Правило тишины

Сергей Коновалов

Правило тишины

ПРАВИЛО ТИШИНЫ

детективный роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Правило тишины

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Пристань

Причал был бетонный, с проржавевшими скобами по краю, и вода под ним ходила так, будто внизу кто-то дышал.

Юля стояла у самой воды, потому что там было меньше людей. Ветер шёл с озера ровно, без порывов, и от него слезились глаза — это было удобно. Можно было стоять и вытирать лицо, и никто ничего не спрашивал.

За её спиной, у микроавтобуса, шла обычная суета: восемь человек, которые ещё не решили, знакомы ли они друг с другом.

— Тут вообще ничего не ловит, — сказал молодой мужчина в оранжевой куртке. Он держал телефон над головой, как будто высота могла помочь. — Ноль. Совсем ноль. Мы ещё даже не приехали.

— Мачта на том берегу, — отозвался парень в рабочем комбинезоне, вытаскивая из багажника чемоданы. — Оттуда бьёт. С озера иногда цепляет.

— Иногда — это сколько?

— Как повезёт.

Парень поставил чемодан на бетон, не глядя. Ему было года двадцать четыре, лицо обветренное, руки в мазуте, и он делал всё как человек, который делал это триста раз.

— Лёша, — сказал он в воздух, ни к кому конкретно. — Если что-то тяжёлое — не тащите сами, я отнесу.

Никто не ответил. Юля отметила это, как отмечала всё последние два года: кто отвечает, кто нет, кто как стоит.

Марк Валерьевич стоял в середине, и все остальные стояли вокруг него, даже те, кто не знал, кто он такой. Так было всегда. Он был в чёрном пальто до колена, без шапки, и ветер трепал его седые виски красиво — Юля знала, что он это знает.

— Юлия! — позвал он. — Где папка?

— В синей сумке, Марк Валерьевич. Наверху.

— Она мне не нужна.

— Хорошо.

— Я просто хотел знать, где она.

— Наверху, в синей сумке.

Он кивнул и отвернулся. Это была его манера: спросить, чтобы убедиться, что ты на месте. Проверка связи.

Рядом с ним, чуть в стороне, стояла его жена. Алиса Гурьева была в светлом, не по погоде, и держала руки в карманах так, будто они там были связаны. Юля видела её раз двадцать за два года и до сих пор не слышала, чтобы та говорила больше трёх фраз подряд.

Женщина в оранжевой куртке — нет, мужчина, Юля перепутала, это был тот же самый в оранжевом — подошёл к воде и стал снимать озеро на маленькую камеру.

— Дрозд, — сказал он Юле, не опуская камеру. — Костя. Дрозд — это фамилия, между прочим, не кличка, все думают, что кличка.

— Юля.

— Юля, скажи что-нибудь на камеру. Про то, как ты боишься остаться без интернета на четыре дня.

— Я не боюсь.

— Вот это плохо. — Он опустил камеру и посмотрел на неё с искренним огорчением. — Совсем никакого конфликта. Ладно.

Он пошёл дальше вдоль причала, снимая скобы, воду, чемоданы.

Юля посмотрела на озеро.

Она читала про ноябрьскую Ладогу и знала, что вода тут не бывает синей, но всё равно не была готова к этому цвету. Он был не серый. Он был как оцинкованное ведро, и волна шла плоская, широкая, без пены, и уходила куда-то за край мира, потому что другого берега не было видно совсем.

Двенадцать лет она представляла себе эту воду.

— Простите, — сказал голос сбоку. — Вы не знаете, тут есть где сесть?

Пожилая женщина в вязаной шапке и хорошем старом пальто. У ног — клетчатый чемодан на колёсиках, из тех, что покупают один раз в жизни.

— Кажется, нет.

— Значит, будем стоять. — Женщина посмотрела на воду с полным одобрением. — Лидия Карловна. Я вообще-то учительница, но уже одиннадцать лет никого не учу, так что можно не бояться.

— Юля.

— Вы здесь по работе или по душе?

Юля подумала.

— По работе.

— А я четыре года копила, — сказала Лидия Карловна без всякого смущения. — Прочитала про это место в журнале в поликлинике. Четыре дня без телефона на острове. Мне это показалось очень смешным и очень дорогим, и я решила, что должна.

Она сказала «должна» так, как говорят про долг перед кем-то другим.

За их спинами хлопнула дверь микроавтобуса. Юля обернулась и увидела, что вышли последние двое.

Первая — женщина лет сорока с небольшим, в мужской куртке, с короткой стрижкой; она сразу закурила, прикрывая огонёк рукой, и её движения были быстрые, как у человека, который всё время куда-то опаздывает. Юля знала её имя из списка: Соболь, Евгения. В графе «цель приезда» у неё стояло «отдых», и Юля, которая составляла этот список, отметила про себя, что журналисты обычно так и пишут.

Второй вышел молча.

Мужчина лет тридцати пяти, тёмная короткая куртка, аккуратный, невысокий. Он не стал доставать телефон, не стал смотреть на воду, не подошёл к группе. Он сделал три шага в сторону, встал у скобы и посмотрел куда-то мимо озера, себе под ноги.

Юля посмотрела в свой список по памяти. Асланов Тимур Рустамович, анестезиолог, тридцать шесть. Цель приезда — «сон».

Она подумала, что это единственная честная запись из восьми.

— Дамы и господа! — Марк Валерьевич хлопнул в ладоши, и все повернулись, даже те, кто не хотел. — Катер. Сорок минут по воде. На той стороне нас лишат телефонов, кофеина и права разговаривать после десяти вечера. Кто хочет обратно — сейчас.

— Я хочу, — сказал Костя Дрозд.

— Прекрасно. Никто не хочет.

Катер оказался старый, с деревянной рубкой и свежей белой краской поверх всех прошлых слоёв. На борту читалось «ЗАРЯ-2». Лёша прыгнул внутрь, не держась, и стал принимать чемоданы.

Юля садилась последней из гостей. Она положила руку на мокрый борт, и на секунду ей стало так страшно, что она чуть не отдёрнула руку.

Потом она села.

Ход был тяжёлый. Катер шёл против волны, и каждый раз, когда нос падал, по палубе прокатывалась вода и уходила через шпигаты. Костя Дрозд стоял на носу, пока Лёша не сказал ему сесть; тот сел и сразу начал снимать оттуда.

Внутри рубки было теснее, чем казалось. Женя Соболь села напротив Марка Валерьевича и разглядывала его открыто, без интереса, как разглядывают афишу. Алиса сидела рядом с мужем и смотрела в стекло, по которому текло. Лидия Карловна держала свой чемодан за ручку, как собаку на поводке.

Тимур Асланов сидел у самого выхода, спиной к движению.

Юля заметила это только на середине пути. Все сидели лицом к острову, потому что туда все и ехали. Он сидел наоборот и смотрел на след за кормой, на пенную дорогу, которая расходилась и пропадала.

— Вам не укачивает так? — спросила Лидия Карловна.

— Нет, — сказал он.

— Говорят, надо смотреть вперёд.

— Говорят.

Он улыбнулся ей вежливо и коротко и больше ничего не сказал.

Остров возник не сразу и не оттуда, откуда Юля ждала. Сначала это была просто более плотная мгла слева, потом в мгле проступила чёрная гребёнка сосен, потом — камни. Валуны лежали вдоль северного берега длинной грядой, серые, гладкие, размером с автомобиль, и волна разбивалась о них без всякого усилия.

Юля смотрела на камни, пока они не ушли за корму.

Она не знала, какой из них тот. В деле было написано «в районе каменной гряды», и это всё, что там было написано.

— Ух ты, — сказал Костя. — Вот это декорация.

Катер повернул, и открылась бухта.

Корпус стоял на невысоком скальном лбу, метрах в тридцати от воды: два этажа, жёлтый, с белыми колоннами и с фронтоном, как у сельского дома культуры. Перед ним — бетонная лестница, вазоны без цветов, флагшток без флага. Слева у воды — деревянный эллинг, справе на отшибе — кирпичная водонапорная башня и низкое здание с трубой. Позади всего — сосны, и всё это было облито мокрым ноябрьским светом, от которого жёлтый казался серым.

На фронтоне были буквы. Новые, металлические, отдельно поставленные: **ТИШИНА**.

И под ними, чуть выше и левее, там, где старую надпись сбили и закрасили, в косом свете проступали тени других букв. Их было четыре.

— «Заря», — прочитала Лидия Карловна. — Смотрите, как интересно. Не сумели вывести.

— Санаторий тут был, — сказал Лёша от штурвала. — Потом лагерь детский. Потом закрыли.

— Давно закрыли?

— В пятнадцатом.

Юля почувствовала, что на неё смотрят, и повернула голову.

Тимур Асланов сидел спиной к движению и, значит, лицом к ней; и он смотрел не на неё, а поверх её плеча, в стекло, на жёлтый корпус с колоннами. Лицо у него было совершенно спокойное. Ровно такое же, как на причале.

Потом он опустил глаза и стал застёгивать куртку, хотя они уже почти пришли.

Катер стукнул бортом о шину, привязанную к сваям. Лёша спрыгнул на настил с концом в руке.

— Приехали, — сказал он. — Осторожно, доска вторая шатается.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Регистрация

В холле пахло краской и холодным камнем.

Женя остановилась у дверей и за первые полминуты разложила помещение по частям, как раскладывала любое новое помещение. Потолок высокий, метров пять. По карнизу — лепнина: виноградные листья и какие-то ленты, закрашенные белым столько раз, что виноград оплыл и стал похож на мыло. Пол — плитка в шашку, местами новая, светлее старой. На левой стене светлый прямоугольник, метра два на полтора. Там что-то висело двадцать лет, и это что-то было большое.

Ремонт кончился примерно на середине. В углах свежая краска не сходилась со старой, а внизу, под новым слоем, шла ровная горизонтальная линия — след масляной панели, какие красят в больницах и школах на высоту детской руки.

Холод здесь был не воздушный, а каменный. Он шёл от плитки через подошвы.

— Куртки можно не снимать, — сказала женщина за стойкой. — Топим с шести.

Стойка администратора стояла справа от лестницы: тёмная, полированная, старая, с новой лампой на струбцине. Над стойкой висели часы — круглые, белые, с чёрными стрелками, из тех, что вешают в коридорах учреждений. Они показывали шестнадцать сорок две и тикали так, что было слышно от входа.

Женщине за стойкой было около шестидесяти. Серая жилетка поверх водолазки, прямая спина, руки всё время чем-то заняты.

— Нина Сергеевна, — сказала она. — Администратор. Подходим по одному. Торопиться некуда, обратно всё равно только в понедельник.

На стойке перед ней лежали: коробка из-под бумаги для принтера, стопка плотных коричневых конвертов, флакон с поролоновой пробкой и толстый журнал в клеёнчатой обложке. Конверты были без окон, и на каждом стоял номер, написанный маркером: от одного до десяти.

Порядок был такой. Гость подходил и называл фамилию. Нина Сергеевна находила его в журнале, брала конверт с нужным номером и ставила его на стойку углом к гостю. Гость сам выключал телефон и сам опускал его внутрь. Нина Сергеевна проводила по клапану мокрым поролоном и прижимала ладонью — коротко, сильно, как штемпелем. Потом поворачивала конверт и подавала ручку.

— Подпись поперёк склейки, — говорила она каждому. — И в журнале, в третьей графе.

Женя видела, как это делают с бюллетенями на участках. Там тоже подписывают поперёк.

Первой пошла Лидия Карловна. Она достала телефон в чехле из искусственной кожи, с потёртым по краю стеклом, и посмотрела на него с сожалением.

— Он старый, — сказала она. — Ему всё равно.

— Всем всё равно, — сказала Нина Сергеевна.

— Нет, — сказала Лидия Карловна. — Не всем.

Она нажала кнопку, подождала, пока экран погаснет, и опустила телефон в конверт номер семь так осторожно, будто он мог разбиться от падения на сантиметр.

Гурьев сдал два.

— Вот, — сказал он громко, чтобы услышали все, кто был в холле. — Оба. Рабочий и человеческий. Проверьте карманы, если хотите, я не обижусь.

— Не хочу, — сказала Нина Сергеевна. — Оба в один конверт.

Алиса Гурьева подошла после мужа, положила телефон, подписала и ушла к окну, не сказав ничего. Юля Пивоварова сдала свой и сразу достала из сумки блокнот и карандаш, как человек, который меняет один инструмент на другой. Женя это отметила.

Потом подошла Женя.

— Соболь, — сказала она. — Евгения Павловна.

Телефон был выключен ещё на катере. Она положила его в конверт номер три, провела языком по нижней губе, потому что курить хотелось четвёртый час, и подписалась поперёк склейки.

— Цель приезда — «отдых», — прочитала Нина Сергеевна по журналу.

— Отдых.

— Хорошее место для отдыха. Тихое.

— Мне говорили.

— Нина Сергеевна, — сказала Лидия Карловна из-за её плеча, — простите, а что там висело?

Она показала на светлый прямоугольник на левой стене.

— Доска, — сказала Нина Сергеевна, не поворачиваясь и не поднимая головы от журнала. — Расписание отрядов. Кто в столовую, кто на линейку, кто в медпункт.

— Вы и при лагере тут были?

— И при санатории, и при лагере. Потом закрыли, потом открыли.

— И вы всё это время?

— Я тут с восьмого года, — сказала Нина Сергеевна. — С перерывом.

Она перевернула страницу и придавила её ладонью, потому что бумага в клеёнчатом журнале не хотела лежать.

Телефон ей был не нужен. Диктофон лежал в подкладке сумки, во внутреннем шве, который она распустила и зашила заново ещё в городе. Он был размером с зажигалку, чёрный, без единой светящейся точки. На свежих батарейках и на новой карте он писал двадцать два часа подряд, если его не трогать, и Женя его не трогала с середины пути.

Она застегнула сумку и отошла к колонне, откуда были видны и стойка, и входная дверь.

Гурьев работал холл. Другого слова у Жени не было. Он обошёл всех за четыре минуты и каждому сказал по две фразы, и после этих двух фраз каждый выпрямлялся. Лидии Карловне он сказал что-то про её чемодан, и она засмеялась и стала рассказывать, где его купила. Дарье, которая шла с кухни с пустым подносом, он сказал: «Кормить-то будете?» — и Дарья кивнула и пошла быстрее. Лёше он сказал: «Тяжёлое — синий, там книги», и Лёша молча взял синий. Юле он не сказал ничего, потому что Юля была на месте.

Жене он тоже ничего не сказал, и это было первое, что ей в нём понравилось.

Скандал начался на Дрозде.

— Так, — сказал он, подходя к стойке и не вынимая рук из карманов. — Давайте по-человечески. Один день. Я сдаю его завтра утром, в любое время, вы сами придёте и заберёте.

— Конверт номер восемь, — сказала Нина Сергеевна.

— Нина Сергеевна. Родная. У меня два миллиона человек, которые в эту секунду думают, что я утонул.

— Значит, обрадуются в понедельник.

— У меня контракт.

— У вас договор, — сказала Нина Сергеевна. — Пункт четыре.

Вера Аркадьевна спустилась по лестнице в этот момент — Женя решила, что не случайно, что она стояла где-то на площадке и слушала. Она подошла не близко, метра на три, и остановилась так, чтобы всем было видно её лицо.

— Константин, — сказала она мягко, — вы приехали за этим ощущением. Оно уже началось. Побудьте в нём.

— Я в нём и так по горло.

— Тогда ещё немного глубже.

Костя посмотрел на неё, потом на часы над стойкой, потом на всех остальных, как смотрят на камеру, когда ищут ракурс. Потом он вынул телефон, поднял его над головой на вытянутой руке, поцеловал в экран и опустил в конверт номер восемь.

— Прощай, друг, — сказал он. — Папа вернётся в понедельник.

— Подпись поперёк склейки, — сказала Нина Сергеевна.

Он подписался с росчерком на пол-конверта. Женя ждала, что он будет дуться хотя бы до ужина: она видела, как люди отдают телефоны, и знала эту фазу. Он не дулся. Он тут же отошёл к Лидии Карловне и стал спрашивать, что она преподавала.

Дарья Мороз вышла из кухни с подносом, на котором стояли стаканы с водой, поставила поднос на подоконник, не поднимая глаз, и ушла обратно. Никто не взял.

— Хорошо, — сказала Вера Аркадьевна. — Нас должно быть восемь.

Она посчитала. Женя посчитала вместе с ней, потому что считала всегда. Гурьев у колонны, руки за спиной. Алиса у окна. Костя и Лидия Карловна у лестницы. Юля с блокнотом. Она сама. Вера — семь. Нина Сергеевна за стойкой и Лёша Пятков, который в этот момент занёс два чемодана и поставил их у первой ступени.

— Семь, — сказала Вера Аркадьевна.

— Асланов, — сказала Нина Сергеевна, не поднимая головы от журнала. — Курит.

— Где?

— У эллинга. Там от ветра затишок.

— Пусть покурит, — сказал Гурьев. — Врачам можно.

— В доме не курят, — сказала Нина Сергеевна. — Ни врачам, ни остальным. Пепельница на камне у эллинга, вторая за баней.

Она закрыла флакон, отодвинула конверты в коробку и развернула журнал к себе.

— Читаю номера, — сказала она. — Второй этаж, все по одной стороне, окна на озеро. Первый — Наумова. Второй — Асланов. Третий — Соболь. Четвёртый — Гурьева. Пятый — Пивоварова. Шестой — Гурьев. Седьмой — Штейн. Восьмой — Дрозд.

Женя отметила, что Гурьевых записали в разные номера, и что в журнале это стояло с самого начала, не карандашом, а той же ручкой, что и всё остальное.

— Шестой, — сказал Гурьев. — Нет.

Нина Сергеевна подняла голову.

— Что «нет»?

— Шестой не пойдёт. Я поднимался, пока вы тут раскладывали конверты. Под шестым что-то гудит.

— Генераторная, — сказал Лёша от лестницы. Он выпрямился и вытер руки о комбинезон. — Она аккурат под шестым. На ночь я перевожу на малые обороты, но слышно. Стена общая.

— Всю ночь?

— Всю. Тише, но всю.

— Значит, нет, — сказал Гурьев. — Дайте другой.

— Других нет, — сказала Нина Сергеевна.

— У вас десять номеров.

— У меня восемь номеров и два помещения. В девятом и десятом не подключены радиаторы, там сырость и с потолка сыплется. Я вас туда не поселю, даже если вы попросите.

— Марк Валерьевич, — сказала Вера Аркадьевна, — иногда то, что нам мешает спать, и есть то, ради чего мы приехали.

— Вера Аркадьевна, — сказал Гурьев, — я платил не за гул.

Стало тихо ровно настолько, чтобы услышать часы.

Женя стояла у второй колонны и смотрела не на Гурьева, а на остальных. Алиса не повернулась от окна. Юля открыла блокнот. Лидия Карловна держалась за ручку своего клетчатого чемодана.

— Я поменяюсь, — сказал Костя Дрозд.

Все посмотрели на него.

— Мне вообще всё равно, — сказал он. — Я под мотоблоком сплю. Мне шестой подходит.

— Вы не проснётесь, — сказала Нина Сергеевна.

— Я и не собираюсь.

— Восьмой в другом конце коридора, — сказала она. — Ближе к служебной лестнице. Там дверь хлопает, если не придержать.

— Значит, я буду придерживать.

Гурьев засмеялся и хлопнул Костю по плечу — так, как хлопают тех, кому потом не звонят.

— Вот, — сказал он. — Вот это я называю программой. Три минуты, и всё решилось.

Нина Сергеевна достала из кармана жилетки карандаш. Она зачеркнула в шестой строке «Гурьев» и надписала сверху «Дрозд», потом в восьмой зачеркнула «Дрозд» и надписала «Гурьев». Карандаш был короткий, заточенный ножом. Она подула на строку, хотя дуть было не на что.

Юля Пивоварова тоже что-то записала в свой блокнот и подчеркнула.

Женя за пятнадцать лет видела много таких сцен и знала их устройство. Человек вроде Гурьева никогда не требует прямо: он ставит перед всеми задачу, которую нельзя не решить, и ждёт, кто решит. Решает всегда не тот, кто больше всех должен, а тот, кому это ничего не стоит. Потом решивший получает хлопок по плечу и остаётся в выигрыше на две минуты.

— Ещё вопросы по расселению? — спросила Нина Сергеевна.

Вопросов не было. Люди уже смотрели на лестницу и думали про свои чемоданы.

— Ключи те же, — сказала она. — Ключ от номера один, он и от всех. Замки старые, я их не меняла.

— То есть моим ключом открывается любая дверь? — спросил Костя.

— Любая на втором этаже. Это не гостиница, это санаторий пятьдесят четвёртого года. Захотите запереться — заприте, но не надейтесь.

— Прекрасно, — сказал Гурьев. — Полная прозрачность.

— Ужин в семь, — сказала Нина Сергеевна в потолок. — В шесть Вера Аркадьевна собирает всех в гостиной. Гостиная — это дверь налево от лестницы, где камин. Кто хочет горячей воды раньше семи — не будет, бойлер на разогреве.

Лёша взял чемодан Лидии Карловны и её сумку и пошёл наверх первым. Костя пошёл за ним, спрашивая на ходу, какая тут глубина у эллинга. Гурьев ушёл в столовую, потому что там кто-то поставил на стол воду. Алиса отошла от окна и стала подниматься, держась за перила обеими руками, как поднимаются люди с больными коленями.

Нина Сергеевна сложила конверты в коробку. Их было восемь, они стояли на ребре плотно, как книги, и на каждом сверху виднелась подпись поперёк склейки. Она взяла коробку двумя руками, взяла журнал под мышку и пошла в кабинет за стойкой.

Дверь она оставила приоткрытой. Женя видела оттуда стол, настольную лампу, серый металлический ящик у стены и часть чего-то, накрытого чехлом.

Сейф щёлкнул дважды: один раз, когда закрылась дверца, второй, когда провернулась ручка.

Нина Сергеевна вышла, заперла кабинет и опустила ключ в карман жилетки, к карандашу.

— А во сколько выключают свет? — спросил Костя с верхней площадки.

— Свет не выключают, — сказала она. — В одиннадцать генератор переходит на ночной ход. В номерах света не будет.

— А в коридоре?

— В коридоре будет.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Правила

В камине горело плохо.

Дрова были не сырые, а отсыревшие — разница есть, и Алиса её знала по даче, где сорок лет никто не следил за поленницей. Такие дрова сначала шипят, потом чернеют с одного бока, потом начинают гореть с середины и дают много дыма и мало тепла. Лёша принёс газету, скрутил из неё жгут, сунул под решётку, и стало веселее, но тянуть камин всё равно тянул плохо: при каждом порыве ветра снаружи дым выходил в комнату и стелился на уровне колен.

Гостиная была собрана из разных комнат. Два кресла с деревянными подлокотниками, обитые серым, — новые. Диван у стены — старый, с провалом справа. Ещё три кресла глубокие, продавленные, разной высоты. Стол у окна, накрытый вязаной салфеткой. В углу пианино с закрытой крышкой, и на крышке — стеклянная ваза без воды и без цветов. Ковёр большой, с прожжённым пятном у самого камина, размером с ладонь.

Окна были чёрные с половины пятого. Одно стекло заклеено по кромке скотчем.

Алиса села в самое дальнее кресло, третье от камина, спиной к пианино. Оттуда она видела всех и никому не мешала. Двадцать лет её ставили во второй линии слева, и она до сих пор автоматически находила в любом помещении место, где её взгляд доставал до каждого, а чужой взгляд соскальзывал.

Марк сел ближе к огню, в новое кресло. Не рядом с ней. Двадцать лет назад она бы посчитала, где он сел и почему. Теперь она просто отметила это, как отмечают температуру воды рукой, не собираясь входить.

В левом кармане кардигана лежал пенал на семь дней, семь отделений с щёлкающими крышками. Вечерние — три: две круглые и одна половинка. Половинку она разламывала сама, в первый день недели, на все семь дней сразу, чтобы не заниматься этим по вечерам на глазах у людей. Она нащупала отделение с сегодняшним днём и не стала открывать. Их надо было принять после ужина. Ужин в семь. Значит, около девяти.

Часов в кармане у неё не было. Часы она сняла в поезде и оставила в чемодане, потому что в письме от организаторов было написано, что часы не понадобятся, а она привыкла делать то, что написано.

Стопа болела с середины катера — левая, там, где в две тысячи девятом собирали третью плюсневую. Колени в холоде вели себя прилично, а вот стопа отзывалась на любую перемену давления лучше всякого барометра. Алиса поставила её на ребро подошвы и подержала так. Это не помогало, но было привычно, как привычно трогать языком зуб, который всё равно уже не болит.

Марк рассказывал Лидии Карловне, что купается круглый год, и что в ноябре главное — не задерживаться в воде дольше девяноста секунд. Лидия Карловна ужасалась в нужных местах. Алиса слышала этот рассказ примерно двести раз и знала, что после девяноста секунд будет про сердце, а потом про то, как он в феврале нырял в Финском заливе.

— Все здесь? — спросила Вера Аркадьевна.

Она стояла у камина, не садясь. Серый кардиган, серые брюки, седая стрижка волосок к волоску. Осанка была лучше, чем у Алисы, и Алиса это признала без обиды: Вера Аркадьевна держала спину не потому, что её этому учили, а потому что решила так держать.

— Восемь, — сказала Лидия Карловна. — Я пересчитала.

— Тогда начнём.

Она заговорила, и Алиса поняла всё про неё в первые полторы минуты.

Голос был тёплый и ровный, с небольшими паузами в правильных местах, и на каждую фразу приходилась одна короткая улыбка — не в конце, а чуть раньше конца. Она смотрела по очереди в глаза каждому, по три-четыре секунды, и обходила круг слева направо, ни разу не сбившись. Всё было хорошо, всё было сделано мастерски, и в этом не было ни одного грамма участия.