Сапфировые линии Вселенной

Первые курсы пронеслись как в тумане. И дело было вовсе не в тяжёлой учёбе, а в болезненных отношениях, вечных конфликтах с родителями и в глухом внутреннем сопротивлении любому движению вперёд. Меня буквально разрывало на части, и казалось, что выхода из этого тупика не существует.

Я отчаянно спасалась книгами: Достоевский, Толстой, Харди, Бронте, Мильтон — глотала тома один за другим, словно пыталась отыскать на страницах зашифрованный, жизненно важный ответ. Я искала его всё неистовее, пока окончательно не утонула в чужих мыслях, напрочь позабыв о собственных. Я погружалась в вымышленные вселенные так глубоко, будто сама становилась их неотъемлемой частью, лишь бы не сталкиваться лицом к лицу с реальностью.

Юность проходила в эпоху тотальной турбулентности — как в личных отношениях, так и в масштабах всей планеты. Каждый год приносил новые потрясения, и всякий раз я наивно верила, что этот кошмар вот-вот закончится и начнётся долгая, светлая полоса.

Но мир бил наповал: затяжные финансовые кризисы, пандемия, войны на Ближнем Востоке, бесконечные протесты и тонны новостей, о которых не хотелось даже думать. На улицах пугающе часто завывали пронзительные сирены. Если первое время этот звук заставлял сердце замирать от ужаса, то позже все привыкли. Никто уже не двигался с места, чтобы бежать в укрытие или судорожно искать безопасный угол. Мы просто учились выживать в пространстве, которое менялось ежеминутно. А я трусливо бежала. К любимым персонажам и их проблемам. Их мир был понятен, в нём я чётко знала, как существовать, — в повседневности оказывалось слишком сложно.

И всё же, вопреки беспросветности, я отчаянно любила жизнь. Любила каждую крупицу во всём хаотичном великолепии: величественные горы, бескрайние моря, деревья и людей. Не всех, конечно, но человечество в целом. Почему-то я всегда, наперекор логике, продолжала верить в них. В их истинную, первородную суть. В то, кем они являлись на самом деле, сорвав навязанные маски.

Я стояла на остановке в ожидании автобуса, как вдруг меня накрыло странное состояние: время вокруг будто замерло, а сознание слилось воедино со Вселенной. В этот миг я ощутила мир физически — его мерное дыхание, его пульс, его скрытую первородную живость. Пришло кристальное понимание, что я — часть чего-то неизмеримо большего, чем просто обыденное существование в случайном месте и времени, которое суждено прожить бесследно. Нет! Я никогда не была с этим согласна. По ночам, глядя на далёкие звёзды во дворе с котом на руках, я твёрдо знала: часть меня и часть этого бескрайнего Космоса всегда будут вести вперёд, к чему-то новому и необъяснимо прекрасному.

Иногда я невольно переключалась, начинала играть в социальную монополию под названием «Жизнь» и в повседневной суете напрочь забывала о подлинных чувствах. Но подобные вспышки случались всё чаще. Это были редкие моменты воссоединения со своей истинной сутью. С той самой прозрачной нитью, которая так часто ускользала от внимания.

У меня есть любимый брат, которого я обожала, друг и лучшие подруги, но я физически не могла рассказать им об этом. Не могла, потому что сама до конца не понимала, что именно со мной происходит. Каждый раз казалось, будто я просто схожу с ума или становлюсь жертвой чересчур живого воображения. Словно сотни прочитанных книг переплелись в разуме в нечитаемый узор, и я окончательно запуталась, где заканчивается вымысел и начинается объективная реальность.

Я ловила это зыбкое ощущение связи с чем-то высшим, дорога вокруг оставалась на удивление пустынной. Я повернула голову направо и заметила незнакомца. Из-за странной внешности я не могла с ходу определить возраст — то ли молодой парень, то ли взрослый мужчина, — и совершенно не понимала, откуда он здесь взялся.

Я принялась изучать его. Он слишком сильно выбивался из общего серого пейзажа: чёрная рубашка, джинсы, тяжёлые армейские ботинки. Брюнет с лёгкой аккуратной щетиной, которая ему невероятно шла. Незнакомец казался настолько чужеродным элементом в этой уличной декорации, словно клоун в полном гриме внезапно сбежал из цирка и встал у проезжей части.

Старые фонари мерцали через раз, будто электричество колебалось в невидимом волновом резонансе. Мужчина задрал голову к небу и громко подсказывал кому-то, как починить старую радиоантенну на крыше студенческого общежития.

Он объяснял рабочему:

— Линия связи любит стабильность! Не нужно её так часто беспокоить. Её нужно просто правильно соединить с источником.

Я невольно усмехнулась: надо же, прозвучало так, будто он адресовал эти слова лично мне.

«Нужно просто соединить с источником».

В то же мгновение незнакомец резко повернулся и посмотрел мне прямо в глаза — так, словно отчётливо услышал мысли и поймал эту мимолётную внутреннюю усмешку. Я испуганно отвела взгляд, не желая привлекать лишнего внимания. Вся сцена казалась нелепой ошибкой режиссёра, деталью, которая категорически не подходила остальному миру. Кусочек пазла, случайно вывалившийся из совершенно другой коробки и теперь тщетно пытающийся вписаться не в свою картину. И самое пугающее, что любой прохожий сразу бы понял: этот человек здесь чужой.

Мимо с оглушительным шумом пронеслись два автомобиля. Отвлёкшись всего на секунду, я вновь посмотрела в сторону обочины, где только что стоял брюнет. Там уже никого не было. Первая мысль — этого просто не может быть. Вторая — он просто ушёл, а я, погружённая в рассуждения, банально этого не заметила. С детства я росла рассеянной, и это служило весомой причиной, почему я никогда до конца не доверяла глазам, слуху и чувствам. Но существовала и третья, пугающая догадка: всё происходящее нереально. Сознание и душа без конца играли друг с другом в прятки, отчаянно пытаясь доказать собственную правоту. Чувства кричали об одном, а разум хладнокровно рационализировал всё вокруг, убеждая, что любому чуду непременно найдётся логичное земное объяснение.

Я родилась в те годы, когда время для появления детей на свет было, мягко говоря, неподходящим. Но родители почему-то решили, что этот период идеален. Я весила три с половиной килограмма, пришла в мир с тёмно-карими, почти чёрными глазами, тёмно-русыми волосами и, судя по всему, непростым характером. Если верить рассказам мамы, я истошно орала первые сорок дней напролёт, наотрез отказываясь от грудного молока, так что ей пришлось приложить немало усилий, чтобы отыскать специальную смесь.

Меня назвали Амелией. Довольно странное имя для того времени, нашей страны и национальности. Мама дала его наперекор всему, категорически отказавшись называть меня в честь бабушек или других родственников. Я стала вторым ребёнком в семье. Старший брат Давид был на семь лет старше, и, возможно, именно из-за этой весомой разницы в возрасте у нас впоследствии сложились великолепные, доверительные отношения. Я навсегда осталась его маленькой сестрёнкой. Мы вместе испуганно прятались по углам, когда мама в очередной раз сильно выпивала и в ярости громила всё в доме.

Отец ушёл от нас давно. Мы росли, предоставленные сами себе, и я искренне, яростно его ненавидела. Не за сам факт развода, а за то, что он трусливо бросил нас с братом выживать в этом адском кругу под гордым названием «Жизнь».

С восьми лет я вовсю стояла у плиты и во всём помогала дедушке. Бабушки не стало задолго до моего рождения, так что мы выживали как могли, пытаясь самостоятельно справиться со всем, что нам досталось. Каждый раз, когда пьяные крики на кухне затягивались дольше чем на полчаса, мозг попросту отключался, милосердно стирая из памяти травмирующие события. Из-за этого психологического блока я до сих пор не помню целые куски детства. Но Давид помнил всё. Он рос с единственным, всепоглощающим желанием: стать кем-то по-настоящему значимым и навсегда вырваться из петли, которая мёртвой хваткой держала нас обоих. Эта удавка затягивалась на шее всё сильнее с каждым прожитым годом, парадоксальным образом напоминая: мы всё ещё здесь.

И именно эта простая фраза — «Мы живые» — каждый раз давала мне силы упрямо двигаться дальше.

В восемнадцать лет Давид ушёл в армию: «отмазывать» его у родителей не было ни денег, ни малейшего желания. Лишняя обуза семье оказалась попросту не нужна. После этого мы не виделись целых два года. На службе брат проявил себя с лучшей стороны и в итоге решил накрепко связать судьбу с военным делом. Я безгранично им гордилась. Для меня он всегда оставался истинным воплощением мужского благородства и тем единственным человеком, который без лишних слов примчится на помощь в самую трудную минуту.

Но как бы мы ни были близки, я не могла доверить ему тайну странных, пугающих видений. Они продолжали преследовать меня повсюду, начисто лишая возможности понять, где здесь правда, а где плод больного воображения. Ведь это реальная земная жизнь, а в ней признаётся лишь рациональная, осязаемая суть бытия: работа, дом, семья, заботы и предсказуемый круговорот одних и тех же событий из года в год.

Тяжёлые воспоминания неохотно отпустили, лишь когда к остановке с глухим шипением подошёл автобус. Я быстро зашла в салон и заняла место у окна. По пути в университет то и дело возвращалась мыслями к незнакомцу у обочины. Неужели всё-таки показалось? Или странный брюнет существовал на самом деле? Меня не покидало гнетущее чувство дежавю, будто я уже видела этого человека раньше — в какой-то совсем другой, недоступной жизни. Подобные вспышки ложной памяти случались десятками каждый год. Порой я смертельно, до изнеможения уставала от ощущения, что слепо проживаю чужой момент, который со мной уже когда-то происходил.

Внезапный оглушительный удар стального тарана мгновенно оборвал мысли. Раздался скрежет разрываемого металла и крики пассажиров. Меня с силой швырнуло вперёд, и я жёстко ударилась головой о боковое стекло. Мгновение ослепляющей боли — и мир вокруг поглотила кромешная, звенящая Тьма.

Я пришла в себя всего на пару секунд. Сознание возвращалось урывками. Прямо надо мной склонился тот самый незнакомец с остановки, но его лицо виделось сквозь плывущую пелену размыто, нечётко. Судя по пронзительному, удушающему вою сирены и быстрому мельканию белых стен, меня на скорости везли в машине скорой помощи. В боку нестерпимо кололо, словно туда вогнали нож, а голова буквально разрывалась на части от чудовищного давления. Прежде чем я успела издать хотя бы слабый стон, сознание снова милосердно отключилось, утянув меня на самое дно.

Глава 3. Лео. Возвращение из небытия

Я сидел в пустом, залитом мертвенным больничным светом коридоре, но совершенно не замечал окружающих стен. Ладони всё ещё помнили обжигающий, фантомный холод Сапфировой Печати, а на языке до сих пор оседал едкий запах гари от искорёженного автобуса, из которого я только что вытащил её тело.

Триста лет. Триста долгих, невыносимых земных лет я бесцельно бродил по этой плотной планете в поисках её очередной реинкарнации. В каждом цикле я сначала по крупицам возвращаю из небытия себя, а затем отправляюсь на поиски её души. И каково же это — помнить её великим, бесстрашным Наставником, способным подчинять саму ткань реальности, а находить испуганной, растерянной девушкой? Она смотрит на меня стеклянным взглядом и отчаянно прячется за маской холодного безразличия.

Я оставался для неё чужаком каждый чёртов раз. Час назад, когда я нёс её на руках в приёмный покой, Амели на мгновение пришла в себя. В её глазах не было ни капли узнавания — только первобытный страх перед неизвестным парнем, нарушившим границы. Земной мир ломал её, капля за каплей выпивал первородный Свет, а я мог лишь издалека посылать мысленные импульсы поддержки, молясь, чтобы в этом воплощении она продержалась хотя бы немного дольше.

По коридору раздались быстрые, уверенные шаги. Я вскинул голову и увидел высокого, кареглазого парня с широкими тёмными бровями. Максим. Её друг детства, который, судя по взволнованному лицу, втайне надеялся на то, чему никогда не суждено сбыться. Внутри лавиной поднялось чистое, эгоистичное раздражение. Этот смертный находился рядом с ней все эти годы. Он знал, какой кофе она пьёт, под какие книги засыпает, пока я разрывался от одиночества на другом конце планеты.

Но я заставил себя остаться в тени. Едва Макс подбежал к дверям палаты, я бесшумно поднялся со скамьи и направился к выходу. Моё присутствие рядом с Амели действовало на Ключ как мощнейший катализатор, а её тело сейчас слишком истощено. Ей нужно было просто отдохнуть.

Я вышел на улицу, жадно вдыхая прохладный ночной воздух, и резко замер. Пространство вокруг на секунду уплотнилось, став леденящим.

Заир. Ищейка Старейшин уже здесь, в этом городе. Я отчётливо улавливал его скользящие тёмные нити, которыми он постепенно опутывал плотную реальность. Иногда даже я оказывался бессилен, если он находил её первым. Этот серый исполнитель Высшего Замысла пойдёт на всё, чтобы вернуть Сапфировую Печать, и в его распоряжении — вся вечность.

Я обязан защитить её, даже если для этого придётся разбить её хрупкую земную жизнь вдребезги. И если сам окажусь тем, кто невольно вызовет гибельный резонанс Ключа, — мне плевать, я разорвусь в космической пустоте вместе с ней.

Глава 4. Адский круг

под названием «Жизнь»

Не знаю, сколько прошло времени, но глаза я открыла уже в палате. Сквозь мутную, плывущую пелену различила у самого окна силуэт человека с остановки. Сильная, разрывающая головная боль и навязчивый звон в ушах не позволили быстро сориентироваться. Страха не возникло, но теперь незнакомец казался вестником грядущей опасности — в точности как призрачные лица из недавних видений.

Я попыталась слегка приподняться, но рёбра тут же пронзила резкая, ослепляющая боль. Осторожно нащупав пальцами плотную повязку, я поняла, что врачи уже сделали все необходимые манипуляции. Я снова вскинула голову, надеясь рассмотреть загадочного ночного гостя, но, зажмурившись и протерев глаза, обнаружила, что в помещении никого нет.

«Да уж, знатно я приложилась, — горько подумала я, обречённо откидываясь на подушку. — Опять игры разума. И этот проклятый звон в ушах никак не прекращается».

Через пару минут дверь тихо скрипнула, и в палату вошёл дежурный врач.

— Как вы себя чувствуете? — мягко спросил он, профессиональным движением поправляя капельницу.

— Сильно раскалывается голова, шумит в ушах… И, кажется, у меня начался бред, — призналась я хриплым голосом. — Только что видела здесь мужчину в тёмном, но он испарился. Видно, я ударилась слишком сильно.

Врач негромко усмехнулся и сочувственно покачал головой:

— Это не бред, Амелия. К вам действительно заходил молодой человек. Собственно, он не отходил от постели с того самого момента, как скорая доставила вас в приёмный покой. Ваш автобус на полной скорости столкнулся с грузовиком. Пострадавших много. Пятеро погибли на месте… Он ехал с вами в машине, помог всё оформить и лично связался с вашей семьёй.

— Кто-то погиб?.. — сердце испуганно пропустило удар, внутри всё похолодело.

— Да, — доктор мгновенно помрачнел и опустил глаза. — Трагедия страшная. Вам сильно повезло.

— А вы… вы узнали, как его зовут?

— Нет, в суматохе нам было абсолютно не до имён. Главное, что он сразу назвал ваше имя, помог отыскать контакты близких и лично вытащил вас из искорёженного салона до приезда спасателей.

— Он… сам вытаскивал меня? — поражённая этой новостью, я едва обрела дар речи.

— Да. Парень оказался невероятно, просто феноменально сильным. Без его вмешательства спасателям потребовалось бы гораздо больше времени, а ведь экстренная помощь в ту минуту нужна была десяткам пострадавших. Мы давно с подобным хаосом не сталкивались. Вас намертво зажало между сломанными креслами и другими пассажирами. Но, к счастью, вы отделались лишь лёгким сотрясением мозга, трещинами в двух рёбрах и десятком глубоких ссадин. Ничего опасного для жизни.

— Но как? Как я уцелела, если сидела у самого окна?

— Если честно, в этой неразберихе мы просто радовались каждому выжившему и не задавались вопросами. Но, учитывая характер повреждений автобуса, то, что вы уцелели, — настоящее чудо. Всё, Амелия, вам нужно набираться сил. Поспите. Я зайду завтра утром, а через пару дней подготовим документы на выписку.

— Спасибо, — едва слышно прошептала я. Сил держать глаза открытыми больше не осталось, и я снова послушно провалилась в спасительную темноту.

Во сне я вновь видела этого мужчину. А вместе с ним — те самые призрачные лица, от которых так отчаянно пыталась отречься накануне, но они всё равно нашли меня в чертогах подсознания. Сущности по-прежнему безмолвно предостерегали о чём-то зловещем, и избежать грядущей встречи, кажется, было абсолютно невозможно. Из-за непрекращающейся боли во всём теле я не могла уснуть без сильных лекарств. Все мысли целиком поглотил незнакомец с остановки. Кто он? Этот вопрос бесконечно крутился в голове, не находя логического ответа. Единственное, в чём я не сомневалась, — его присутствие казалось знакомым. Это было фантомное, глубокое и незыблемое ощущение.

На следующий день в палату шумно набилась вся семья: пришли мама, дедушка и даже приехал со службы взволнованный Давид.

— Хей, ты у нас даже на обычном автобусе спокойно ездить не умеешь? — с порога крикнул брат, широко и облегчённо улыбаясь.

— Ну конечно, ты же прекрасно знаешь, какая я «везучая»! — я попыталась улыбнуться в ответ. — Всего-то два ребра и сотрясение. Могло быть хуже.

— Обожаю твой неиссякаемый оптимизм, мелкая. Куда уж хуже? Ты себя в зеркало вообще видела? С этими жуткими синяками под глазами и бледной кожей ты сейчас похожа на восставшего мертвеца. Ты вообще ешь? Глядя на тебя, срочно хочется вызвать экзорциста, — рассмеялся он во весь голос, заполняя помещение привычным теплом.

Мы всегда умели поддержать друг друга в трудную минуту. Такая искренняя близость — огромная редкость между братьями и сёстрами, но общее тяжёлое детство раз и навсегда научило нас главному: сплочённости перед лицом внешней опасности и бесконечного семейного хаоса.

— Ну… я уже, если честно, и сама забыла, когда нормально ела, — созналась я, криво улыбнувшись. — В больнице есть столовая с трёхразовым питанием, но ходить по коридорам пока слишком больно, так что я туда почти не добираюсь.

— Всё ясно, сейчас организую перекус, — Давид понимающе кивнул.

Брат вышел в коридор и вернулся буквально через пять минут, держа в руках шоколадный батончик и яблочный сок.

— На, подзарядись! Дополнительные калории тебе сейчас точно пойдут на пользу. А мне пора бежать на смену, увидимся позже. Кстати, приходил Макс, но он так и не дождался, пока ты очнёшься, торопился в университет.

Давид тепло улыбнулся, нежно чмокнул меня в лоб и быстро испарился за дверью.

Мама и дедушка оказались куда менее многословными. Мама с порога принялась раздражённо отчитывать меня с таким видом, будто это я сидела за рулём автобуса и умышленно спровоцировала катастрофу. Она всегда так делала — виртуозно выворачивала любую непредвиденную ситуацию таким образом, чтобы виноватой в конечном счёте оставалась именно я. Дедушка, напротив, молча и сильно переживал: у него мелко дрожали руки. Я поспешила его успокоить. Объяснила, что никаких опасных травм нет, меня быстро подлечат, и я совсем скоро благополучно вернусь к учёбе.

Глава 5. Экзорцизм обыденности

Через три дня медицинского надзора, бесконечных уколов и болезненных перевязок меня наконец выписали. Дома пока царило непривычное затишье, и я втайне надеялась, что этот хрупкий покой продлится гораздо дольше обычного. Изредка у мамы просыпалась неосознанная, робкая забота, и она даже пыталась проявлять любовь — так, как умела. В такие редкие мгновения черты лица заметно смягчались, а из взгляда начисто исчезала вечная, грызущая злость. Эти внезапные просветы в её поведении всегда казались нам с братом неестественными, почти чужеродными, но мы всё равно радовались им как главному празднику. Вот и сейчас мама сама принесла прописанные лекарства, строго проследила, чтобы я выпила нужную дозу, и даже оставила поднос с ужином в комнате.

Ночью я спала ужасно. Мне снова снился один и тот же изнуряющий кошмар. С раннего детства эти зловещие видения не оставляли в покое, заставляя просыпаться в диком, первобытном ужасе. В отчаянных попытках разобраться в собственной голове я когда-то даже бралась за «Толкование сновидений» Фрейда, но так и не осилила этот монументальный труд. Мне всегда интуитивно казалось, что далеко не всё во Вселенной можно объяснить исключительно земными переживаниями и фокусами подсознания. Но если судить по классическим психоаналитическим трактовкам, проблемы с ментальным здоровьем у меня были огромные.

После выматывающей ночи я поднялась очень рано и принялась собираться к первой паре.

7:30.

До автобусной остановки идти минут пять быстрым шагом. Я всегда передвигалась именно так. Даже самая обычная прогулка превращалась в стремительный марш-бросок, словно я вечно куда-то опаздывала. Мне физически трудно ходить медленно. Наверное, на глубинном, подсознательном уровне я всю сознательную жизнь отчаянно пыталась убежать от серого прошлого. Бежать без оглядки.

Господи, как же меня теперь бесит эта дурацкая, въевшаяся в подкорку привычка анализировать каждый шаг! Спасибо пресловутой психологии, которая была обязательным предметом на первых курсах. Я тогда знатно покопалась в разуме, усердно выискивая нерешённые детские травмы, тянувшие в бездну саморазрушения. Тогда это действительно помогло, но теперь непрерывный внутренний психоанализ начинал откровенно раздражать.

На остановке я простояла минут пятнадцать. Мимо по разбитому асфальту то и дело проезжали знакомые соседи, дружелюбно притормаживая и предлагая подвезти. Я неизменно вежливо отказывалась.

Я из тех людей, которые органически терпеть не могут бессмысленную болтовню. Каждый раз я вежливо улыбалась, качала головой и упрямо продолжала ждать автобус.

Стоя на пронизывающем весеннем ветру, я опять поймала себя на тщетных попытках докопаться до скрытых мотивов поведения. Чем я лучше или хуже всех этих людей? Каждый раз, выбирая личный комфорт, я ощущала слабую тень упрёка внутри. Но после долгих размышлений я сознательно приняла решение никогда не быть удобной и милой для окружающих в ущерб себе. За секундным укором совести неизменно следовало сладкое, пьянящее освобождение — словно глоток чистого воздуха после долгого одиночного заключения.

А иногда я не чувствовала ровным счётом ничего. Полная, звенящая пустота. Она давно стала самым верным союзником и даже своеобразным облегчением. Порой я пыталась разглядеть в этом эмоциональном онемении нечто ужасное, искусственно навязать себе угрызения совести, чтобы казаться такой же чуткой, как остальные, и отыскать в эгоизме порочные черты. Но в итоге оставалась ни с чем. И, признаться, подобный результат меня полностью удовлетворял.

«Я не собираюсь идти на компромиссы только потому, что кто-то считает их неизбежными», — упрямо подумала я, когда к остановке наконец подкатил знакомый автобус.

Стоило мне сделать шаг на подножку, как пальцы судорожно затряслись, а дыхание мгновенно перехватило. Опускаясь на продавленное сиденье, я отчаянно пыталась усмирить подступившую панику. Вероятность того, что страшная авария повторится именно сегодня, стремилась к нулю, но испуганное тело наотрез отказывалось подчиняться здравой логике. Я стремилась хоть как-то отвлечься, но в голове не нашлось спасительной мысли. Тогда я отключила к чертям мозги, включила аудиокнигу и с головой провалилась в чужой вымышленный мир, где величественные драконы парили над острыми утёсами. Дыхание постепенно выровнялось, а дрожь утихла.

Каким-то чудом я успела вовремя к первой паре. София и Марго уже нетерпеливо поджидали меня у дверей аудитории, явно заготовив кучу вопросов о недавней катастрофе.

— Амелия, тебе вообще врачи разрешили посещать пары и тратить драгоценные силы на что-то, кроме восстановления? — строго поинтересовалась Марго, скептически выгнув бровь.

— Ну, доктор посчитал, что я уже достаточно окрепла для учёбы, — с бледной улыбкой отозвалась я.

— Рассказывай давай, как всё произошло? — нетерпеливо перебила её София, подавшись вперёд.