Смотритель шлюза

– А почему вы покраснели?

– А почему вы при вашей деликатности не сделали вид, что не заметили этого? Да, Андрей Иванович, учитель это не совсем то, что я ищу. Учитель не стремится обеспечить ученику условия для... развития. Его цель не в том, чтобы помочь ученику найти и пройти свой путь, а в том, чтобы заставить ученика, ни на шаг не отклоняясь, пройти путь учителя, пройденный им самим в свое время за своим учителем. А поскольку в любой сфере знаний, какую ни возьми, полным-полно стереотипов, добросовестных заблуждений и недобросовестных искажений, обучение становится похожим не на обмен знаниями, а скорее уже на обмен незнанием. Кроме этого, любой учитель очень ревнив к успеху своего воспитанника. Ни один мастер не захочет, чтобы подмастерье превзошел его. Поэтому в глубине души никто не хочет никого ничему учить. К тому же люди любят провозглашать своими учителями вещателей прописных истин, потому что даже информацию о том, что вода мокрая, им непременно нужно получить из какого-то надежного проверенного источника. Самостоятельно сделать такие выводы они не в состоянии. Мне нужен не учитель, а кто-то, кто сможет подтвердить верность моих наблюдений и интуитивных догадок.

– Никто никого ничему научить и не может, научиться чему-либо можно только самому. Никто не имеет полномочий оценивать правильность чужих приоритетов и санкционировать чужой образ жизни. Ни один человек в мире не может разрешить или запретить вам жить так, как вы считаете нужным. Если только это не выходит за рамки уголовного кодекса, конечно.

– А вот здесь вы ошибаетесь, Андрей Иванович. Люди могут запретить тебе делать то, что ты считаешь нужным, используя безотказный арсенал. Насмешка. Неприятие. Осуждение. Обесценивание. Бойкот, травля, остракизм.

– Ну, гадких утят не убивают. Сегодня их даже не бьют.

Я снова рассмеялась.

– Мы пришли, – Андрей Иванович взглядом показал куда-то наверх.

Небыстро пробираясь по камням, то и дело поскальзываясь, но, несмотря на всю труднопроходимость маршрута, незаметно для меня мы вышли из леса на острие длинного мыса. Перед нами открылось широкое каменистое плато, в центре которого, упираясь своими металлическими ногами в осыпавшееся бетонное основание, возвышался старый маяк, не увидеть башню коего над верхушками деревьев я могла только потому, что была вынуждена постоянно смотреть под ноги, чтобы не упасть.

Андрей Иванович вывел меня к маяку, которого я не замечала.

Не нашла дороги к объекту, призванному указывать путь.

К погасшим маякам нужны проводники.

Не цилиндрический, формы "шахматной королевы", с деревянной, ныне частично обвалившейся обшивкой верхней половины башни, с конусовидной крышей и открытым балконом, опоясывающим фонарное помещение, – это был не самый старинный, не самый грандиозный в плане архитектуры, довольно, надо признать, обыкновенный и ничем не примечательный маяк, но меня захлестнула самая настоящая эйфория.

Он делал это. Это не макет, не муляж, не бутафорская декорация. Это маяк "из плоти и крови", который был, светил, и который, возможно, в самом прямом смысле спас не одну человеческую жизнь. Это чувствовалось в воздухе вокруг него, все это особым образом структурировало атомы окружающей атмосферы, и эта атмосфера перестраивала, переустраивала частицы в атомных решетках твоей сущности, вошедшей с ней в резонанс.

– Высота маяка что-то около тридцати метров. Не боитесь? Поднимемся наверх?

– Очень боюсь! Но я очень хочу подняться!

Ступени отвесной сквозной железной лестницы представляли собой параллельные пруты, между которыми, как и между самими ступенями, зияли проемы – лестница состояла из отверстий больше, чем из перил и перекрытий. На некоторых крохотных, едва умещались рядом оба сапога, лестничных площадках ограждения не было вовсе, и прямо под твоими подошвами открывался леденящий душу вид на десятки метров свободного полета. От страха кололо в груди, немели руки, отнимались до боли ватные ноги и сводило судорогой поджатые пальцы ног, а желудок словно распирал нетающий кусок льда. И даже ошеломительная панорама наверху хотя и стоила понесенных потерь нервных клеток, не могла в полной мере компенсировать пережитый стресс: поднявшись, я стояла, вцепившись пальцами в ледяные перила смотровой площадки, пытаясь восстановить дыхание и справиться с неприлично крупной дрожью во всех конечностях.

По одну сторону от края до края простирался непроходимый чащобный лес, по другую огромное озеро умиротворенно наглаживало волнами свой берег. Противоположный берег был где-то за линией горизонта, неразличимой в северном свинцовом монохроме неба и воды.

Южные моря совсем другие. Южное море заигрывает с тем, кто на его берегу, стремится ему нравиться, и оно нравится слишком многим. Я не люблю южные моря, я брезгую плавать в воде, в которой растворены тонны секретов желез тысяч человеческих тел, одновременно находящихся в ней. На юге слишком много тепла, слишком много света, слишком быстротечны процессы разложения и гниения всего скоро перезревшего и истекшего перебродившими липкими приторными сиропами. В жарком климате слишком велико разнообразие ядов и прочих эволюционных наработок миллионов лет межвидовой и внутривидовой борьбы.

Южная вода – густая взвесь мути с потревоженного дна.

На севере жизнь снаружи намазана тонким слоем, вся энергия внутри, в холоде без света хранится хорошо, сохраняет свежесть долго. Северной воде не нужен тот, кто на ее берегах, не нужно его обожание, она равно равнодушна и к его восторгам, и к его невосторженности. Здесь вся муть в глубинах, слежавшаяся, спрессованная, вода прозрачная до стерильности – недаром Белым было названо северное море, южное оно – Черное.

– Раньше по берегам водоемов на расстоянии одного дня пути друг от друга стояли избушки, чтобы попавший в шторм рыбак или заблудившийся охотник могли переночевать, обсохнуть и обогреться у печи, – перекрикивая незатихающий рев ветра, склонился ко мне Андрей Иванович. – Избушки не запирались, войти в них мог каждый. Неписанные правила были простые. Ничего, само собой, не ломать, оставить после себя порядок и по возможности немного каких-нибудь продуктов и дров. Вы чувствуете, какая колоссальная доза человечности была заложена в этой традиции? Люди были нужны друг другу. Человек помогал другому человеку выживать. Сегодня человек человеку не нужен.

Порывы ветра, от которых перехватывало дыхание, заглушали его голос, и я придвинулась к нему еще ближе – еще и для того, чтобы хоть немного заслонять друг друга от сбивающих с ног шквалов.

– Этот маяк давно заброшен. С современной спутниковой навигацией маяки стали бесполезны, их повсеместно демонтируют или они потихоньку разрушаются сами. Насколько я знаю, действующих маяков в мире уже почти не осталось. Быть может, это была ваша последняя возможность своими глазами увидеть реальный маяк. Маяк это свет, который один человек зажигал для другого, чтобы помочь ему найти дорогу. И сегодня маяки не нужны. Как по мне, есть что-то неправильное в мире, в котором больше нет этой необходимости. Зажигать свет друг для друга.

– Человек человеку нужен. Человек человеку всегда нужен, – запоздало возразила я немного неуверенным от осознания голословности своего утверждения тоном: неоспоримых доказательств моих контрдоводов с ходу не вспоминалось.

– По-английски "маяк" – "лайтхаус", – проигнорировал мое слабое дежурное несогласие Андрей Иванович. – "Дом света". Поэтично, не правда ли? Я читал, что сегодня заброшенные маяки выкупают в частную собственность и оборудуют в них гостиницы или рестораны. Некоторые эксцентричные натуры устраивают на маяках, прямо в открытом море, жилье и селятся в нем. Вы смогли бы жить так?

– Только не одна.

– Всю толпу друзей на маяке не разместить, – Андрей Иванович смотрел перед собой с полуулыбкой, которая могла бы быть скептической, если бы ее обладателю обстоятельства не казались настолько незначительными, что ему было лень тратить даже толику душевных сил на такую эмоцию, как скепсис. – Нам пора возвращаться. Темнеет.

Темнеет, а маяков больше нет.

Свет сегодня стал бездомным.

Андрей Иванович подошел к люку в полу и первым начал осторожно спускаться вниз. Судорожно хватаясь негнущимися от холода и страха пальцами за железные перила, стараясь не смотреть вниз и рисуя в воображении самые помрачающие разум картины, я последовала за ним. Назад к дому я шла, не замечая скользких камней под ногами. От пережитого потрясения я чувствовала себя обессиленной, но не опустошенной, аккурат наоборот – переполненной.

– Андрей Иванович, но это же тоже как-то совсем грустно – человек человеку нужен, только если он зачем-то нужен?

– А зачем еще он нужен?

– Но ведь это обидно, когда никто никому не нужен просто так.

– Я помню, в детстве в бабушкиной деревне летом на скамейке у соседнего дома днями напролет сидела неподвижная, как деревянная скульптура, одинокая старушка. Все вокруг заняты нескончаемой деревенской работой, а она, немощная, усохшая, сморщенная, как мумия, сгорбленная почти под прямым углом, выходила со двора посмотреть на пустую улицу, на сады, на редких детей. К работе в деревне были привлечены все от мала до велика, и праздношатающихся малолетних лоботрясов увидеть тоже можно было нечасто. На каждой деревенской улице был свой такой бессменный дозорный. Застывший, как паук, в ожидании колебаний, произведенных живым объектом. Любой попавший в их поле зрения прохожий воспринимался едва ли не как событие века. К каждому встречному приставали они с жадным вымогательством новостей: "Что где слыхать?" – "Ааа, ничего нигде не слыхать!". Но даже если удавалось просто с кем-то поздороваться это уже было происшествие, фактура, как называете это вы, журналисты. Уже было о чем перед сном старику-мужу рассказать. До сих пор помню, как бабушка приставала вечерами к глуховатому деду с такими вот "сенсациями". "Сегодня я видела этого, ну знаешь же его, как его там звать, ябiягомать!" "И что?" "Что-что, ничего! Хотела сказать просто, что видела его, ябiягомать!", – нецензурные выражения в речи Андрея Ивановича звучали очень неожиданно, но надо признать, органично и не царапали слух.

Может, потому что это были цитаты, а может потому, что он говорил и делал то, что считал нужным, без извечной инфантильной готовности заблаговременно модифицировать на всякий случай свое поведение таким образом, чтобы не вызвать, упаси бог, ненароком неудовольствия какой-нибудь непредвиденной, некстати подвернувшейся мимоходом ханжи, – дурацкого рефлекса, присущего, чего греха таить, мне самой.

– Вечерами, управившись по хозяйству, "на село" подтягивались соседи. Иногда приличные такие компании собирались. И тогда уж прохожие не пренебрегали внушительной аудиторией, как единичным слушателем, на которого жаль время и красноречие растрачивать, останавливались и рассказывали слухи и сплетни. Порой все засиживались до поздней ночи, не расходились.

В этот момент я, в очередной раз поскользнувшись на камнях и совсем не грациозно взмахнув руками, подвернула ногу и упала бы, если бы Андрей Иванович не подхватил меня под локоть, и неизбежно почувствовала бы себя глупо, если бы он не сделал это так, как сделал: между прочим, не придав этому значения, не прерывая своего повествования. Ему не было смешно – я не чувствовала себя смешной. Впрочем, ты никогда не бываешь смешон, если сам не чувствуешь себя смешным.

– Когда мне было лет семь, в нашем городке произошла кошмарная трагедия. Соседская пятилетняя девочка баловалась с огнем, и когда в дом на минутку заглянула мать, малышка, боясь, что ее отругают, спрятала руку с зажженной спичкой за спину. Платье начало тлеть, но мать уже снова вышла во двор. Пытаясь погасить вспыхнувшую на нем одежду, ребенок стал бегать по дому. По всему ковру остались черные обугленные проплешинки от упавших капель расплавившейся синтетической ткани. Размером с бусину, я бы и не заметил их, если бы один из присутствовавших на похоронах мужиков не показал мне молча, одними глазами, на пол. Я долго не мог понять, на что он пытается мне показать, и лучше бы я этого не понял. Малышка получила ожоги семидесяти процентов кожи. Она пролежала в коме два дня. Жизнь в нашем поселке замерла в запредельном напряжении. Все разговоры были только об этом, первый вопрос, который все задавали друг другу при встрече, нет ли обнадеживающих известий из ожогового центра. Я до сих пор фотографически-контрастно помню тот маленький, с кружевными оборками, красивый кукольный гробик на двух табуретках. И те незаметные, но такие нечеловечески страшные антрацитовые пятнышки на ковре. В те времена какие-либо события случались раз в месяц. Беды раз в год. Сегодня каждую неделю от стихийного бедствия или техногенной катастрофы может погибать по целому мегаполису, ты не почувствуешь ничего, даже не обратишь внимания. Зевая, продолжишь листать новостную ленту дальше.

Уставшая, я едва поспевала за ним и ходом его рассуждения.

– Во времена моего детства на похоронах всегда играл живой духовой ансамбль. Музыканты сопровождали пешую похоронную процессию от дома до кладбища за поселком. Вернувшись домой в тот день после церемонии прощания, я еще долго слышал удаляющиеся надрывные аккорды траурной музыки. От этих душераздирающих звуков создавалось ощущение, что это стонет от невыносимой боли утраты сама природа, само небо. Скорбь разливалась в воздухе, плотная и вещественная, как дым. Чужое горе застревало внутри осколком – не на пять минут, не на день – навсегда. Я читал, что сегодня все большую популярность приобретает так называемая услуга "быстрой кремации". Сотрудники специальной службы увозят тело из морга прямиком в крематорий без участия родственников. Без всех этих проводов и поминок. Близких умершего просто уведомляют, когда была констатирована смерть, как был произведен акт кремации и где захоронена урна с прахом. Всего делов. Не требуй внимания. Не отвлекай. Не до тебя. Ни при жизни, ни уж тем более, после смерти. Ты ж уже мертвый, тебе все равно, а у живых дел невпроворот.

Рассказ Андрея Ивановича произвел на меня сильнейшее тягостное впечатление – заметив это, он улыбнулся, чтобы разрядить непроизвольно созданное им мрачное настроение.

– Раньше люди проводили в обществе друг друга в разы меньше времени и общались строго по делу. Человеческое общение уже давным-давно не роскошь, оно обесценено целиком и полностью. Сегодня человек испытывает колоссальнейшую передозировку информации, людей и слов.

– Дело даже не столько в том, что тебе не хватает людей и общения, Андрей Иванович. Обидно то, что ты сам никому не нужен. Все-таки мы привыкли, что мы должны быть нужны. Востребованы. Это говорит о твоей незаменимости, которая как бы оправдывает твое присутствие... наличие тебя в мире.

– То есть люди нужны вам для того, чтобы быть нужной им? А оценка экспертной инстанции, которую вы так жаждете, вам нужна, чтобы повысить вашу стоимость в глазах окружающих?

– Чтобы эта инстанция... сертифицировала... лицензировала твою деятельность, – повторила я ранее уже высказанную мною мысль.

– Выдала справку, что предъявитель оной не "никому не нужен", а непризнанный гений? И посрамила тем самым хулителей и злопыхателей, утверждающих обратное?

Я снова рассмеялась.

– Андрей Иванович, но если ты не нужен, то зачем тогда ты нужен?

– А если посмотреть на это не с позиций "я нужен", а с позиций "мне нужно"? Твоя жизнь имеет смысл не потому, что ты кому-то нужен, а потому что это нужно тебе. Твоя жизнь нужна тебе. Но вы знаете, я вам немного не верю. Вы молодая красивая девушка, вы известный талантливый журналист, вы соответствуете всем современным критериям и обладаете привлекательным для современного общества человеческим капиталом.

– Не совсем так, Андрей Иванович, – поспешила я возразить, чтобы не упустить промелькнувшую в уме мысль, и эта спешка отвлекла меня от его исправно смущающих меня комплиментов. – Понимаете, это все: вечная нехватка времени, когда ты как бы нарасхват... пафосный редакционный офис... разрывающийся телефон и сотни сообщений в твоем почтовом ящике, твоя фамилия под текстом в престижном журнале, бесконечные как бы важные командировки... обсуждения последних политических событий с коллегами, когда ты так лихо куришь сигарету, у тебя такая дерзкая стрижка, и ты выглядишь эдаким посвященным во все закулисные тайны пронырливым супер-шпионом, обладающим недоступными простым смертным конфиденциальной информацией и секретными материалами... Я не уверена, что не заставляю себя любить этот образ, не уверена, что это не самовнушение. Я запрещаю себе считать все это тем, чем считаю и чем оно является на самом деле – смешным детским позерством и игрой в большую звезду и кочку на ровном месте. Я вынуждена соглашаться с правилами этой игры, потому что не вижу альтернативы. Вы слышали о таком эксперименте: двум группам испытуемых поручали какую-то скучную монотонную работу, и в одной группе участникам эксперимента платили за нее, а вторая команда трудилась бесплатно. Так вот те подопытные, которые получили за свою работу деньги, на вопрос, понравилось ли им их занятие, признавались, что работа показалась им смертной тягомотиной. В то время как члены второй группы в один голос твердили, что им понравилось делать то, что они делали. Это иллюстрирует механизм адаптации психики в условиях когнитивного диссонанса. Ты либо смиряешься с не удовлетворяющим тебя положением и терпишь, потому что видишь в этом какую-то выгоду для себя. Либо тебе не остается ничего другого, кроме как попытаться убедить самого себя, что тебе нравится синица на безрыбье в твоих руках. В своем положении я не нахожу для себя никаких выгод. Журналистика это не то, что я люблю, это то, что я относительно неплохо умею. Но как говорил Курт Кобейн, пусть лучше тебя ненавидят за то, кто ты есть, чем любят за то, кем ты не являешься. А я никак не могу отважиться на нелюбовь окружающих. Иногда так хочется сбежать от всего этого. Подальше. В деревню. На старый шлюз. Простите, я наговорила банальностей!

– От себя не убежишь. Видите, я тоже говорю банальности.

– Я как раз со всех ног бегу к себе.

– Вы сбежите отсюда через неделю.

Внутри у меня снова все схлопнулось от этих его слов. Это была вторая реплика, намекнувшая мне, что происходит что-то, чего я пока не вижу – и к чему я еще определенно не готова. Он сказал "вы сбежите", а не "вы сбежали бы", и разница между этими двумя фразами была принципиальна. Если во втором варианте речь шла бы о предполагаемом развитии умозрительной ситуации, то его вариант был прогнозом финала ситуации, которая уже есть.

– Почему вы так считаете? – спросила я первое, что пришло на ум.

– Вы же сами только что сказали, что не видите альтернативы.

О чем мы вообще говорим?

– Судопропускником на шлюз? – пошутила я, в растерянности продолжая говорить то, что меньше всего стоило бы говорить, и только в тот момент меня осенило, в чем заключалась истинная суть нашего разговора.

В то время когда я по старой привычке просто рассуждала вслух, чтобы, проговаривая какие-то моменты, получше уяснить их для себя, а если называть вещи совсем уж своими именами – просто плакалась и ныла, Андрей Иванович реагировал на происходящее чисто по-мужски. В отличие от женщин, которым более чем достаточно формального поддакивания "жилетки", мужчины, слыша чужие, особенно женские, стенания, начинают искать варианты решения проблемы, расценивая жалобу как просьбу или даже как требование помощи. По всему выходило, что мои абстрактные разглагольствования о судьбах мира и моем собственном месте в нем он воспринял буквально: я хочу, чтобы меня забрали оттуда, где мне плохо.

Чтобы он меня забрал.

От этого открытия больно застучал пульс в висках. Своими разговорами я еще пыталась как бы подмигнуть, послать ему зашифрованное приветствие-пароль, что я не "из них", я другая, я "своя", мне можно доверять. Он же расценил все это как то, что я… навязываюсь ему?

А я не имела возможности оправдаться, потому что никаких обвинений не прозвучало, все они были неочевидно очевидны, и я бы почувствовала себя довольно жалкой, если бы не один нюанс.

Андрей Иванович был явно не против, даже заметно хотел… не оттолкнуть меня.

– Эйнштейн говорил, что для мыслящего человека не существует работы лучше, чем работа смотрителем маяка. Но, возвращаясь к вашему вопросу, буду вынужден разочаровать вас – я не знаю, как надо жить. Но здесь я по крайней мере кое-что все-таки понял.

– Что? – в голову не проникало ни единого его слова, в сознании шурсткой стайкой сухих опавших листьев, поднятых в воздух порывом ветра, кружили разметавшиеся мысли.

– Что мне не интересно знать это.

Начало быстро темнеть, стал накрапывать дождь. Дойдя до баркаса, Андрей Иванович подобрал, как и намеревался, снятый им с креста венок и, просунув в него руку, надел на плечо. Подойдя к кромке воды, он на минуту остановился:

– Я помню, как в детстве к бабушке приплывали на челноках старухи с дальних островов. Они плавали стоя, мастерски управляясь одним веслом. В одиночку, через все озеро, иногда в шторм. Они наотрез отказывались переночевать на большой земле и вообще не любили задерживаться. Уладив все свои дела, купив продукты в автолавке, они сразу же отправлялись назад. В одиночку. В челноке. Через озеро. В шторм. Домой.

Волны со щенковской игривостью набегали на носки наших резиновых сапог. Дождь все усиливался и с капюшона уже вовсю бежали-семенили ручейки, а мои натруженные ноги и спина изнывали от усталости, но я стояла и смотрела на рябь на воде, поглощая каждое мгновение этого фантастического красивого вечера, понимая, что все мои страдания стоят каждого из них, и что потом я буду благодарна себе за то, что потерпела сейчас и впитала их все.

– Некоторым из них было по девяносто лет! Неулыбчивые неразговорчивые несгибаемые северные старухи, почерневшие от черной работы, как срубы их изб от вечной сырости. Они носили массивные лапти и, чтобы не мерзнуть – а плыть по холодному озеру им приходилось по несколько часов – они обматывали ноги несколькими слоями онуч. И знаете, что удивляло меня больше всего? От них не исходило неприятного запаха. Они хорошо пахли. Лесом. Озерной водой. Туманом. Травами. Дымом. Они частенько заглядывали к нам, брали у нашего деда мед – дед был знатным пасечником. Бабушка заставляла меня заваривать чай и проявлять гостеприимство, хотя меня эти старухи в их зловещих хламидах не на шутку пугали. Бывало, какая-нибудь из них брала мои волосы и начинала перебирать в своих скрюченных растрескавшихся шершавых пальцах, бормоча какие-то заклинания, – Андрей Иванович повернулся ко мне и, нырнув рукой вглубь моего капюшона – его прохладные гладкие пальцы чуть скользнули по моей шее – извлек наружу прядь моих волос.

Накрутив прядь на палец, словно иллюстрируя, как это было с ним много лет назад, он отпустил ее. Развиваясь, прядь упала мне на ключицу.

Время замедлилось, а восприятие обострилось до болезненной интенсивности. Этим своим проникновением без предупреждения в мое личное пространство он будто расколол ледяной кокон, снял все мои защиты, точнее, я не успела выставить их и оказалась без экзоскелета, бескостная и бесформенная. Ноги подкосились, очень захотелось присесть, а лучше прилечь.

– Бабушка всякий раз срочно тащила меня в баню, где устраивала форменный шаманский ритуал от греха. Молилась, крестилась, омывала мое лицо и руки, утирала подолом своей юбки... – не замечая моего смятения, продолжал Андрей Иванович, глядя на волны и ностальгически улыбаясь воспоминаниям. – Сейчас я знаю, что у тех старух и в помине не было злых намерений. Мы просто не понимали сути их суеверий. Например, заходя в дом, они плотно закрывали за собой двери и нашептывали заговоры, чтобы вслед за ними в жилище не проникло что-нибудь враждебное. Они часто оставляли бабушке подарки в знак благодарности. То плетеную корзинку, то резную шкатулку, то какие-то мудреные амулеты. Отношение к нечистой силе в этих краях всегда было предельно уважительным. Бабушка регулярно ставила блюдечко с молоком на чердаке для домового, и представляете, деревенские коты, что шастали там, не трогали это молоко! На мои язвительные замечания, что и домовой не шибко-то налегает на угощение, бабушка отвечала: "Пьет-пьет! Просто он берет не все, а только самое главное". Но идемте, я совсем вас заболтал, и вы снова мерзнете по моей вине, да что ж такое-то, нет мне прощения! – словно очнувшись и вспомнив, что я рядом, Андрей Иванович взял мои лиловые лапки в ладони и, поднеся их губам, подышал на них, согревая своим дыханием и словно пытаясь тем самым хотя бы частично компенсировать свою временную невнимательность ко мне.

В этом его движении не было ни намека на какое-то посягательство, это было импульсивное желание сделать что-то хорошее, что ты можешь сделать – тому, кто в этом нуждается.