Смотритель шлюза

Огонь (очаг в центре комнаты), вода (прямо за окном), дерево, пропитавшее весь дом своим приятным ненавязчивым запахом, камень, которым был облицован высокий камин, сочный пышный стабилизированный мох, покрывавший фрагмент стены на кухне, металл, за стихию коих отвечала изящная кованая поленница и кованый держатель для кочерги и совка – идеально. Все природные стихии. Все природные фактуры. Ничего лишнего. Ничего недостающего.

На гладком паркетном полу никаких половиков, ковриков, циновок или, упаси бог, шкур. Тапок хозяин дома не предложил, не было их видно и под вешалкой у входа. Сам Андрей Иванович ходил по дому босиком, полы были теплые и чистые.

– Я разогрею вам обед, – не предложил, а поставил меня перед фактом Андрей Иванович, извлекая из холодильника сковородку и жестом приглашая меня садиться за стол.

Я с огромным облегчением опустилась на стул. Я выбилась из сил и была зверски голодной: сказывались ранний завтрак с последовавшим за этим энергозатратным марш-броском через лес – но я очень смущалась есть при нем.

Ведь девочки, как известно, не едят. Не едят, не посещают "комнату для чтения" и вообще родились в одежде, а внутри у них ничем не занятая пластмассовая кукольная полость. Есть в присутствии другого человека это как признаться в том, что ты совсем не похожа на принцессу из бестелесного мира детской раскраски, это расписаться в своей человечности – человекности, разрешить другому узнать, что под одеждой ты, как и он, абсолютно голый, а под кожей у тебя секреты... желез. Лично я не люблю знать о себе такое, и тем более признаваться в таком кому-то еще – и уж тем более представителю противоположного пола. Подростком я избегала жевать даже перед постерами с изображениями своих любимых актеров и рок-музыкантов, мне было неловко даже от их бумажных взглядов.

Парадоксально, но почему-то болезненно-щепетильное общество, зарегламентизировавшее все типы человеческих отношений, осталось настолько нечувствительным к такому виду взаимодействия, как совместный прием пищи. Считается, что ничего такого в этом нет, в то время как на самом деле для этого, казалось бы, платонического контакта требуется едва ли не меньше доверия и смелости, чем для первого обнажения перед сексуальным партнером.

– Я планировала обедать у вашей соседки Натальи Петровны, – поспешила я уверить радушного хозяина дома в своей способности пропитаться самостоятельно, не обременяя его.

– Не беспокойтесь, вы не объедите меня.

– Спасибо. Но я все равно чувствую себя бедным родственником и... "покормякой" – слышали такое слово? Я сама недавно узнала.

– Слышал. Слово хорошее.

– Вы не составите мне компанию, Андрей Иванович? – подобралась я, увидев, что он достал из шкафчика для посуды всего одну тарелку.

– Буквально перед вашим приездом нагрянули эксперты из Финляндии. Наши волонтеры снова подали заявку на получение какого-то там гранта на реставрацию шлюза. Мне нужно отнести кое-какие документы и книги, которые они попросили.

– Мне почему-то очень неудобно, – даже не пытаясь попытаться создать видимость непринужденности, снова поразила себя своим чистосердечным признанием я: Андрей Иванович каким-то непостижимым образом, ничего особенного для этого не предпринимая, умел сделать неловкую ситуацию такой, словно ничего неловкого в ней нет вовсе. – Вы не задумывались над тем, что...

– ...безусловно, это очень интимный процесс, – закончил он за меня мою мысль, и не только закончил: нашел самое подходящее определение, которое никак не удавалось выловить в ворохе синонимов мне самой. – Есть такая старая притча. Однажды некий мудрец отравился простецкой похлебкой в гостях у бедняка. К занемогшему наставнику пришли его удрученные ученики и обрушились с укорами в адрес незадачливого хозяина лачуги. Однако учитель попросил своих преисполненных праведного гнева учеников замолчать. Потому как отведать предложенное от души, от всего сердца – священный долг гостя.

Рассказывая, Андрей Иванович помешивал на сковородке картошку с грибами – как человек с богатым опытом деревенского каникулярного детства, я сразу узнала своеобычный запах еды, приготовленной в печи.

– Корни этих представлений уходят глубоко-глубоко в прошлое. В первобытные времена не существовало концепции загробного мира. Люди верили, что после смерти ушедшие переселяются в царство зверей и становятся тотемами. Тотем это волшебное животное-покровитель племени. Тотемы – своего рода "недобожества", "предбоги". Которые позже, в период политеизма, приобрели антропоморфный вид и эволюционировали в "полномасштабных" богов. Чем и объясняется, по одной из версий, внешность древних богов, многие из которых были наполовину человеком, а наполовину зверем или птицей: данное смешение черт как раз и есть отголоски тех самых промежуточных форм переходного этапа от зверообразия к человекоподобию. Перевоплощаясь в тотемное животное, умерший закономерно приобретал и все его "волшебные" свойства и умения. Отсюда возникла идея, что дети усопшего, ставшего новоиспеченным тотемом, тоже автоматически наделяются его качествами, потому что все дети похожи на своих родителей. Но для этого было нужно, чтобы сменивший свой облик родитель переродил своего ребенка. "Переродить" это еще раз родить то, что уже рождено, переделать, усовершенствовать нечто, уже имеющееся. "Зачать" уже рожденного ребенка, поместить его внутрь себя тотем мог самым очевидным, первым приходящим на ум способом – путем заглатывания, съедения. А "рождение" осуществлялось, соответственно, посредством "выплевывания". На практике это выглядело весьма колоритно. Неофита засовывали в выпотрошенную тушу крупного животного, лося или медведя, и через какое-то время извлекали из нее. Именно так в племенах первобытных охотников проводились инициации – посвящение мальчиков во взрослое мужское сообщество. Был мальчик, был пере-рожден – стал мужчина, и не просто мужчина, фактически полубог. Затем от буквального исполнения ритуала перешли к его инсценировке, и вместо туш зверей стали использовать шалаши в виде животного с распахнутой пастью. Прообразом "избушки на курьих ножках" тоже вполне мог послужить такой вот симулятор. А мотив проглатывания и выхаркивания героя гигантским китом или другим зверем с последующим обретением героем новых суперспособностей, как и мотив обретения героем способности обращаться в зверя или птицу, присутствуют в мифах и сказках практически всех народов мира. Царевна-Лягушка, Царевна-Лебедь – это только навскидку. Со временем верования изменились, и имевшаяся вначале пусть и своеобразная, но надо отдать должное, железная логика полностью исказилась. Все перевернулось с ног на голову, люди придумали, будто съедая что-то сам, а не будучи съеденным, приобретаешь свойства съеденного. Съедая во время причастия кусочек бога, ты и сам как бы становишься чуть-чуть богом, – Андрей Иванович переложил содержимое сковородки на тарелку и поставил ее, аппетитно дымящуюся, на стол передо мной, а сам отошел к стеллажу, где начал искать нужные ему тома.

– Древние охотники-язычники своих богов не ели. Но у них существовал обряд совместного с ними пиршества. В дар богам приносили быков и другую живность, которую потом зажаривали и поедали – жрецы и сами жертвователи. Вкушать с богами сакральную пищу называлось "жрать". Да, слово "жрать", как и "жрец", происходит, как предполагают некоторые исследователи, от слова "жертва", только и всего. Свой современный резко негативный смысл это слово приобрело в период христианизации, когда все, что было связано с язычеством, было объявлено "дьявольским". Кстати, дьявола в языческих культах тоже не было. Дьявол – изобретение сугубо христианское. Этим обобщенным термином придумали обозначать огульно всех старых богов, которых с принятием новой религии следовало дискредитировать и дисквалифицировать, – Андрей Иванович периодически брал с полки какой-нибудь справочник, на секунду замолкал, пролистывая его, откладывал в сторону нужный, ставил обратно тот, что нужен не был, и снова возобновлял свой рассказ, удивительным образом не теряя канвы повествования.

За все время своего монолога он ни разу не взглянул на меня.

Мне было гораздо спокойнее от того, что он не смотрел на меня.

Много общаясь с самыми разными собеседниками, я заметила, что человек неосознанно стремится избегать прямых зрительных контактов. Рассказчик пытается отвлечь чужой взгляд жестами, перенаправляя его тем самым на свои руки или на то, на что они указывают, слушатель, в свою очередь, задумчиво кивая, смотрит перед собой "ничего не видящим" взглядом. Я сама никогда не пользовалась диктофоном и записывала все свои интервью строго ручкой в блокнот, чтобы у меня была веская объективная причина не смотреть на своего собеседника, не встречаться с ним глазами.

Возможно, это детская, страусиная политика избегания признания существующего положения вещей. Ты никогда не знаешь, чего ждать от другого человека, а потому чужое присутствие это всегда тревожащая ситуация неопределенности, читай – потенциальной опасности, но, как думает ребенок, если я чего-то не вижу – пока я этого не вижу – этого как-будто нет. Закрыл лицо ладошками, значит – спрятался, сам перестал видеть, значит – стал невидимым.

Самое трудное в отношениях – смотреть друг другу в глаза. Выдерживать взгляд.

Человек. Мужчина. Я вижу его. Он есть. Его не нет.

И называть мужчину по имени. Не малодушно по имени-отчеству, и не уменьшительно-ласкательными прозвищами, все это отвлекающие уточнения, дополнительные наслоения, матрешка в матрешке. Произнести "голое" имя это как удалить один за одним все экранирующие пласты, вскрыть все защиты и добраться до праосновы, самой сути, самой "самости". Недаром во всех примитивных культурах в обязательном порядке существовала разветвленная система строжайших табу, связанных с именами, и традиция наделения человека вторым, "ненастоящим" именем: завладев настоящим, недоброжелатель мог очень сильно навредить его обладателю.

Быть может, поэтому – из страха внедриться в структуры мироздания, о которых ты не знаешь ровным счетом ничего – так боязно произнести имя.

Андрей.

Я не могла, мне было нелегко сделать это даже про себя – я невольно покосилась на Андрея Ивановича: я не произнесла всего этого вслух, он не слышал моих размышлений, не догадался о них?

– Откуда вы все это знаете, Андрей Иванович?

– Один мой хороший приятель, преподаватель филфака, читал цикл открытых лекций по славянской мифологии в университете и пригласил меня послушать.

– С трудом могу представить себе современного юриста, посещающего на досуге лекции по славянской мифологии!

– Отчего же, отнюдь, это было преизрядно занимательно и познавательно, – отсортировав все, что ему было нужно, он со стопкой книг в руках направился к двери.

Положив книги на полку у входа, он по-мальчишески легко опустился на одно колено, чтобы завязать шнурки:

– Вот почему раньше совместной трапезе придавалось особое значение. Считалось, что тот, кто ел твой хлеб, не сможет стать тебе врагом. Ведь вы стали чем-то одним. Поэтому гостей встречали хлебом-солью, и именно поэтому существовал, и сейчас сохраняется во многих деревнях обряд "кормления" умерших, гостей из другого мира, когда на могилы кладут печенье и другие угощения. Принятие предложенного это своего рода подписание пакта о ненападении, декларация добровольного согласия на непричинение зла.

– И именно поэтому вы хотите не медля накормить меня?

Спрятав улыбку и ничего не ответив, Андрей Иванович надел куртку и, взяв свои книги, вышел.

Внутри, в самой глубине солнечного сплетения зародилось щекочущее напряжение, вдоль позвоночника осыпался оползень горячих иголок. В Андрее Ивановиче сочетались несочетаемые качества. Молодой современный мужчина, он был по-стариковски чуток, заботлив и старомодно... ласков: уже само это слово "ласка" сегодня архаизм. По-деревенски трогательно добродушный и снисходительный, вместе с тем он был "по-городски" образован, начитан, умен, остроумен, ироничен и даже саркастичен порой. Но в его иронии не было деструктивного начала, свое умение видеть насквозь он не использовал для того, чтобы утвердить собственное превосходство, он просто знал это, никак не пользуясь этим знанием против того, о ком он это знал. Уже в самом его имени содержалась эта эклектичность – холодное "княжеское" Андрей сочеталось с "простонародным", теплым и "домашним" Иванович.

Доев – не спеша, смакуя – свой обед, я составила посуду в мойку.

– Спасибо, – поблагодарила я как раз вернувшегося к этому моменту хозяина дома. – Было неописуемо вкусно! Вы сами готовите, Андрей Иванович?

– Крайне редко. Наталья Петровна готовит и помогает мне по дому, у нас с ней "бартерные" отношения и натуральный обмен, – он поднялся по лестнице на второй, мансардный этаж. – Я вожу ее в город за покупками, она помогает мне с ведением домашнего хозяйства, – прокричал он сверху.

Вот почему в доме было так чисто, хотя совершенно невозможно было представить Андрея Ивановича моющим полы.

– Вы готовы? Прогуляемся к шлюзу? Чтобы время не терять, – спросил он, спускаясь вниз с принесенными вещами.

– Я хотела помыть посуду… – я была немного задета этой его формулировкой: за чье "потерянное" в обществе друг друга время: мое или свое – он переживал больше?

– Потом, оставьте. Идемте, пока не стемнело. Наденьте это, в своих нарядах вы тут долго не протянете, – он подал мне теплую куртку и шерстяные носки, которые держал в руках.

Я достала из своего рюкзака телефон и кой-какую нужную мелочевку: гигиеническую помаду, упаковку бумажных платочков – которую рассовала по карманам. Из шкафчика для обуви у входа Андрей Иванович достал резиновые сапоги.

– Они вам великоваты, но других нет. Я попросил Наталью Петровну протопить вечером баню, чтобы вы не разболелись тут после нашего спонтанного утреннего променада.

В этом нелепом виде я и отправилась на экскурсию, бросив раздосадованный взгляд на свои якобы утепленные якобы зимние кроссовки у порога, которые не справились со своей функцией беречь от холода и так основательно подвели меня.

На улице нас ждали эксперты: два пожилых финна с белесыми волосами и такими же светлыми, почти невидимыми бровями и ресницами, с характерно вздернутыми востренькими треугольными финскими – "гномиковскими" – носиками. Оба невысокого роста, "дробненькие", как назвала бы это моя белорусская бабушка, подвижные и "мельтешливые", потешно озабоченные происходящим. В стороне курил их переводчик, атлетического сложения мужчина лет пятидесяти-пятидесяти пяти.

– Алексей, – протянул он мне руку для рукопожатия и какое-то время удерживал, не ослабляя нажима, мою ладонь, в упор, как офицер новобранца, рассматривая меня немигающим изучающим взглядом, чем довольно сильно смутил меня.

– Вперед? – поторопил собравшихся Андрей Иванович, спасая меня из моего затруднительного положения: я не решалась выдернуть руку, а пауза явно затягивалась.

Мы прошли по мосту и начали подниматься друг за другом в гору сквозь лес. Узость скользкой кривой козьей тропки, не позволявшей идти рядом, и шум водопада делали невозможной светскую беседу, что было очень кстати, я капризничала и злилась, и ничего не могла с собой поделать. Во-первых, мне не хотелось предстать в таком виде: в мужской, висящей на мне, как на колу, куртке и резиновых сапогах – перед посторонними людьми, тем более мужчинами. Во-вторых, мне хотелось остаться с Андреем Ивановичем наедине, я самым банальным образом ревновала его к остальным членам нашей импровизированной экспедиции – забавно, как быстро у меня выработалось чувство монополии на его общество.

Деревянный двухкамерный шлюз, к которому мы тем временем приблизились, оказался не таким уж и "игрушечным", как мне представлялось. Каждая камера была пять метров в ширину, двадцать пять в длину и порядка семи метров глубиной. Внутри обеих камер были установлены специальные балки-лаги, распирающие покрытые сочным зеленым мхом и черной плесенью стенки, чтобы те не перекосило. Сквозь неплотно прилегающие друг к другу верхние ворота фонтанчиками выбивалась вода. Стенки самого канала уцелели лишь местами, заваленный гнилыми обломками бревен и ветками, с размытыми заболоченными берегами, канал уходил дальше и терялся в густых зарослях кустарника.

– Купцы больше ста лет добивались царского указа проложить здесь судоходный путь. Река, вытекающая из озера, слишком порожистая для навигации. Но мельники, чьи мельницы стояли по всему течению реки, противились строительству канала со шлюзами: это привело бы к падению уровня воды в озере и снижению требующегося им напора воды в реке. Ну и приход на местные рынки иногородних конкурентов тоже, надо полагать, заманчивой перспективой казался им едва ли. Я читал, что здешние мукомолы даже сооружали фиктивные мельницы, чтобы в своих нотах протеста царю создать видимость большей многочисленности своего "антишлюзного" лобби. Строительство началось только в тридцатых годах девятнадцатого века. Канал и в лучшие времена использовался не сказать, чтобы активно. Слишком тесные камеры, пройти здесь могли только малогабаритные баржи, и только весной, во время паводка, летом вода убывала. К шлюзам подходили купеческие корабли, некоторые из которых тянули по воде до двухсот душ бурлаков. Дальше товар перегружали на суденышки поменьше и так, порционно, спускали по ступеням шлюзов к селениям внизу. Позже бурлаков сменили буксиры на конной тяге, а лошадей в свою очередь заменили через какое-то время на машинные буксировщики. Шлюзование производилось вручную, судно заводили в камеру, затем, навалившись на рычаги, закрывали входные ворота, спускали воду, после чего так же руками открывали выходные ворота и выталкивали судно в подходной канал, – увлеченно и увлекательно рассказывал, как если бы читал вслух подробный конспект, Андрей Иванович.

Я слушала его, как завороженная, не только из-за небезынтересных сведений, красивого тембра его голоса и безукоризненно грамотной, что для меня, филолога, всегда было бальзамом на душу, литературной речи, но и из-за его выразительной мимики, – я украдкой наблюдала за его лицом и не столько слушала, сколько смотрела его выступление, как мини-моноспектакль.

Из этого моего самогипноза меня выдернул взгляд переводчика Алексея, который я в один момент почувствовала на себе. Его первоначальное недоумение, словно бы он не ожидал увидеть Андрея Ивановича в обществе молодой женщины, сменилось беззастенчиво откровенным любопытством. Я пыталась понять, замечает ли этот очевидный и нисколько не скрываемый интерес ко мне Андрей Иванович – и не компрометирует ли это меня в его глазах – и обратила внимание, что его же реакции изучает и наблюдательный Алексей, как будто пытаясь определить, в каких отношениях состоим мы с начальником гидроузла.

От всех этих сопоставлений мне стало душно и я расстегнула куртку.

Алексей начал переводить доклад Андрея Ивановича финским специалистам, те, уточняя у него какие-то детали и оживленно обсуждая что-то друг с другом на финском, фотографировали камеры и ворота шлюза. Андрей Иванович был им пока не нужен, и он предложил мне пройтись к маяку. Я согласилась, несказанно обрадовавшись возможности снова остаться с ним наедине.

Берег озера был каменистым и идти по мокрым камням в сапогах не по размеру было ужасно несподручно. Мягкая резина елозила вокруг стопы и я то и дело поскальзывалась, пребольно ударяясь о булыжники пальцами ног, и без того натертыми долгой утренней ходьбой в новых неразношенных кроссовках. Но мысли о том, что не стоило соглашаться на вторую километровую прогулку подряд, даже не возникало. В самых глубинных отделах подсознания, сформировавшихся еще на эволюционном этапе "доразумности", отвечающих за интуицию, чувствование непознаваемого, протекала какая-то новая для меня интенсивная трансформационная внутренняя работа. Всей своей сущностью я ощущала, что со мной происходит что-то очень... онтологически – метафизически – важное, что-то, меняющее мировоззрение, создающее тебя – личностеобразующее.

Темно-желтая пожухлая трава в пояс, неломкая, побитая штормами, снопами плашмя обвалилась на землю. Волны медитативно набегали на камни, неутомимо гладили, оглаживали, баюкали, пестовали свои берега с неиссякающей нежностью. Шелестела плантация сухого тростника в воде, пришепетывала вспененная вода, подступающий к озеру лес был полон шорохов, рождаемых ветром в еще не до конца облетевших кронах деревьев: окружающее пространство было полно непрерывного шуршания и нашептывания, словно бы это сами северные духи пытались то ли сообщить мне что-то, то ли заговорить, приворожить меня, возвести вокруг меня защитные обережные ауры.

У самой воды на берегу живописно завалился на бок остов брошенного деревянного баркаса с пробоинами в бортах. Чуть поодаль на естественной покатой, отполированной волнами до зеркальной глади гранитной плите – "бараньем лбу" – возвышался двухметровый деревянный крест с двускатной "крышей", который удерживала насыпанная у его основания пирамида из камней.

Я достала из караман телефон и сделала несколько снимков этой воплощенной северной меланхолии.

– В старину до изобретения маяков такие кресты служили в качестве береговых ориентиров. По-сути, это те же маяки. Кроме того, их перекладины указывали стороны света, так что крест выполнял еще и функцию компаса. Я слышал такую гипотезу, к слову, что изначально крест был символом Богини-Матери с руками, распахнутыми то ли для того, чтобы обнять, то ли чтобы защитить, закрыть собой дитя, – Андрей Иванович подошел и снял с креста аляповатый безвкусный венок из искусственных цветов.

– Не люблю, – объяснил он, словно оправдываясь, хотя у меня самой просто чесались руки сделать тоже самое, убрать этот кричаще яркий и вопиюще неуместный здесь акцент. – Тут никто не похоронен, это навигационные или обетные кресты. Но туристы любят поиграть в знание дела и учинить какое-нибудь действо, кажущееся им преисполненным высшего смысла, но на самом деле какого-либо смысла лишенное начисто.

Андрей Иванович беззлобно отбросил венок в сторону:

– Заберем на обратном пути.

Я сделала еще несколько кадров креста без венка – так было намного лучше.

– Приезжая сюда, поначалу туристы опьянены местной экзотикой. Уединение, тишина, суровые первозданные пейзажи, модное отдохновение от сумасшедших сверхскоростей большого города. Но уже через пару часов в их глазах все сильней начинает проступать паникующее недоумение. Канал и маяк осмотрели, в бане полчаса посидели, огонь в камине разожгли, все галочки поставили, всю программу выполнили – а дальше что? Это что, все?! Что еще тут делать? Что еще обежать, на ходу потрогать, ахнуть и, не выбирая ракурса, сфотографировать? Им словно бы недоступно понимание, что смысл не в том, чтобы растопить камин и, вычеркнув этот пункт из перечня запланированных дел, нестись дальше воплощать следующие пункты длинного списка.

– А в чем смысл, Андрей Иванович?

– В том, чтобы весь вечер проводить у огня. Вечер за вечером.

– Вы поэтому захотели уехать?

– А почему вы захотели приехать ко мне? – его встречный вопрос был сформулирован как-то не совсем логично, а Андрей Иванович был не из тех, кто не тщательно выбирает слова.

Каждое его слово было самым точным, самым устраивающим его, и эту формулировку "приехать ко мне", а не "приехать сюда", он тоже употребил отнюдь не случайно, но я не смогла с ходу разобраться, что с этим выражением не так.

– Когда мне про вас рассказывали… – я пыталась снизить патетичность своего высказывания самоиронией, – у меня сложился образ эдакого… могущественного верховного жреца, всеведающего оракула, все понявшего про жизнь и про людей, владеющего сокровенным сакральным знанием. К которому хочется обратиться и получить вразумительные и конкретные детализированные инструкции, как жить. Что правильно, что нет, что можно, что нельзя, как надо, как не надо, и что вообще тебе надо, а что сто лет не надо...

Андрею Ивановичу мое смущение не передалось и моего паясничания он не поддержал, остался абсолютно серьезным:

– Но я убежден, что каждый человек и сам прекрасно знает, что ему нужно в жизни.

– Ну да, наверняка универсальных, готовых к употреблению сводов правил нет. Каждый должен сам выстроить... выстрадать свою иерархию ценностей. Но иногда хочется, чтобы кто-то авторитетный легализировал, что ли, все то, что ты сам себе напридумывал. Придал этому статус неопровержимой истины. Чтобы больше никто не смог сбить тебя с толку, выбить почву из-под ног и заставить тебя сомневаться в правильности выбранного тобой пути.

– То есть вам нужен не учитель и знания, а тот, кто разрешит вам все то, что вы хотите?

Я рассмеялась.

– Похоже на то, – согласилась я, с ним это было несложно и уже начало входить у меня в привычку: признаваться в своем истинном отношении к тем или иным вещам. – Кто-то жутко главное, разреши мне что-то можное, пожалуйста! И скажи им всем, что ты разрешило!