Свет той двери

Свет той двери

Наталья Тергуева

© Наталья Тергуева, 2026

ISBN 978-5-0070-8843-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вместо предисловия:

Женский портрет на фоне судьбы

Дорогой читатель!

В твоей руке книга о той, кто держит мир, когда он погружается в хаос. О той, чей голос звучит в каждой истории, даже когда рассказ ведётся от мужского лица. Она — искательница истины, хранительница очага, жертва страсти, мать, готовая на всё, и та, кто зажигает свет в чужих душах.

Этот сборник — о Женщине.

Семь историй. Разные судьбы: от маленькой Дуни, пережившей войну, до актрисы, сгоревшей в огне собственного таланта. За каждым образом стоит великая тайна — тайна женского сердца.

В нём — сила и уязвимость, способность любить беззаветно и мстить отчаянно. И одна невысказанная правда: свет в этом мире держится на женщинах, которые не гасят его внутри себя. Свет, что дарит надежду, и дверь, за которой начинается новая жизнь. Впустите его в свое сердце.

Этот сборник — о Выборе. Именно он определяет всю дальнейшую жизнь. Выбор между долгом и чувством, между прошлым и будущим, между жизнью и смертью. Героини историй постоянно стоят на распутье. И зачастую только женская мудрость и интуиция помогают им сделать единственно верный шаг, даже если он кажется нелогичным или страшным.

Этот сборник — приглашение. Приглашение вам пройти по следу женской судьбы, почувствовать ее пульс, услышать ее безмолвный крик и разделить ее тихую радость.

И пусть книга станет тихим голосом: «Ты не одна. У тебя ещё есть время».

Сухари

Моей бабушке, Евдокии Михайловне, посвящается

Солнечный майский день. По дороге домой Иринка забежала к бабушке: мама велела проведать.

— Привет, ба! — крикнула она с порога.

Бабушка на кухне перебирала гречневую крупу.

— Голодная?

— Немного. В столовке сегодня булки с изюмом давали, не люблю их.

— Булки?! А суп?

— Не-а, суп вообще бурда, бе.., — Иринка передёрнулась, словно увидела что-то слизкое и противное.

— Всё у тебя «бе». Чем кормить тебя?

— Пышки хочу.

— С пышками повозиться придётся. Как в школе дела?

Бабушка стала замешивать тесто, Иринка сидела на табурете и щебетала:

— По истории рассказ задали про героя войны. Придётся тащиться в библиотеку.

— Зачем туда? Ты же через свой компьютер теперь всё делаешь.

— И не всё! Нам про местного героя надо рассказать, в Инете сто пудово нет столько инфы.

— Чего нет? — не поняла бабушка.

— Ну, информации значит. Ба, а давай я про тебя рассказ напишу, как ты маленькой в войну жила. Ведь жила же!

— Нет, обо мне не надо. Нечего про меня рассказывать.

Бабушка начала нервно суетиться.

— Сходи-ка пока в магазин, хлеба купить надо, молока и сухарей.

— Опять сухари! Зачем тебе столько?! И невкусные они, никто же не ест их.

— Пусть будут про запас. Сходи… Вернёшься, пышки к тому времени подойдут, чай станем пить.

Да, будем чай пить….

* * *

— Эй, егоза, иди чай пить, — позвала мама с кухни.

Дуню не надо было звать дважды: уж что-что, а чаёвничать она любила.

В свои семь лет Дуня была девочкой рослой, лоб открытый, плечи широкие, глаза карие, озорные. «Вылитый папаша!» — бурчала иногда мама, пытаясь собрать волосы девочки в хвост. Дуня не могла спокойно долго сидеть на одном месте, поэтому заплетание было пыткой и для неё, и для мамы. Наконец, мама не выдержала и постригла коротко её волосы.

На столе стояла вазочка с сухариками, рядом нарезанный батон и варенье. Дуня принялась щедро намазывать свой кусок. Хлопнула входная дверь. Это с работы вернулась Маруся. Через несколько минут девушка уже сидела за столом с остальными, наливала чай в свою чашку.

— Мы с Эриком решили пожениться, — откусив от батона, сказала Маруся.

— Зачем это? — спросила мама.

— Как это зачем? Чтобы семья была, и я люблю Эрика.

— Но сейчас такое время, что…

Маруся перебила сестру:

— Время как время. Женятся же другие. И потом, я не хочу, чтобы мои дети росли без отца, как наша Дуня.

Дуня поглядывала то на мать, то на тётку. Про отца своего она ничего не знала, только однажды услышала, что тот «погиб в пьяной разборке».

Её расспросы о нём мать всегда пресекала. Вот и сейчас, заметив, как Дуня жадно прислушивается к разговору, резко сказала, перейдя на карельский:

— А, sinä midäbo korvat riputiit? Söit, mene pertih. Pihale älä mene: jo on myöhä1

Дуня, дожёвывая на ходу батон, поплелась в комнату. Но любопытство скомандовало: «Стой!» И она подчинилась ему, спрятавшись за дверью и продолжая слушать.

— Ты беременна? — спросила мама у Маруси.

— Нет.

— Маруся, идёт война. А вдруг Эрика отправят на фронт. Будешь потом вдОвой в свои двадцать два.

— Эрик сказал, что они постоянно будут здесь охранять бараки. А потом мы поедем с ним в Финляндию, к нему на родину.

— И что Эрику можно на тебе жениться?

— Конечно. Я же карелка. Он сказал, что уже добро получил у своего начальника.

— Успели бы с этим, — недовольно говорила мама.

Больше за столом не разговаривали, и Дуня, несмотря на запрет мамы, решила пойти на улицу.

По дороге она думала о разговоре мамы и Маруси. В общем-то, дядя Эрик ей нравился: молодой, весёлый, добрый. Фамилия только какая-то некрасивая — Куртти. У них в посёлке Ильинский он появился недавно, носил военную форму, иногда приходил в гости. За столом рассказывал забавные истории, от которых Маруся смеялась, а мама сдержанно улыбалась. Речь Эрика Дуне была понятна, его язык напоминал её родной, карельский. Но иногда она путалась в том, что рассказывал мужчина.

На улице девочка встретила свою подругу Зинку. Вместе они сели у забора соседского дома, и в наступающих сумерках Дуня решила открыть подруге секрет:

— Знаешь, наша Маруся замуж пойдёт.

— За Эрика, с которым гуляет?

— Да.

— Моя мамка сказала, что гулящие девки быстро надоедают, их замуж не берут.

— Наша Маруся не гулящая. Она хорошая и добрая. И Эрик её возьмёт замуж. Она сама сказала. И ещё он её любит, раз целует.

— Ты откуда знаешь?

— Я видела, как они целуются.

Дуня вспомнила, как вечером, задёргивая занавески на окне, увидела у калитки Марусю, в сером ситцевом платье и в тёплой вязаной кофте, и Эрика в его форме. Эрик прижал к себе Марусю, потом наклонился к ней и долго целовал. Маруся была такой маленькой рядом с ним.

«Вот не в нашу породу», — смеялась про неё мама. Для Дуни Маруся была настоящей красавицей: невысокого роста, с большими глазами, с тёмно-русыми волосами, убранными всегда в тугую косу. Голос Маруси, звонкий, как хрусталь, когда по нему стучишь вилкой, звенел при её смехе. Она была шустрой и быстрой. «Артуть -девка!» — от кого-то слышала эту фразу Дуня. Правда, не знала, что значат эти слова.

— А если поженятся, то уедут от вас? — вывела из задумчивости Дуню Зинка.

— Не знаю ещё. Но мама точно не хочет.

Услышав крик мамы, Дуня бросила подруге на бегу: «Пока!» — и скрылась за забором.

Через две недели Маруся и Эрик поженились. Стали жить вчетвером.

* * *

Несколько бараков в конце посёлка были обнесены колючей проволокой. Обычные, деревянные, похожие на некоторые постройки в Ильинском, но за колючим забором. Там тоже жили люди, как казалось Дуне, обычные, не страшные, разве что очень усталые. Дуня с Зинкой иногда прибегали сюда и наблюдали за ними. Были за этим забором и дети.

Однажды девочки увидели около него маленького мальчика.

— Ken sinä olet? Midäbo työ sie ruatto? — спросили они.

Мальчик не отвечал.

— Как тебя зовут? Что вы там делаете? — повторили свои вопросы уже на русском.

Но мальчик молчал и не смотрел на них. Зинка протянула ему сухарь, который отыскала в кармане длинной юбки. Сухарь был серым, твёрдым, в крошках. Мальчик схватил его своими тоненькими ручками и стал остервенело грызть. Дёсны его кровили; наверно, подумала Дуня, болели, потому что мальчик беззвучно плакал, но продолжал жевать. В глазах мальчика была какая-то злоба, но покорная что ли. Он грыз сухарь, злился, что тот жёсткий и с трудом поддаётся ему, но всё равно впивался в него своими маленькими зубками и ртом, с застывшими капельками крови в уголках губ. Грыз, давился и глотал сквозь слёзы.

Так началась «немая» дружба девочек и мальчика. Они прибегали к забору, где он иногда гулял, и старались принести другу что-нибудь. Чаще всего это были сухари: их было проще стащить из дома.

В один вечер Дуня услышала душераздирающий крик. От него хотелось спрятаться, укрыться где-нибудь с головой, бежать далеко-далеко. Страшно!

Дуня бросилась к маме. Та велела сидеть дома. Когда крики стихли, объяснила, что это выпороли кого-то из лагеря.

— За что? — спросила Дуня.

— Найдётся за что. А вы чтобы туда не смели бегать. Ясно? Поймают — и вас высекут. Поняла?

Дуня молчала.

— А если я узнаю, что бегаете, сама тебя крапивой отхлестаю, запомни!

Дуня запомнила.

Но крапивой мать её всё-таки высекла.

* * *

Шёл 44-ый год. Эрик по-прежнему охранял лагерь, но теперь всё чаще приходил домой хмурый, чем-то озабоченный. В один вечер он сказал, что скоро им придётся вернуться к себе, в Финляндию. Велел Марусе и Шуре собирать вещи.

— Я не поеду никуда. Мы с Дуней останемся здесь, — сказала мама.

— С ума сошла! Что ты здесь будешь делать одна с ребёнком? Целый день в колхозе. Кто за Дунькой присмотрит, меня не будет?!

— Дуня уже большая. Справимся. Не могу я отсюда уехать, всю жизнь здесь ведь. И отец с матерью тут лежат. За могилками нужен уход. Нет, не поеду. А ты собирайся!

Маруся так и не смогла уговорить сестру. Через несколько дней они с Эриком уехали, в доме совсем стало пусто и тоскливо.

Дуня в первый раз после наказания решилась пойти одна в сторону запрещённых бараков. Странно, но теперь их никто не охранял, не было и людей, не было того молчаливого мальчика. Зато в посёлке появились новые солдаты: в другой форме и говорившие по-русски.

Это был 44-ый год.

А в 45-ом Дуня осталась одна: арестовали маму. Арестовали и на пять лет отправили на лесоповал. Теперь по ту сторону, за той «колючей» чертой оказалась она — враг народа, сестра предательницы и изменницы Родине.

Мама — враг народа! А Дуня?

А Дуня — дочь врага народа. Места среди «своих» ей не было. Да, в посёлке Дуню жалели, иногда подкармливали, но брать к себе — не брали: боялись.

Тётя Паша, соседка и подруга мамы, переживала за девочку больше всех. Она научила её топить печь, правда, сделать это было очень трудно: сырые дрова чадили и тепла давали мало. Дуня ворошила угли, обжигала пальцы, дула на еле тлеющие рейки до головокружения.

По вечерам тётя Паша приносила чего-нибудь поесть. В общем, как могла, помогала.

Девочка привыкала к новой жизни. Только ночью было тяжело. Жуткий страх давил на неё: Дуня пугалась теней, иногда пробегающих по окнам, вздрагивал от звуков, которые, как ей казалось, она иногда слышала. Сны её были беспокойны, лихорадочны. В них длинные, корявые, когтистые руки хватали её и тянули; тянули во мрак, в густую и липкую темноту.

А ещё именно ночью больше всего хотелось есть. Она грызла сухарь, если он был на эту ночь, и в тягучей тишине вспоминала того мальчика. Его молчание. Его рот с капельками крови.

Как-то вечером печь совсем заупрямилась, не растапливалась. Рейки не хотели гореть. Дуня вся извелась, пока возилась с ними. Ладошки стали синими, а печь всё дымила. Усталость и страшная ночь одолели девочку: Дуня уснула. ТАМ было хорошо.

Проснулась она от того, что кто-то тряс её за плечи. Открыв глаза, Дуня увидела тётю Пашу. Дым выползал из дома через открытые окно и дверь.

— Ты чего это, а? — причитала тётя Паша. — Vot olet mittuine paha tyttö! Kačo, kai on savus. A, vot typehtyit, sit midäbo?2

Дуня плохо соображала. Наконец, поняв, что случилось, заревела. Тётя Паша долго ещё качала головой, потом села рядом и тоже начала всхлипывать. Так они и сидели бок о бок — большая и маленькая — и плакали каждая о своём. Они ревели от горя и боли, от страха и обиды, от несправедливости жизни к ним. Всё это тонуло в женских слезах, а они, как бурная река, уносили прочь накопившуюся боль. Уносили, чтобы измученные женщины продолжали бороться и жить, чтобы не пропустили тот берег, на который им обязательно нужно выбраться.

И он нашёлся.

С этого дня тётя Паша стала забирать Дуню к себе, когда совсем темнело, утром отправляла домой.

В пятнадцать лет девочку удалось пристроить в хлебопекарню. Она мыла посуду, драила котлы, соскребала грязь с полов. Позже её научили замешивать тесто и выпекать хлеб.

Жизнь налаживалась…

В 52-ом вернулась мама, выпавшая из жизни дочери на семь лет вместо присуждённых пяти. Дуне шёл восемнадцатый год: мама уже была чужой для неё — тётя Паша своей. Разговоры с матерью давались Дуне тяжело. Та всё понимала и на них не настаивала.

Спустя год мама стала Чогиной (вышла замуж за инвалида войны, русского, в доме которого стала прибираться по совету тёти Паши, чтобы хоть как-то прокормиться, так как на работу её не брали). Дуня, кстати, стала Чогиной тоже. Со своей прежней фамилией она распрощалась без сожаления и предпочла её забыть.

А потом в жизни девушки появился Евгений, молодой и красивый, приехавший со своим другом на побывку из армии к ним в посёлок. Когда он предложил Дуне расписаться, с удивлением узнал, что в свои девятнадцать она не умеет ни писать, ни читать по-русски. Только говорить, и то временами сбиваясь на карельский.

— Как так? — спрашивал он.

— А вот так, — убегала в слезах Дуня.

Она снова плакала, когда старалась вывести свою фамилию на бумаге — Евгений терпеливо учил её.

Затем началась новая жизнь в городе: сначала с мужем, потом с мужем и дочерьми и просто с дочерьми. Дуня крепко держалась за свой берег, преодолевая рытвины и ямы, что встречались на пути.

* * *

Сработала защёлка на замке — вернулась Иринка.

— Ты как раз к столу! — сказала Дуня. — Иди, будем пить чай.

На столе большой горкой красовались только что испечённые пышки, посыпанные сверху пудрой. А рядом, в вазочке, скромно, словно хотели остаться незамеченными, пристроились сухари.

Бабушка Дуня их очень любила.

Пылающее платье

Огонь!

Что даёт тепло и свет в темноте.

Что появляется из маленькой искры,

Но вырастает в большое пламя.

Что кормит человека и спасает его от холода,

Но сжигает его дома, леса и поля

Огонь!

Что может подчиниться и работать на тебя,

А может убить, если забудешь про него.

Огонь везде!

ОН начался раньше человека

и останется после него.

1848

Она стояла в стороне, пряча свою нерешительность за распахнутым веером. Иногда маленькой рукой в атласной перчатке поправляла чёрный локон, упрямо не желающий возвращаться на прежнее место. Лёгкий румянец просвечивал сквозь её смуглую кожу. Тёмные глаза внимательно следили за летящими в танце парами. Порхающие по паркету быстрые ножки кружили по кругу дам в лёгких воздушных платьях и их кавалеров в чёрных фраках, развевающиеся фалды которых напоминали крылья майских жуков. Подмеченное сравнение немного позабавило юную незнакомку. Ослепительный блеск люстры и канделябров отражался в широких зеркалах, иллюзорно раздвигающих пространство.

«Зазеркальный мир! Мир обмана даже здесь!» — отметила про себя девушка. Она задумалась и не заметила, как из дальнего угла большой залы за ней пристально наблюдали чьи-то глаза.

1980

Сотни глаз были устремлены на сцену. Девушка в белом платье, низко склонив голову, произносила свой монолог:

— Зачем вы говорите, что целовали землю, по которой я ходила? Меня надо убить. Я так утомилась! Отдохнуть бы… отдохнуть! Я — чайка… Не то. Я — актриса. Ну, да! И он здесь… Ну, да… Ничего… Да… Он не верил в театр, все смеялся над моими мечтами, и мало-помалу я тоже перестала верить и пала духом… А тут заботы любви, ревность, постоянный страх за маленького… Я стала мелочною, ничтожною, играла бессмысленно… Я не знала, что делать с руками, не умела стоять на сцене, не владела голосом. Вы не понимаете этого состояния, когда чувствуешь, что играешь ужасно. Я — чайка. Нет, не то… Помните, вы подстрелили чайку? Случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил… Сюжет для небольшого рассказа… Это не то… О чем я?.. Я говорю о сцене. Теперь уж я не так… Я уже настоящая актриса, я играю с наслаждением, с восторгом, пьянею на сцене и чувствую себя прекрасной. А теперь, пока живу здесь, я все хожу пешком, все хожу и думаю, думаю и чувствую, как с каждым днем растут мои душевные силы… Я теперь знаю, понимаю, Костя, что в нашем деле — все равно, играем мы на сцене или пишем — главное не слава, не блеск, не то, о чем я мечтала, а уменье терпеть. Умей нести свой крест и веруй. Я верую и мне не так больно, и когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни3.

Здесь, на сцене, она играла не Нину Заречную, а саму себя, земную, реальную; играла неистово, на изломе, где для неё стиралась грань между сценой и реальностью.

Произнеся последние слова, актриса скрылась за занавесом.

Отсюда приглушённо слышны реплики других героев. Раздаются аплодисменты. И снова её выход на сцену.

Попрощавшись со своим зрителем, актёры разошлись по гримёркам.

Молодая актриса жадно затянулась сигаретой. Через пару затяжек она расслабилась и обмякла в кресле.

В дверь постучали. В гримёрку вошёл высокий мужчина с ярким букетом.

— Дорогая, ты сегодня блистала. Твоя Нина великолепна.

— Моя Нина и есть я. Обычная женщина, несущая свой крест.

— Что-то ты мрачновата!

— Устала! Ну, да ничего, сдюжим. А теперь переодеваться и домой! Спать! Нет: есть и спать!

1848

— Кто эта юная особа, что стоит поодаль, вон в той стороне? — и молодой человек указал глазами в противоположный угол залы на высокую грациозную девушку.

— Вы не знакомы?! Это же Мари — дочь генерала К. Л. Проживает с отцом, на балах бывает редко. Весь дом и хлопоты по хозяйству на ней.

— Представьте меня ей, сделайте одолжение!

Молодые люди двинулись по направлению к девушке.

— Добрый вечер, Мари! Чудесный бал, не правда ли? — приветствовал девушку один из них. — Но вы что-то скучаете.

— Здравствуйте, Алексей Андреевич! Рада вас видеть. Нет, мне не скучно!

— Позвольте вам представить, — он указал на товарища, — Аффе, мой товарищ, молодое дарование!

— Аффе! — без притворства воскликнула Мари.

— Вы так удивились, услышав моё имя, — вступил в разговор молодой человек.

— Немного! Я знакома с вашими стихотворениями и не ожидала, что буду представлена вам лично!

— В самом деле? И как вы их находите?

— С вашего позволения я вас оставлю, литературные диспуты не для меня, — Алексей Б. откланялся паре, оставив их увлечённо обсуждать такую близкую обоим тему.

Коварно усмехалась в этот вечер Судьба, холодным взглядом следившая за теми, кому подстроила неожиданную встречу и уводила на свой тернистый путь.

1985

Она шла по широкому тротуару, шла быстро, почти бежала наперегонки с проплывающими по небу облаками.

— Эй, облака, белогривые лошадки! — крикнула громко и ускорила шаг.

Она прошла мимо него. Промелькнула, как сказочное видение. Высокая и яркая. Словно под гипнозом он двинулся за ней. Дверь театра — и вот её уже нет!

Он искал её. Искал долго. И нашёл в маленькой комнате, где она ждала его!

«Тот, кто заглянет в эту дверь первым, станет моим суженым!», — смеялась она с подругой.

И вошёл он. Вошёл в эту комнату. Вошёл в её жизнь. Навсегда!

1849

В комнате было тепло, хорошо. Они сидели рядом, держась за руки. Сухой треск поленьев, разгорающихся в камине, убаюкивал своей музыкой, приглашал к неторопливой беседе.

— Почитайте мне что-нибудь, пожалуйста, — попросила девушка.

— Что же? Неужели Вам не наскучили все эти поэтические трели?

— Я готова их слушать много раз, Аффе.

Молодой человек смотрел на девушку и любовался этим смуглым личиком, живыми глазами.

«Как она прекрасна! — думал он про себя, и через минуту уже понял, что хочет прочесть:

Тебе в молчании я простираю руку И детских укоризн в грядущем не страшусь. Ты втайне поняла души смешную муку, Усталых прихотей ты разгадала скуку; Мы вместе — и судьбе я молча предаюсь. Без клятв и клеветы ребячески — невинной Сказала жизнь за нас последний приговор. Мы оба молоды, но с радостью старинной Люблю на локон твой засматриваться длинный; Люблю безмолвных уст и взоров разговор. Как в дни безумные, как в пламенные годы, Мне жизни мировой святыня дорога; Люблю безмолвие полунощной природы, Люблю ее лесов лепечущие своды, Люблю ее степей алмазные снега. И снова мне легко, когда, святому звуку Внимая не один, я заживо делюсь; Когда, за честный бой с тенями взяв поруку, Тебе в молчании я простираю руку И детских укоризн в грядущем не страшусь4.

Аффе закончил читать.

«Её глаза! Как они смотрят на него! Как манят! Как же овладеть собой, находясь рядом с ней! Боже, что за мука!»

Мари молчала.

«Как может выразить слово, что чувствует сейчас она?! Её душа словно рвётся из плена, из этих телесных оков. О, как же хочется прижаться к нему, обвить руками его шею и целовать эти глаза!»

Но светские приличия сдерживают обоих, и они продолжают свою дружескую беседу:

— Какое замечательное! — восхищённо произносит девушка.

— Как тонко вы чувствуете поэзию, Мари! Как я счастлив, что встретил человека, который так понимает меня!

Мари склонила голову чуть ниже. На щеках проступил лёгкий румянец. Заметив, что от его слов девушке неловко, Аффе поспешил сказать:

— Поэзия — это наша душа! Но и музыка тоже. Сыграйте мне, пожалуйста.

Мари подошла к роялю. Её тонкие пальцы уверенно нажали на клавиши инструмента, и полилась она, мелодия. Лёгкая, порхающая, вселяющая надежду на счастье, уводящая за собой в страну любви.

И Аффе летел за ней, в ту страну.

«Да, музыка и поэзия неразделимы! — думал он. — Как она прекрасна!»

Музыка и поэзия навсегда связали эту пару тугим узлом, ослабить его они были уже не в силах, дышать приходилось в унисон.

1997

Ленайя чуть ослабила галстук, завязанный поверх блузки.

«Тугой узел, не даёт дышать!» — пронеслось у неё в голове. Она сделала глоток воды из стакана, что стоял перед ней на столе. Сегодня у неё интервью в гостиной для одного журнала. После первого блока вопросов о ролях в театре и её премьере в новом спектакле решили сделать перерыв. Женщина наслаждалась этой передышкой.