Правило тишины

Алиса знала эту улыбку изнутри. Она сама держала такую двадцать лет: на поклонах, на встречах со зрителями, в зале у станка, когда стопа болела так, что темнело в глазах, и балетмейстер говорил «ещё восемь», и надо было улыбнуться и сделать восемь. Улыбка не врёт про то, что тебе хорошо. Она врёт про то, что тебе есть до кого-то дело.

— Программа простая, — говорила Вера Аркадьевна. — Она построена на одном правиле, всё остальное — подробности. Правило называется «часы тишины». С двадцати двух до десяти утра в доме не разговаривают.

— Совсем? — спросила Лидия Карловна.

— Совсем. Не шёпотом. Не через дверь. Если вам что-то нужно ночью — жестом или запиской, но лучше ничем.

Лидия Карловна достала из сумки блокнот на пружине и записала. Алиса видела, что она пишет крупно и подчёркивает.

— Двенадцать часов, — сказала Женя Соболь. — Половина суток.

— Половина суток, — согласилась Вера Аркадьевна. — Первую ночь почти все не спят. Это нормально. На третью ночь люди начинают спать так, как не спали двадцать лет.

— А если пожар? — спросил Костя Дрозд.

Он сидел на подлокотнике дивана, потому что все места были заняты, и качал ногой.

— При пожаре кричите, — сказала Вера Аркадьевна.

— Ага. То есть правила отменяются, когда становится по-настоящему.

— Правила и существуют для того, чтобы было понятно, когда стало по-настоящему.

Это была хорошая фраза, и Алиса заметила, что Вера Аркадьевна произнесла её без всякого усилия, как произносят вещи, сказанные до этого триста раз.

— А телефон у вас есть? — спросил Костя. — Не наш. Ваш. Настоящий.

— В кабинете администратора есть спутниковый, — сказала Нина Сергеевна из-за двери. Она стояла в коридоре и, значит, слушала. — Один. Для экстренного.

— А экстренное — это что?

— Это когда я решу, что экстренное.

— Дальше. Индивидуальные сеансы. С каждым по сорок минут, один раз в день, кабинет в конце коридора первого этажа. Расписание я объявлю в конце. Пропускать можно, но тогда пропускайте до конца, а не через день.

— А что мы там делаем? — спросил Костя.

— Разговариваем.

— И всё?

— И всё. Вам покажется, что этого мало, до примерно двадцатой минуты.

— Вера Аркадьевна, — сказал Марк, — вопрос по существу.

Он сидел, откинувшись, и держал стакан с водой на подлокотнике.

— Что я получу к понедельнику? В пунктах. Я привык понимать, за что заплатил.

— Вы получите четыре ночи без телефона и четыре разговора.

— Это не результат, это описание.

— Марк Валерьевич, это единственное, что я могу пообещать честно. Всё остальное будет зависеть от вас.

— Пришлите мне программу по пунктам. Завтра утром.

— У меня нет распечатки.

— Напишите от руки. Я не шучу.

— Хорошо, — сказала Вера Аркадьевна и улыбнулась чуть раньше конца фразы. — Напишу от руки.

Марк был доволен. Он всегда был доволен, когда получал «хорошо» на счёт «три». Алиса посмотрела на его руку на подлокотнике, на широкое обручальное кольцо, которое он не снимал, и стала слушать дальше.

— Третье. Кофе в доме нет.

— Как — нет, — сказал Костя.

— Нет. Ни молотого, ни растворимого, ни в капсулах. Не спрятан — его просто нет. Есть травяной сбор, есть чёрный чай на завтрак, некрепкий.

— Я пью шесть чашек в день.

— Значит, послезавтра у вас будет болеть голова, а в понедельник вы будете чувствовать себя лучше, чем в четверг.

— Или я убью кого-нибудь из вас за банку.

— Это часто говорят на первом вечере, — сказала Вера Аркадьевна.

Лидия Карловна засмеялась и записала.

— Четвёртое, и это важно. Часов в номерах нет. Их не забыли снять, их сняли специально. Время здесь вам не понадобится.

Алиса опустила руку в карман и нащупала пенал.

— Совсем нет? — спросила она.

Это была её первая фраза за вечер, и Вера Аркадьевна повернулась к ней всем корпусом, показывая внимание.

— Совсем. Единственные часы — в холле, у стойки. Если очень нужно, спуститесь и посмотрите.

— И на кухне, — сказала Нина Сергеевна.

Она вошла с подносом, на котором стояли восемь стаканов в подстаканниках и заварочный чайник, поставила поднос на стол у окна и осталась стоять у двери.

— И на кухне, — согласилась Вера Аркадьевна. — Но на кухне вам делать нечего.

— То есть, — сказал Костя, — если мне надо будет узнать, сколько времени, я должен встать, пройти коридор, спуститься по лестнице, дойти до холла, посмотреть на часы и вернуться.

— Да.

— И к этому моменту я уже забуду, зачем спрашивал.

— Да, — сказала Вера Аркадьевна. — Именно.

Алиса посчитала про себя. От номера четыре до лестницы — двенадцать-четырнадцать шагов, она мерила по дороге вниз. Потом двадцать две ступени, она их тоже посчитала, потому что считала ступени всю жизнь.

— А если я захочу купаться в шесть утра? — спросил Марк.

— Купайтесь, — сказала Вера Аркадьевна. — Только молча.

— Вода четыре градуса, — сказала Нина Сергеевна от двери. — И камни в северной части скользкие, там наледь с прошлой недели. Если пойдёте — идите не один.

— Я всегда один.

— Я вас предупредила.

— И последнее. Старое крыло закрыто.

Она сделала полшага в сторону и показала рукой в глубину гостиной. В дальней стене, за пианино, была вторая дверь: двустворчатая, застеклённая матовым стеклом в мелкий переплёт, и на её ручках висела цепь с амбарным замком. За стеклом ничего не было видно, кроме темноты.

— Там переход, — сказала Нина Сергеевна от двери. — Дальше водолечебница и старый корпус.

— Перекрытия в аварийном состоянии, — сказала Вера Аркадьевна. — Это не запрет из программы, это запрет из техники безопасности. Пол в двух местах провален, и там нет света. Туда нельзя никому, включая меня.

— А там интересно? — спросил Костя.

— Там сыро, — сказала Нина Сергеевна.

Все посмотрели на дверь, потому что люди смотрят туда, куда показывают. Потом перестали.

Тимур Асланов пришёл последним и сидел в кресле ближе всех к этой двери. Он посмотрел на цепь вместе со всеми, а потом посмотрел на неё второй раз, когда речь шла уже про чай, и повернулся обратно.

Нина Сергеевна разлила чай. Он пах мятой и чем-то ещё, сладковатым, что Алиса не опознала.

Лидия Карловна перевернула страницу и попросила повторить часы тишины.

— С двадцати двух до десяти, — сказала Вера Аркадьевна.

— А зарядку делать можно?

— Можно.

— Я делаю с музыкой. Музыки не будет, я поняла. Тогда я буду считать вслух. — Лидия Карловна подумала. — Нет. Про себя.

— До десяти утра — про себя, — сказала Вера Аркадьевна.

Алиса смотрела на её руки. Руки были моложе лица и совершенно спокойные: за час Вера Аркадьевна ни разу не поправила волосы, не тронула кардиган, не сцепила и не расцепила пальцы. Так стоят люди, которые давно знают, куда девать руки, потому что им за это платят.

— Теперь имена, — сказала Вера Аркадьевна. — Я знаю их по списку, но список — это не люди. Слева от меня.

Она пошла по кругу. Лидия Карловна сказала, что одиннадцать лет на пенсии и что копила четыре года, и сказала это с удовольствием. Женя Соболь сказала «Женя» и больше ничего. Юля назвалась и уточнила, что она с Марком Валерьевичем по работе. Костя сказал: «Дрозд, это фамилия». Марк говорил дольше всех и рассказал про холодную воду. Алиса сказала своё имя и что она бывшая балерина, и Вера Аркадьевна сказала: «Почему бывшая?» — и Алиса ответила: «Потому что», и Вера Аркадьевна не стала настаивать, и это было единственное умное, что она сделала за вечер.

Потом дошло до последнего.

— Асланов, — сказал он. — Тимур Рустамович. Анестезиолог.

— Тимур Рустамович, — повторила Вера Аркадьевна.

Она смотрела на него секунды четыре или пять — дольше, чем на остальных, но не намного, — и лицо у неё было такое, как у человека, который держит в руке ключ и не помнит, от какой двери. Потом она чуть подняла брови и отпустила.

— Очень хорошо, — сказала она. — Значит, если что, у нас есть врач.

— Есть, — сказал он.

— Отдыхающий врач, — сказал Марк. — Худший вид.

Засмеялись. Тимур Асланов улыбнулся тоже, вежливо и коротко, и взял свой стакан.

— Расписание сеансов, — сказала Вера Аркадьевна. — Сегодня успею только одного. Начнём в двадцать один ноль-ноль. Тимур Рустамович, вы не против?

— Нет.

— Кабинет в конце коридора, — сказала она. — Я покажу.

Алиса посчитала таблетки в кармане, не вынимая руки. Их было три.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Ужин

Стол был длинный, на двенадцать человек, и их посадили за него всех вместе, хотя можно было накрыть на два.

Столешница новая, светлая, ещё пахнущая лаком. Стулья старые, венские, тёмные, и на спинке того, что достался Жене, белой краской по трафарету стояло «Инв. 41». Над столом висела одна лампа на длинном шнуре, с жестяным абажуром, опущенная низко. Она давала круг света метра в два. Всё, что было дальше, — буфет, вторая печь, дверь на кухню, — стояло в темноте и угадывалось по очертаниям. Лица над столом освещались сверху, и от этого у всех были тени под глазами и провалы над верхней губой.

За окнами было черно. Озеро было слышно. Не плеск и не шум — низкий ровный гул, который то усиливался, то на несколько секунд пропадал совсем; в эти секунды слышно было, как в буфете дрожит стекло.

Женя села так, чтобы стол был у неё слева, а лампа не била в глаза. По правую руку — Юля Пивоварова, по левую — Лидия Карловна. Оттуда доставало до Гурьева, который сидел в торце, и не надо было поворачивать голову.

Стул между Юлей и Лидией Карловной стоял пустой, с приборами.

— Асланов в бане, — сказала Нина Сергеевна, входя с хлебом. — Просил не ждать.

— Русский человек, — сказал Гурьев. — Первым делом баня.

— Он не русский, — сказала Лидия Карловна. — Он же Рустамович.

— Лидия Карловна, — сказал Костя, — вы прекрасны.

Дарья Мороз внесла суп в супнице и стала разливать по кругу. Ей было лет тридцать, руки красные, фартук завязан дважды. Она разливала аккуратно и слишком медленно, потому что боялась пролить, и от этого пролила — Гурьеву на скатерть, немного.

— Простите, — сказала она. — Простите, Марк Валентинович.

— Валерьевич.

— Простите.

— Ничего. Суп из чего?

— Из корневых. Сельдерей, пастернак, морковь. И тмин.

— Соли нет, — сказал Гурьев, попробовав.

— Соль по программе ограничена, — сказала Вера Аркадьевна.

— Соль, кофе, разговоры. Что ещё?

— Сахар, — сказала Дарья и ушла на кухню быстрее, чем нужно.

Гурьев поставил на стол бутылку.

Он сделал это без объявления, просто вынул её из-под стула, где она, значит, стояла с самого начала, и поставил на середину стола, в круг света. Коньяк, тёмный, с длинным горлом.

— В программе нет алкоголя, — сказала Вера Аркадьевна.

— В программе нет. У меня есть.

Женя смотрела на Веру Аркадьевну и ждала. Ей было интересно, где та проведёт линию.

— Первый вечер, — сказала Вера Аркадьевна. — Со второго я попрошу вас отдать её Нине Сергеевне.

— Договорились, — сказал Гурьев и стал разливать, не спрашивая, кому.

Взяли не все. Костя взял. Лидия Карловна взяла полглотка и сказала, что это исключительно из уважения к вечеру. Женя взяла и не выпила: она держала стакан, потому что человеку с полным стаканом задают меньше вопросов. Юля отодвинула свой на ширину ладони. Алиса накрыла свой рукой и не убрала руку.

— Вы за руль? — спросил её Костя.

— Я с таблетками.

— С хорошими?

— С обычными.

Костя засмеялся. Алиса Гурьева тоже засмеялась — один раз, коротко, и Женя это отметила, потому что до этого не слышала её смеха ни на причале, ни в холле, ни в гостиной. Гурьев в торце посмотрел на них двоих и продолжил разливать.

— Давайте сделаем одну вещь, — сказала Вера Аркадьевна.

Это был приём, Женя его узнала: когда стол начинает жить сам по себе, ведущий даёт ему задание.

— По кругу, по одной фразе. Не «кто вы», а «чего вы хотите к понедельнику». Одна фраза, без объяснений. Лидия Карловна.

— Я хочу услышать тишину, — сказала Лидия Карловна. — Я живу над «Пятёрочкой».

— Юлия.

— Я хочу выспаться.

— Константин.

— Я хочу дожить до вторника без кофе и не убить никого из вас.

— Евгения.

— Я хочу четыре дня, за которые меня никто не найдёт, — сказала Женя.

— Хорошо, — сказала Вера Аркадьевна, и Женя увидела, что она это записала себе куда-то внутрь.

— Алиса.

Алиса подумала.

— Я хочу перестать считать.

— Что считать?

— Всё.

Вера Аркадьевна кивнула и не стала уточнять второй раз. Женя решила, что за этим стоит поработать позже.

— Марк Валерьевич.

— Я хочу перестать быть должным, — сказал Гурьев.

— Кому?

— Всем, — сказал он и засмеялся, и все засмеялись за ним, потому что он смеялся первым.

Дарья вынесла рыбу — судак, целиком, на длинном блюде, с картофелем и морковью вокруг. Она поставила блюдо и осталась стоять у двери, ожидая приговора.

— Хорошо, — сказала Лидия Карловна.

Дарья кивнула и ушла.

Разговор пошёл по столу сам, и Женя перестала в него вмешиваться и стала слушать. Это была её работа: не спрашивать, пока говорят без тебя.

Юля справа ела ровно и мало и держала блокнот рядом с тарелкой, закрытым.

— Давно вы у него? — спросила Женя тихо.

— Два года.

— Тяжело?

— Нормально.

— Это не ответ.

— Это ответ, — сказала Юля и посмотрела на неё спокойно, и Женя решила подождать до субботы.

— Так, а кто в шестом? — спросил Гурьев в середине рыбы. — Ты? Как гудит?

— Пока не гудит, — сказал Костя. — Я проверял. Приложил ухо к полу и всё.

— Ну, ночью проверишь.

— Я вам скажу честно, Марк Валерьевич, — сказал Костя, — я вас обманул. Я не из доброты поменялся.

— Я догадывался.

— В шестом единственное окно на юго-запад. Из всех восьми. Остальные смотрят на воду, а шестое — на материк, и оттуда видно мачту. Ту самую, с которой бьёт. Там же светится красным на всю ночь и...

Он остановился на середине слова, поднял стакан, посмотрел в него.

— И вид, — сказал он. — Красивый вид. Огонёк. Я романтик.

— Романтик, — сказал Гурьев. — Блогер, который не может без сети. Костя, тебе телефон в конверте лежит. В сейфе. Что тебе даст мачта?

— Ощущение, что мир ещё есть.

— Он и без тебя есть.

— Это и обидно.

Смеялись все, и громче всех Лидия Карловна, которая уронила вилку и сказала «извините». Вера Аркадьевна улыбнулась чуть раньше конца чужой фразы. Стул между Юлей и Лидией Карловной оставался пустым.

— Давайте на три вдоха остановимся, — сказала Вера Аркадьевна. — Просто три вдоха, ничего больше. Стол разогнался.

— Стол ужинает, — сказал Гурьев.

— Три вдоха, Марк Валерьевич.

Костя набрал воздуха демонстративно, на весь объём, и выдохнул со звуком.

— Я почувствовал, — сказал он. — Я почувствовал, что хочу кофе.

— Это нормально.

— Вера Аркадьевна, вы на всё говорите «это нормально».

— Пока это правда, — сказала Вера Аркадьевна.

— В четырнадцатом году сюда линию тянуть хотели, — сказала Нина Сергеевна от буфета. — Не дотянули. Кабель до сих пор в эллинге лежит, на бухте.

— Мне нравится этот дом, — сказал Костя. — Тут всё лежит с четырнадцатого года.

Женя повернулась к Вере Аркадьевне.

— А вы раньше где работали, Вера Аркадьевна? До ретритов.

— В разных местах.

— Это самый короткий ответ за вечер.

— Это самый честный, — сказала Вера Аркадьевна. — Двадцать восемь лет в разных местах. Хотите список — приходите на сеанс.

Женя ей улыбнулась. Ей давали такие ответы примерно двести раз, и она знала, что они означают только одно: список есть.

Лёша Пятков заглянул в столовую, не входя, и сказал Нине Сергеевне через стол:

— Ветер к ночи развернёт на юго-запад. Утром будет валить.

— Сильно?

— Посмотрим утром.

Он ушёл. Никто, кроме Жени и Нины Сергеевны, на него не посмотрел.

К печёным яблокам Гурьев был уже полупьян. Это было видно не по речи — речь у него становилась только лучше, — а по тому, как он держал спину: он выпрямился и начал сидеть красиво.

Женя дождалась паузы.

— Марк Валерьевич, в сентябре вы сказали в интервью, что приехали сюда «перерождаться». Ваше слово. От чего конкретно перерождаться?

— Вы читали моё интервью?

— Я много чего читала. Вы это сказали, а потом перевели тему на холодную воду.

— Холодная вода — это хорошая тема.

— Это тема для людей, которым нечего сказать.

Стало тихо. Дарья остановилась в дверях кухни с полотенцем в руках.

Гурьев посмотрел на Женю через весь стол, и Женя увидела, что попала, и что он не обиделся, а обрадовался, потому что ему всю жизнь не хватало сопротивления, а тут дали.

Он встал.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда так. В понедельник, перед тем как мы сядем в катер, я сделаю заявление.

— Марк, — сказала Алиса.

— Я сделаю заявление, — повторил он громче. — Здесь. В этой комнате. Всем, кто будет за столом. И потом Евгения Павловна может делать с ним что хочет, я даже буду рад.

— Какое заявление? — спросил Костя.

— В понедельник.

— Нет, ну так не бывает. Так нельзя. Вы или говорите, или не начинайте.

— Я скажу одну вещь, — сказал Гурьев, — которую я двенадцать лет не говорил.

Он поднял стакан, посмотрел в него, поставил обратно и сел. Спину он держал по-прежнему прямо.

— Всё, — сказал он. — Больше ничего. В понедельник.

Женя положила ложку и досчитала до трёх, прежде чем поднять голову. Она приехала за этой фразой. Она не думала, что услышит её в первый вечер, и не была к этому готова, и на секунду ей стало жарко под свитером.

— Двенадцать лет — это хороший срок, — сказала Лидия Карловна в тишину. — За двенадцать лет всё равно уже ничего нельзя доказать.

— Вот и посмотрим, — сказал Гурьев.

Алиса Гурьева смотрела в стол. Кожа у неё стала того же цвета, что салфетка под её рукой. Юля Пивоварова положила вилку на край тарелки и больше её не взяла — ни к яблокам, ни к чаю.

— Давайте вернёмся к столу, — сказала Вера Аркадьевна. — Здесь и сейчас у нас яблоки.

— Профессионально, — сказала Женя.

— Спасибо.

Дверь из холла открылась, и вошёл Асланов.

Он был распарен, красный, с мокрыми волосами, в свитере на голое тело, и от него в холодную столовую пошёл банный запах — берёзовый и мыльный.

— Простите, — сказал он. — Я не думал, что там так быстро топится.

— Двадцать пять минут девятого, — сказала Нина Сергеевна.

Через открытую на кухню дверь были видны вторые часы в доме. Они показывали двадцать пять минут девятого.

— Я всё пропустил?

— Вы пропустили рыбу, — сказала Лидия Карловна. — Рыба была хорошая.

— Дарья, разогрей, — сказала Нина Сергеевна.

Асланов сел на пустой стул между Юлей и Лидией Карловной, извинился ещё раз, поблагодарил Дарью, когда та принесла тарелку, и взял вилку в левую руку.

Нина Сергеевна, проходя за его спиной, молча переставила ему нож и вилку.

— Спасибо, — сказал он.

— У меня в классе всегда было двое или трое, — сказала Лидия Карловна. — Их в моё время переучивали, и получалось, что они и правой не умеют, и левой уже нельзя. Одна девочка писала снизу вверх, представляете? Тетрадь боком, и снизу вверх.

— Мне повезло, — сказал Асланов. — Меня не переучивали.

— В медицине это, наверно, неудобно.

— Это неудобно только с ножницами.

Он ел быстро и молча, и Женя перестала на него смотреть, потому что за столом было интереснее.

Гурьев начал рассказывать про холодную воду. Костя стал спрашивать Лидию Карловну, сколько ей платили за классное руководство в восемьдесят девятом году, и Лидия Карловна отвечала подробно и с цифрами, а потом сказала, что зато в девяносто первом ей выдали зарплату сгущёнкой, четырнадцать банок.

— Я бы на вас подписался, — сказал Костя.

— Я знаю, что такое донат, — сказала Лидия Карловна. — Мне племянник объяснял. Это когда тебе дают деньги за то, что ты живёшь.

— Примерно.

— Раньше это называлось иначе.

— Как?

— Никак. Раньше этого не было.

Дарья убирала тарелки, обходя стол по большому кругу, чтобы ни за кем не проходить слишком близко. Когда Гурьев засмеялся громко, она остановилась и подождала, пока он закончит.

Свет мигнул. Два раза, коротко, и выровнялся.

— Это Лёша щиток трогает, — сказала Нина Сергеевна. — Не пугайтесь.

— В двадцать два ноль-ноль — тишина, — сказала Вера Аркадьевна и встала. — До десяти утра. Кому нужно посмотреть время — часы в холле.

Женя вышла в холл посмотреть время.

Часы показывали двадцать сорок.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Сеанс

Кабинет был на первом этаже, между гостиной и кухней. Дверь у него была не такая, как у остальных: узкая, с матовым стеклом в верхней половине. За стеклом горел свет.

Тимур сел на стул в коридоре и стал ждать.

В коридоре было два стула и на стене — плакат про дыхание, новый, глянцевый, с человеком в позе лотоса. Из столовой слышно было, как сдвигают столы и как что-то катится по полу и останавливается. На кухне мыли посуду. Дом был старый и передавал звук честно, без искажения: по коридору можно было понять, что делают в другом конце этажа.

Волосы у него ещё не высохли. Баня оказалась хорошая — тесная, с чугунной печкой, которую топили всерьёз, и с окошком на воду. Он просидел там час, пришёл к ужину в двадцать пять девятого, когда уже разносили компот, и сел на свободное место с краю. За столом много говорили и перебивали друг друга. Это было удобно: можно было есть и слушать.

Телефон он сдал не вместе со всеми. При регистрации он вышел покурить к эллингу и стоял там, пока не начало темнеть; потом принёс аппарат в кабинет отдельно, и Нина Сергеевна отдельно завела на него конверт и отдельно дала расписаться в журнале. Она была недовольна. Она сказала, что это нарушает процедуру, и он согласился, что нарушает.

Из кабинета вышла Лидия Карловна, застёгивая кофту на все пуговицы.

— Очень приятная женщина, — сказала она. — Спрашивает про детство. Я рассказала про детство, ей понравилось.

— Хорошо.

— Вы после меня?

— Да.

— Тогда не буду задерживать. — Она пошла к лестнице и на середине коридора обернулась. — Вы зря не ели суп. Суп был единственное честное, что там подавали.

Он подождал, пока её шаги дойдут до второго этажа, встал и постучал.

Кабинет был маленький и почти пустой. Стол, две лампы, три стула разного происхождения. У стены — медицинский шкаф со стеклянными дверцами, вытертый изнутри и пустой. Радиатор закрашивали столько раз, что рёбра слились в одно.

Вера Аркадьевна сидела не за столом, а сбоку от него, вполоборота, — так, как учат сидеть, чтобы между людьми не стояла мебель. Перед ней лежала папка с распечатками. Сверху — стакан воды, накрытый бумажной салфеткой.

— Тимур Рустамович. — Она повела рукой. — Садитесь, где удобнее.

Он сел на стул, который стоял дальше от лампы.

Часов в кабинете не было. Это, видимо, тоже входило в программу.

— Я обычно начинаю с формального, — сказала она. — Как вы себя чувствуете здесь, в первый вечер?

— Нормально.

— «Нормально» — широкое слово.

— Тепло. Тихо. Кормят.

Она улыбнулась. Улыбка у неё была ровная и держалась ровно столько, сколько нужно.

— У вас в анкете в графе «цель приезда» написано одно слово. «Сон». Обычно пишут абзац.

— Я написал то, что есть.

— Давайте про сон.

— Я не сплю двенадцать лет.

Она подняла глаза от папки.

— Совсем?

— Три часа. Иногда четыре. С перерывами.

— И это ровно двенадцать? Не десять, не пятнадцать?

— Двенадцать.

Она записала. Он видел, как она пишет цифру и обводит её кружком, — цифры она обводила, слова нет.

— Что-то произошло двенадцать лет назад.

— Да.

Она подождала. Он ничего не добавил, и пауза дошла до того места, где становится неловко, и прошла дальше.

— Вы не хотите об этом говорить.

— Не сегодня.

— Хорошо. — Она снова записала. — Это ваше право, и я его не трогаю. Мы здесь никого не тянем за язык. Через четыре дня вы, скорее всего, сами захотите.

— Возможно.

— Вы принимаете что-нибудь?

— Нет.

— Врачи обычно принимают.

— Я знаю, что они принимают. Я не принимаю.

Она посмотрела на него внимательнее, но недолго. У неё была манера смотреть внимательнее в тех местах, где по методичке положено смотреть внимательнее.

— А что вы делаете ночью?

— Читаю. Хожу. Иногда выхожу на улицу.

— Дома или на работе?

— И там, и там.

— То есть вы берёте ночные дежурства.

— Беру.

— Это же замкнутый круг, вы понимаете. Вы не спите — и идёте туда, где не надо спать.