Свет той двери

К ней подошла журналистка.

— Ленайя, это не для статьи. Мне всегда было любопытно, почему вы не взяли себе псевдоним?

— А зачем? Скрывать за ним своё происхождение? Но я не стыжусь своих корней. Да, я провинциалка, родом из маленького захолустного городка, да, мои родители — простые трудяги. Или мне нужно было взять псевдоним ради звучности? Но моё имя и так звучит! Ленайя в одном из языков означает «факел». Вот я всю жизнь и горю, освещаю свой путь себе сама. Так что лучше останусь с прежним именем.

— Спасибо. Ну что, продолжим наше интервью?

Ленайя кивнула.

— Мы говорили о профессии актера. Но не спросили главное: кто ваш тыл?

— Муж. Он художник.

— Тоже творческая личность. В семье два сумасшедших?

— Ну, конечно. Мы оба… и я тоже художник в большом смысле слова, так что мы оба сумасшедшенькие, конечно. Иногда кто-то трезвее, кто-то опьяняется больше. Но в принципе как-то взаимозаменяемы, помогаем друг другу, стараемся, что ж делать.

— А как же стереотип, что гениальность требует страданий и раздрызганной жизни?

— Ой, не надо. Когда есть дом и человек, который поймет, поругает, похвалит или пожалеет — тогда и в тяжелой профессии можно жить с восторгом.

— И последний вопрос: Вы верите в судьбу?

— Я верю… в огонь, — Ленайя рассмеялась. — По-моему, он давно меня приметил.

Журналистка удивлённо вскинула бровь, но никак не прокомментировала эту фразу.

— Ну что ж, Ленайя, спасибо за интервью. Удачи вам и вашему новому спектаклю.

Она шла по переулку, пытаясь прикурить на ходу. Слабый ветер мешал разгореться огоньку; маленькие искорки вспыхивали, кружась в сыром воздухе, и падали вниз.

«Даже вы быстро гаснете, — подумала она про себя, в очередной раз чиркая зажигалкой, — вспыхнул—погас! Вот и я вспыхну на сцене, а потом меня сменит кто-то другой, и я погасну. Нет! Надо играть, гореть, чтобы не погасла!» — гнала она чёрные мысли от себя.

«Как она, эта журналистка, там сказала: сумасшедшие?! Да, мы с Сержем такие, но как без этого?!»

И женщина шла дальше, пытаясь понять, а можно ли ей жить по-другому, вспоминала свои безумные выходки в самолётах и на поездах, чтобы ощутить весь драйв жизни, почувствовать её всю. До самой макушки! Но сделать всё это ей не давали!

«И чего тебе, Ленайка, не хватает?!» — кричали все они.

1848

«Мой дорогой друг, я так счастлив, что нашёл своё сокровище. Нас связала поэзия. Ты знаешь, мой друг, как я люблю творчество Жорж Санд, её едкий язык, её образы. Так вот m-lle М. всё это тоже импонирует. Она очарована француженкой. Мы много говорим о смелости Ж. Санд и её таланте, о бесстрашии менять себя и не взирать на мнение света. Её решительность пересесть из ложи в партер к мужчинам и переодеться после в мужской костюм захватила наше воображение. Если б ты видел, как живо откликается М. на мои стихи! Какой она ангел!»

Аффе закончил писать письмо, запечатал его и оставил на краю стола.

«Завтра надо не забыть отправить», — думал он, укладываясь спать. Но впечатления дня никак не давали уснуть.

«Мари, ты ниспослана мне небесами!»

Он улыбался про себя, но вдруг нахмурился от одного воспоминания. Сегодня, да сегодня, поэт ощутил укол ревности. Глупо, конечно! У такой умной, музыкальной, начитанной девушки должно быть много знакомых. И даже Л.

И Аффе вспомнил, как листал альбом Мари. Рисунки, записи к ним — всё как у любой барышни. И вдруг среди этих листков он увидел нотную запись. Мари без жеманства объяснила, что Л., известный композитор, бывал гостем в их доме, а перед отъездом из России (а это было уже год назад, как она клялась!) написал для неё эту мелодию.

О, как он разозлился! Ревнивец! Даже слушать её не захотел и выбежал в сад!

Но нужно было возвращаться. Подходя к дому, он услышал необыкновенной красоты звуки, тончайшую мелодию. Аффе почувствовал, как они томят его, как его бросает в дрожь от музыки, как сердце изнемогает от любви. Это и был Л. Но играла Мари для него, Аффе! Разве можно к этому ревновать?

Мари тоже не спала в ту ночь. При колеблющемся пламени свечи она читала. На листке были знакомые ей строки:

Тебе в молчании я простираю руку И детских укоризн в грядущем не страшусь. Ты втайне поняла души смешную муку, Усталых прихотей ты разгадала скуку; Мы вместе — и судьбе я молча предаюсь.

Но вот свечи потушены, комната окутана мраком. Темнота проникла во все её уголки, накрыла своим невесомым одеялом каждого. А ночь, мягко ступая босыми ступнями, прохаживала по дому хозяйкой, забирала с собой все тревоги дня, оставляя лишь прохладу струящегося шлейфа.

1997

«И чего тебе, Ленайка, не хватает?

Перспективная актриса, роли в театре и кино, любимый муж Серж, замечательный художник. Квартира. Всё же есть! Или не всё? Зачем ты всё время играешь со смертью, бросаешь ей вызов?»

Какая-то усталость навалилась всей тяжестью.

«Да, я устала быть сильной, устала зарабатывать на всех и содержать всех, устала разруливать чужие проблемы. Я так давно не отдыхала. На мне дом, семья, счета, покупки. Серж носится со своими картинами и не вникает в житейские дела. Он совсем оторван от действительности.

А я? Почему никто не думает обо мне? Так чего же мне не хватает?»

Женщина засыпала. Она не стала гасить ночник: темнота страшила её, сыгранные роли не отпускали, вставали перед глазами.

Эти демоны… Они не уходили даже во сне. Уносили в детство. Вот она, маленькая девочка, играет на берегу. Какие-то мальчишки резвятся рядом. И вдруг… Они хватают чайку и окунают в солярку, потом поджигают и отпускают. Горящая чайка мечется над водой, издавая пронзительный, душераздирающий крик. И вот.. Эта чайка летит прямо на неё — рыжая, шипящая, воняющая палёным — и почти касается!

О, огонь! Разрушительный и уничтожающий! В то же время такой сладостный! Такой притягательный! Он заметил тебя!

Тишина в комнате. Мягкий свет ночника выхватывает тень, беспокойно скользящую по стене возле кровати. Тень женского тела. Что за муки испытывает оно? Кто рвётся из этой тёплой плоти? Кто так сладостно мучает её?

Но эту тайну забирает с собой ночь: сейчас её время.

1850

Дни пролетали незаметно. Рядом была она, Мари. Душа рвалась из тела навстречу любви, душа растворялась в счастье. Оно было повсюду, где появлялась она. В гостиной, где играла для него; в саду; во снах, куда приходили мечты о ней. Счастье топило их своими потоками, и они ныряли в них и плыли навстречу друг другу.

Ах, если бы так было всегда!

Но всё чаще Аффе замечал встревоженные взгляды отца Мари, всё больше чувствовал некое напряжение. Друзья намекали, что пора бы, наконец, сделать девушке предложение; родственники Мари косо смотрели, взглядом требуя решительных шагов и действий.

Он и сам понимал, что ставит девушку в неловкое положение своим очередным посещением. Но как отказаться от неё? Как отвернуться от своего счастья? Он хотел быть рядом с ней всегда! Но разве это возможно?! Оба бедны. Что могут они дать друг другу, кроме чувства? Ни-че-го!

На следующий день молодые люди сидели у камина. Аффе вздохнул, поёжился точно от холода и заговорил:

— Выслушайте меня, Мари! Мою историю о боли и позоре.

Я незаконнорождённый и бедный, как церковная крыса. Это такая несправедливость! Ведь я же дворянин и имею на это все права!

Он горько рассмеялся.

— Права?! — в голосе слышался надрыв. — Только вот церковь посчитала иначе: решив, что я рождён до брака, они отняли у меня имя и титул. Моё имя…. Понимаете?

Он обращался к Мари, но смотрел сквозь неё.

— Я дал себе слово, что верну его, обязательно верну! Поступил на службу — через полгода ждал офицерский чин. Только вот Судьба опять надо мной посмеялась: император решил, что потомственное дворянство следует давать только со старшего офицерского звания. А это значит — ждать мне ещё 15 или 20 лет.

Аффе замолчал. Мари сидела рядом, боясь дышать, глаза её были полны слёз.

— Право, мне так жаль…

Он поднял голову; лицо, словно судорогой, свело страданием и какой-то внутренней борьбой.

— Сегодня мы видимся в последний раз. Я должен отказаться от вас, ибо наш брак невозможен. Я беден, вы тоже. У нас нет будущего! Простите!

Мари словно окаменела. Наконец произнесла помертвевшими губами:

— Но я никогда не посягала на Вашу свободу! Всё, что мне нужно, это просто видеть Вас и общаться с Вами! Без этого моя жизнь бессмысленна. Вы удивительный поэт и ещё прославите своё имя стихами. А суждения людей меня не волнуют, их сплетни не в силах разрушить моё чувство. Не оставляйте меня, прошу!

«Ей ничего не нужно от меня! Она так верит в меня! А я… Как же я жесток!

Да, я трус! Но не могу я иначе! Не хочу всегда прозябать в нищете! Не могу!»

Мысли проносились в голове с неимоверной быстротой.

— Простите! — Аффе подошёл, наклонился к Мари и поцеловал её руку. — Прощайте!

Он почти бежал из гостиной. Бежал прочь от своей любви, своего счастья. Сжигал за собой мосты и оставлял лишь серый пепел и чуть тлеющие угольки, которые больше не раздует. Он хоронил своё счастье.

1997

Сквозь неплотно прикрытые шторы проникнул первый луч солнца. Он проплясал по небрежно брошенной на полу одежде, затем скользнул по бокалам с остатками кровянистой жидкости в них, игриво прыгнул на кровать и пощекотал нос одного из спящих. Женщина отмахнулась от него, повернулась на спину и лениво потянулась. Она с трудом открыла глаза, но снова прикрыла веки, почувствовав жуткую боль в голове. Там тяжело складывался пазл вчерашнего вечера: пляшущие и смеющиеся гости, звонкий стук соприкасающихся бокалов, отрывистые фразы из нового сценария. Весёлый, пьяный вечер, где главная роль принадлежала опять ей.

Весёлый вечер и такое тяжёлое утро!

Женщина посмотрела на того, кто спал рядом.

— Серж, вставай! — позвала она. — Пора!

Мужчина открыл глаза. Ему почему-то совсем не понравился улыбающийся с утра луч солнца.

— У меня голова трещит. Мне нужно ещё поспать.

— У меня тоже трещит. Но я иду на репетицию, а ты остаёшься наводить порядки в квартире.

— Опять я?

«А кто же? — задала сама себе вопрос. — Я работаю и тяну всё на себе, решаю все проблемы; ты сидишь дома».

Ленайя на минуту погрузилась во вчерашний вечер, на котором бурно отмечали удачное спасение мастерской Сержа.

Приняв душ и наскоро собравшись, женщина поспешила в театр. Весь день режиссёр был недоволен её опозданием, голова трещала, раздражение всё росло. Роль давалась с трудом!

Скорей бы домой!

Чёрные мысли опять уводили за собой, погружали в липкий, мерзкий, тёмный плен.

Скорей бы домой!

Дома, на кухне, восседала Майя Максимовна, мать Сержа. Она укоризненно посмотрела на Ленайю, сдержанно поздоровалась. Серж говорил ей что-то о своих планах.

— Обеда хорошего у вас и сегодня нет, — сказала свекровь.

— Мама, пообедать мы можем и в столовой. У Ленайи напряжённый график, много ролей. Ты же знаешь, какая она актриса!

— Главное, чтобы женщина была хорошей хозяйкой и женой, а какие у неё роли и какая она актриса, не так и важно!

«Только эти роли кормят всех вас!»

Чёрные и злые мысли опять проснулись.

— Я пойду, прилягу, голова болит, — только и сказала она.

В комнате тяжело опустилась на кровать. Усталость навалилась со страшной силой. Усталость склонила её к подушке.

Детский плач. Откуда он раздаётся? Почему плачет ребёнок? Чей это ребёнок?

Она идёт на его зов, пробирается сквозь легко осязаемые деревья, отводит от лица их ветки. Ребёнок зовёт её, манит, протягивает к ней тонкие ручки и… исчезает.

Опять исчезает. Этот сон! Он преследует её. Зачем?

Матерью она никогда не будет. Но разве в том её вина?

Никогда! Но ведь Серж любит её и так?!

— Серж! — позвала она.

Тишина. Ленайя поднялась и медленно побрела на кухню. Короткая записка на столе: «Я в мастерской

Опять в мастерской. А она здесь одна. И опять ей одной справляться с ночным кошмарами и биться со своими демонами.

Неужели это и есть её судьба? Её счастье? Разве за таким она гналась, ради такого оставила родной дом?

Осень, 1850

Поздний вечер. Тёмная комната слабо освещена тусклой лампой. Девушка сидит перед ней как застывшее изваяние. Губы её крепко сжаты. Мысли тихонько следуют вдоль тропок памяти…

Среди воспоминаний тепло, а в душе мертвящий холод.

«Он больше не придёт, не напишет. Я одна. Совсем одна. Здесь, как в ледяной пустыне. Холодно».

Мари посмотрела на лампу и увидела бабочку, прилетевшую на свет.

«Глупая, ты летишь на свет и гибнешь, — думала она, наблюдая, как хрупкие крылья пожирало пламя лампы. — Я тоже гибну здесь без него…»

Мари порывисто встала, не заметив в своей задумчивости падающую на пол лампу.

Звук разбитого стекла. Рядом какой-то яркий, жаркий свет.

«Почему он так близко ко мне? Почему так горячо?»

Рыжая кровожадная пасть вцепилась в белое кисейное платье и пожирала его своими огненными клыками. Она была слишком прожорливой и ненасытной, чтобы отступиться от жертвы.

«Какая сегодня светлая ночь!» — просыпается хозяин дома. Он выглядывает в окно, в сад.

Горящий живой факел мечется по нему. Слышен последний крик:

— Au nom du ciel sauvez les letters!5

Четвёртый день на исходе.

Мари открыла глаза, с усилием посмотрела на родных; боль оглушала её, губы что-то шептали.

Она прощалась с этим миром, с отцом и сёстрами, с любимым садом, где гуляла с ним…

Мари уходила. И только любовь забирала с собой.

За неё огненный жертвенник потребовал очень высокую цену — жизнь! И он получил своё!

Август, 1997

Суббота. Ленайю разбудил шум. Кто- то громко разговаривал на лестничной площадке.

«Ну чего они там орут?! Ночь и так была плохой!»

В квартире никого. Серж? Наверно, опять в своей мастерской.

«Нет, не поеду сегодня никуда, скажу, что больна!» — решает женщина.

День вступал в свои законные права, солнце грело. В открытые окна врывались запахи разогретого асфальта, бензина проезжающих машин. Слышались крики детворы, движение шумной улицы нарастало.

День-то вступил в права законно, а вот непонятный зуд в сердце бесцеремонно и нахально отвоёвывал в нём место. Ленайе было неспокойно. Тревога подчинила её всю себе, мучила и изводила.

Чтобы как-то справиться с нервами, решила заправить любимую лампу керосином: её свет ночью всегда успокаивал, поэтому за ночником она следила. Сегодня руки дрожали. Немного керосина пролилось и расползлось по платью.

«Чёрт! Хочется курить, успокоить нервы».

На лестничной площадке спичка чиркает о коробок.

Чирк! Ещё раз чирк!

И вот она — сила огня! Маленькая спичка, прочно угнездившись на шифоновом платье, зажгла огромный факел, факел из человеческой плоти.

«Какая голая и коричневая! — думал грузчик одной булочной, глядя на фигуру, вбегающую по ступенькам служебного входа массивного театра. — Наверно, кино снимают!»

Голая и коричневая пробежала мимо вахтёрши и вскоре упала. Коричневый наряд её был создан из необычной ткани: человеческой кожи, волос и платья, которые превратились в горелую корку, сочащуюся кровью. Модельер такого страшного, ужасающего наряда всегда один — пламя! В этот раз оно не успело создать только маску — лицо было не тронуто огнём: на нём застыла гримаса боли. Она была настоящей: такую на сцене не изобразишь, такой не научат ни в одном театральном институте.

Этим же вечером Ленайи не стало. Тот, кого она так часто дразнила и приводила в ярость, её победил!

Нет тебе равных по власти и мощи! Нет тебя красивее и величественнее на планете.

Две макушки

«Да, Перун сегодня не на шутку разгневался! Такие потоки!»

Почему-то сейчас Маше вспомнился этот грозный бог, когда они шли под проливным дождём. Его водяные струи косо летели на землю и сливались с бурным потоком, бежавшим по асфальту. Властный дождь!

Но Маше он был нипочём. Она только смеялась, глядя на взъерошенные короткие волосы мужа. Оба уже давно промокли до нитки, но шагов своих не ускоряли. Они шли, держась за руки и шлёпая по лужам, высовывали языки и ловили ими капли дождя. Пробегавшие мимо прохожие прятались под зонтами и недоумённо смотрели на сумасшедшую парочку. А она продолжала дурачиться.

Дома, скинув с себя мокрую одежду, сразу юркнули в кровать, под тёплое одеяло. Долго смотрели в счастливые глаза друг друга.

— Вы не заболеете? — спросил Илья, приложив руку к округлому животу Маши.

— Нет, всё хорошо.

Илья повернул голову, посмотреть на время.

— Эти твои две макушки такие забавные! — Маша потрепала рукой по голове мужа.

— Нашла чего забавного! Макушки как макушки. Хотя на работе мужики смеялись: сказали, что две макушки у тех, кто дважды женится или двоих детей родит.

— Да? — приподняв бровь, спросила Маша.

— Да! Но ты не переживай. Я предпочитаю второй вариант, так что после девочки Варечки отправимся за мальчиком Сашенькой.

— Почему ты так уверен, что будет девочка? УЗИ только через неделю.

— Знаю и без твоего УЗИ. Меня ждёт девочка Варечка, — и Илья вновь ласково провёл рукой по животу Маши.

Маша рассмеялась! Как хорошо ей сейчас было! А потом они уснули, зарывшись в крепких объятиях друг друга.

Тяжёлый звук заставил проснуться. Маша открыла глаза. Уже утро. Вот и всё. Счастливые воспоминания улетучились вместе со сном.

На кухне что-то готовила старшая дочь. Завтраки она всегда делала себе сама.

Начиналась новая рабочая неделя. Попрощавшись с детьми, Маша быстрым шагом направилась на работу. Библиотека открывалась для читателей в десять часов, но сотрудники обязаны были приходить раньше, чтобы проверить порядок на полках, сделать сверку с картотекой.

Она работала в отделе редких книг. Читатели заглядывали сюда не так часто, как к другим. Здесь всегда царила тишина. Маша любила эту атмосферу, это своё маленькое, замкнутое пространство. Время в нём будто замирало. И не было места для спешки и суеты. Только она и книги, которые помогали отвлечься от проблем, от одиночества и давящего страха по ночам. Сны, как сегодня, приходили к ней редко. Чаще чёрный мрак затягивая узел у горла и не давал вырваться.

Коллеги по работе уже заваривали утренний чай. За ним, как обычно, хвастались проведёнными выходными на дачах, рыбалками мужей.

— Вот и я ей говорю: раз дарит такие букетища, значит при деньгах мужик, хватать надо.

Маша пропустила начало разговора и не сразу поняла его суть.

— Кого хватать? — переспросила она.

— Мужика, конечно, кого ж ещё-то! — усмехнулась Галя. Она работала в отделе иностранной литературы.

— А та что? — спросила Вика, напарница Гали.

— Сомневается. Говорит: вдруг аферист.

— Да, это тоже может быть.

— Ну, может. Но он столько роз уже подарил! Разориться на них можно. Все такие шикарные, бархатные, на длинных стеблях. Не из дешёвых!

— Но ведь шикарные розы — это ещё не показатель души человека. Можно и полевые подарить и осчастливить! — сказала Маша, отламывая кусочек печенья.

— Полевые?? Машка, ты точно дурная. Какие ещё полевые?

— Ромашки, васильки.

— Да, с такими запросами мужик тебе такой же и достанется! И будет ему хватать только на ромашки! — съязвила Галя.

За столом все рассмеялись. Маша не обижалась, привыкла. Такие разговоры велись часто.

«Мне и дарили ромашки».

После чая разошлись по отделам. Маша проверила по датчикам температуру и влажность помещения, ещё раз пересмотрела книги, которые нужно было отдать в отдел реставрации. Ещё скоро на базе библиотеки должна была пройти конференция, поэтому ей поручили подготовить материалы для стендов и отыскать нужные книги.

Какая-то неуловимая мысль не давала покоя, что-то, о чём говорили за утренним чаем. Всё время отвлекаясь на неё, не могла сосредоточиться на работе. Ещё этот доклад! Маша уже нашла травник-лечебник самого Ивана Грозного и «Врачебное веществословiе» М. Максимовича-Амбодикс. С увлечением прочитала о травах, которые использовали тогда в алхимии. Но вот с темой для завершающего выступления на конференции так и не определилась. Всё ей казалось сухим и не стоящим внимания слушателей.

Расстроенная, она стояла у стеллажа, как вдруг, наконец, поняла, что её мучило с утра

Точно! Цветы… Но не как доказательство толстого кошелька. Нет! Цветы умеют говорить… о чувствах человека, о любви!

Какой богатый материал по этой теме можно представить! Гвоздика полосатая, жёлтый гиацинт, кричащий о ревности и зависти; лилии…

А роза?!

В поиске информации для конференции Маша открыла для себя имя учёного Цингера6. Именно из его статей она многое узнала о цветке. Оказывается, изначально он произрастал лишь в Древней Персии, а оттуда был заимствован греками. Каких только фактов не приводилось в книге!

А ещё была роза из «Маленького принца». Притягательная, самовлюблённая, эгоистичная. Но только не для Принца и самого Антуана де Сент-Экзюпери! Его роза — жена Консуэло Сандовал.

Романтическая история любви этой пары всегда возвращала Машу к своей, пусть и не такой возвышенной, но зато искренней, настоящей. И пусть ей не посвящено ни одной строки, как Консуэло, и не было такой романтики в небе, как у писателя и его возлюбленной, любовь у неё была!

Маша встряхнулась от наваждения. Да, ключевое слово «БЫЛА». Она берегла её, как хрустальный цветок. Носила в сердце, чутко прислушивалась к его желаниям. Не уберегла! Он разбился.

Всё, пора возвращаться…

Тема для выступления найдена.

Уже в прихожей Маша услышала споры.

«Опять что-то не поделили!» — отметила она про себя.

— Привет! В чём дело опять? Чего кричите?

Младшая, Василиса, сидела надувшись на диване. В уголках глаз поблёскивали слёзы.

— Ничего, — огрызнулась Варя, старшая. — С ней невозможно разговаривать, — бросила она на ходу и ушла в свою комнату.

— Ну, что случилось? — подсела Маша к дочери на диван.

— Она опять у меня берёт всё без спросу, роется в моих вещах! А когда я попрошу, ничего не даёт!

— Да, есть такое у нашей Вари. Не злись. Я поговорю с ней.

— А толку-то! Сколько говорили уже! Всё должно быть только у неё!!

— Ну не злись, солнце. Что поделаешь, если такой характер! Пойдём лучше посмотрим, что приготовить.

За ужином немного поговорили, но душевной беседы не получилось. Обе дочери были надуты друг на друга, Маша же погрузилась в свои мысли.

Перед сном она зашла в комнату к Варе.

— Варя, ты стала постоянно тиранить Ваську. Так нельзя.

— Не тираню я. Вечно ты её защищаешь. Всё время на её стороне.

— Нет, не всё время. Надо же иногда думать о других. У тебя только свои интересы.

— Мои интересы в этом доме вообще никого не колышут! — злилась дочь.

— Ну, нет же! Мне важны и они. Но тебе надо быть терпимее к сестре!

— Вот ты и будь! А от меня отстаньте!

Да… поговорили. В последнее время бесед не получалось совсем. Варя замкнулась. Часто огрызалась, всё больше ревновала к младшей. Маша помнила про переходный возраст, но понимала, что её расставание с Ильёй тоже этому способствовало.