мной.

Когда я вернулся, Маэна спала в кресле, не выпуская из пальцев нож, а Лиат дышала ровнее. Я остался за дверью до утра, потому что войти без разрешения теперь значило снова начать всё с ошейника. За тонкой стеной билось два сердца. Я не слышал второе, не мог приказать ему жить — и впервые власть показалась не вершиной, а пустой ладонью.

Глава 7

Я проснулась без ошейника и первым делом решила, что ребёнок умер. Страх вошёл в меня мгновенно, без стука и предупреждения, разорвал сон, заставил обеими руками вцепиться в живот. Под ладонями была только тишина. Ни движения, ни ответа, ни той крохотной искры, которую я ещё не могла чувствовать телом, но уже ощущала каждой мыслью. Внутри меня всё оборвалось, полетело вниз, к самому дну, где не существовало ни света, ни воздуха.

— Нет… малыш, нет…

Я попыталась встать. Боль прошила низ живота, перед глазами почернело. Ноги соскользнули с постели, и я рухнула бы на пол, если бы чьи-то руки не подхватили меня.

— Ты решила закончить то, что я едва успела исправить?

Маэна уложила меня обратно. Я схватила её за запястье.

— Ребёнок жив?

— Жив. — Но я ничего не чувствую. — Потому что слишком рано. Ребёнку не полгода, чтобы бить тебя пятками по рёбрам; сейчас тебе придётся верить моим пальцам и собственному дыханию. Лежи.

Воздух вернулся в лёгкие обжигающей волной. Я закрыла лицо руками, но слёзы просочились между пальцами: плакала от облегчения так, будто уже держала ребёнка и только что вырвала у смерти, хотя не знала ещё ни лица, ни голоса, ни даже того, кем он родится.

Маэна молча поправила одеяло. Старая демоница умела быть милосердной единственным известным ей способом — делая вид, что не замечает чужой слабости. — Где Арис? — Вопрос вырвался сам, и я возненавидела себя ещё до того, как он прозвучал полностью; Маэна приподняла бровь.

— Хочешь, чтобы я его позвала? — Хочу знать, откуда ждать следующего удара. — От двери. Он простоял за ней всю ночь.

Я повернула голову. Толстая деревянная створка была закрыта, за ней не слышалось ни шагов, ни дыхания, но кожа на затылке мгновенно покрылась мурашками. Арис был там; я чувствовала его, как приближение грозы, от которой воздух становился тяжелее, кровь — горячее, а тело — предательски живым. — Почему не вошёл? — Я запретила. — И он послушался? — После того как я пригрозила иначе привязать его пуповиной к воротам.

Я невольно усмехнулась; смех тут же отозвался болью, но эта боль была почти человеческой, терпимой. — Значит, великий Повелитель всё-таки боится старух.

— Великий Повелитель боится двух женщин, — хмыкнула Маэна. — Одну я сейчас лечу. Вторую он запер так глубоко, будто камень может заглушить имя. Улыбка высохла на губах. — Шели. — Он рассказывал? — Арис не рассказывает. Он швыряет обломки прошлого и ждёт, что мы сами порежемся о правду. Маэна пожала плечом. — Тогда не собирай за него целую историю. Заставь сказать то, что помнит, и отдельно — то, что только решил помнить.

За дверью что-то скрипнуло. Он слышал. Маэна усмехнулась уголком рта, поднялась и убрала чаши со стола.

— Я принесу отвар. Не убивайте друг друга хотя бы до моего возвращения. Мне уже надоело стирать вашу кровь с пола.

Она открыла дверь. Арис стоял, прислонившись плечом к стене. Без доспеха, в чёрной рубашке с закатанными рукавами. На предплечье белела свежая повязка, под ней проступила кровь. Длинные волосы рассыпались по плечам, на красивом лице застыла бессонная жестокость. Он выглядел так, будто всю ночь не охранял мою дверь, а допрашивал самого себя и остался недоволен ответами.