Корабль-призрак

— Отчего же нет? — ответила Амине. — Я уверена, что вы не скажете ничего такого, чего говорить не следовало бы или что могло бы оскорбить слух девушки.

— Вы справедливы ко мне, Амине. Мои мысли были заняты вами и вашим отцом. Вы не можете оставаться в этом уединенном жилище.

— Я и сама чувствую, что оно слишком уединенное — то есть ради его безопасности, а возможно, и моей. Но вы же знаете моего отца: само это одиночество ему на руку, плата за аренду ничтожна, а он весьма бережет свои деньги.

— Человек, который бережет свои деньги, должен поместить их в безопасное место, здесь же они в опасности. Теперь выслушайте меня, Амине. У меня есть дом, окруженный, как вы, возможно, слышали, многими другими домами, которые взаимно защищают друг друга. Этот дом я собираюсь покинуть — быть может, навсегда, ибо намереваюсь отплыть с первым же кораблем в индийские моря.

— В индийские моря! Зачем же? Разве не вы вчера вечером толковали о тысячах гульденов?

— Да, говорил, и они у меня есть. Но, Амине, я должен плыть — это мой долг. Не спрашивайте меня больше ни о чем, но выслушайте то, что я предлагаю. Ваш отец должен поселиться в моем доме; он должен присматривать за ним в мое отсутствие. Согласившись, он окажет мне огромную услугу, и вы должны его уговорить. Там вы будете в безопасности. Кроме того, он должен присмотреть и за моими деньгами. Сейчас они мне не нужны — я не могу взять их с собой.

— Моему отцу нельзя вверять чужие деньги.

— Для чего ваш отец копит богатства? Он не сможет забрать свои деньги с собой, когда пробьет его час. Все это достанется вам — так разве мои деньги не будут в безопасности?

— В таком случае оставьте их на мое попечение, и они будут целы. Но зачем вам плыть и рисковать своей жизнью на воде, когда у вас есть столь щедрые средства?

— Амине, не задавайте этого вопроса. Это мой сыновний долг, и большего я сказать не могу — по крайней мере, сейчас.

— Если это ваш долг, я больше не спрашиваю. Это не было женским любопытством — нет, нет, уверяю вас, мною двигало куда более достойное чувство, когда я решилась задать этот вопрос.

— И что же это за чувство, Амине?

— Я и сама толком не знаю… Должно быть, сразу несколько добрых чувств смешались воедино: благодарность, уважение, почтение, доверие, признательность. Разве этого мало?

— О, этого более чем достаточно, Амине, и это слишком большая награда за столь короткое знакомство. Но все же я чувствую к вам то же самое и даже больше. Если вы и впрямь так добры ко мне, сделайте одолжение: убедите своего отца покинуть этот одинокий дом сегодня же и перебраться в мой.

— А куда же намерены отправиться вы сами?

— Если ваш отец не согласится принять меня в качестве постояльца на то недолгое время, что мне осталось здесь пробыть, я поищу приют в другом месте. Но если он согласится, я щедро вознагражу его — то есть, если вы сами не станете возражать против того, чтобы я провел несколько дней в этом доме?

— С чего бы мне возражать? Наше жилье более небезопасно, а вы предлагаете нам кров. Было бы, право, несправедливо и крайне неблагодарно выставлять вас из-под вашей собственной крыши.

— Тогда убедите его, Амине. Я ничего не возьму с него за постой, напротив — сочту это за великую милость, ведь я уеду с тяжелым сердцем, если не буду знать, что вы в безопасности. Вы обещаете мне?

— Обещаю сделать всё, что в моих силах… да что там, могу сказать сразу — всё так и будет, ибо я знаю, какая у меня власть над отцом. Вот моя рука в знак согласия. Этого вам достаточно?

Филипп взял протянутую ему маленькую ручку. Чувства взяли верх над благоразумием, и он прижал ее к своим губам. Он робко поднял глаза, желая проверить, не разгневалась ли Амине, и встретил взгляд ее темных глаз — такой же пытливый, как и тогда, когда она впервые впустила его в дом, словно она пыталась прочесть его сокровенные мысли. Но руки она не отняла.

— Поверьте, Амине, — проговорил Филипп, целуя ее руку еще раз, — вы можете мне доверять.

— Я надеюсь… я думаю… нет, я уверена, что могу, — ответила она наконец.

Филипп отпустил ее руку. Амине вернулась на свое место и какое-то время сидела молча, погруженная в задумчивость. Филипп тоже был занят своими мыслями и не открывал рта. Наконец Амине заговорила:

— Мне кажется, я слышала от отца, будто ваша матушка была очень бедна… и немного не в себе; а еще — что в вашем доме была комната, запертая долгие годы.

— Она была заперта до вчерашнего дня.

— И именно там вы нашли свои деньги? Неужели ваша матушка не знала о них?

— Знала, потому что говорила о них на смертном одре.

— Должно быть, существовали веские причины не открывать эту комнату.

— Да, существовали.

— Каковы же они, Филипп? — тихо и мягко спросила Амине.

— Я не должен говорить, по крайней мере, мне не следует этого делать. Пусть вас удовлетворит одно: всему виной был страх перед призраком.

— Перед каким призраком?

— Она утверждала, что ей являлся мой отец.

— И как вы думаете, Филипп, он действительно являлся?

— У меня нет в этом никаких сомнений. Но больше я не могу отвечать на вопросы, Амине. Теперь комната открыта, и бояться его возвращения не стоит.

— Я этого и не боюсь, — задумчиво произнесла Амине. — Но, — продолжила она, — не с этим ли связано ваше решение отправиться в плавание?

— Отвечу вам лишь то, что именно это и заставило меня выйти в море; но умоляю вас, больше ни о чем не спрашивайте. Мне больно отказывать вам, но мой долг запрещает мне говорить дальше.

На несколько минут они оба замолкли, после чего Амине возобновила расспросы:

— Вы так страстно желали заполучить ту реликвию, что я невольно думаю: она тоже связана с этой тайной. Разве не так?

— В последний раз, Амине, я отвечу на ваш вопрос — да, она имеет к этому отношение. Но отныне — ни слова.

Резкий, почти грубый тон, которым Филипп оборвал разговор, не укрылся от внимания Амине, и она заметила:

— Вы настолько поглощены своими мыслями, сударь, что даже не оценили чести, которую я вам оказала, проявив такое участие к вашей судьбе.

— О нет, я всё оценил… Я чувствую это и глубоко благодарен вам, Амине. Простите меня, если я был груб; но поймите, этот секрет принадлежит не мне — по крайней мере, мне так кажется. Видит Бог, лучше бы я никогда его не знал, ибо он разрушил все мои надежды на счастье в этой жизни.

Филипп смолк; а когда он поднял глаза, то увидел, что Амине по-прежнему пристально смотрит на него.

— Вы хотите прочесть мои мысли, Амине, или мою тайну?

— Ваши мысли, пожалуй… тайну — нет. И все же мне больно видеть, как тяжело она тяготит вас. Должно быть, это нечто поистине грозное, раз оно способно сломить такой сильный дух, как ваш, Филипп.

— Откуда в вас столько отваги, Амине? — спросил Филипп, переводя разговор на другое.

— Обстоятельства делают людей отважными или трусливыми; те, кто привык к трудностям и опасностям, перестают их бояться.

— И где же вы сталкивались с ними, Амине?

— В стране, где я родилась, а вовсе не в этом сыром и туманном краю.

— Доверите ли вы мне историю вашей прежней жизни, Амине? Я умею хранить секреты, если вы того пожелаете.

— То, что вы умеете хранить секреты вопреки чужому желанию, вы мне уже доказали, — с улыбкой ответила Амине. — Но вы имеете полное право знать о жизни, которую спасли. Я не могу рассказать многого, но и того, что я поведаю, будет достаточно. Мой отец, будучи еще мальчишкой на борту торгового судна, попал в плен к маврам и был продан в рабство к одному хакиму — то есть лекарю. Обнаружив, что мальчик весьма сметлив, мавр выучил его на своего помощника, и именно у этого человека отец перенял врачебное искусство. Через несколько лет он уже ни в чем не уступал своему хозяину, но, будучи рабом, трудился не на себя. Вы знаете — да этого и не скроешь, — как отец жаден до денег. Он страстно мечтал стать таким же богатым, как его господин, и обрести свободу. Он принял магометанскую веру, после чего стал свободным и начал собственную практику. Он взял в жены девушку из арабской семьи — дочь вождя, которого исцелил от тяжелого недуга, — и обосновался в тех краях. На свет появилась я. Отец нажил огромное богатство и сделался очень знаменит, однако смерть сына одного бея, скончавшегося под его руками, стала предлогом для гонений. Отцу грозила смертная казнь, но он сумел бежать, потеряв, впрочем, всё свое любезное сердцу золото. Мы с матерью последовали за ним. Он укрылся у бедуинов, среди которых мы провели несколько лет. Там я привыкла к стремительным переходам, диким и яростным схваткам, поражениям, бегству и частенько — к беспощадной резне. Но бедуины платили за услуги отца скудно, а золото было его идолом. Услышав, что прежний бей умер, он вернулся в Каир, где снова занялся лекарским делом. Ему опять позволили копить богатства, пока его сундуки не разрослись настолько, что привлекли алчность уже нового бея. Но на сей раз отца, к счастью, вовремя предупредили об умыслах правителя. Он снова бежал, забрав лишь долю своего богатства, на небольшом судне добрался до испанского берега, однако ему никак не удавалось удержать деньги при себе надолго. Еще до прибытия в эту страну его обобрали почти дочиста, и вот уже три года он по крупицам собирает всё заново. Всего год мы прожили в Мидделбурге, а оттуда перебрались сюда. Вот и вся история моей жизни, Филипп.

— И ваш отец до сих пор держится магометанской веры, Амине?

— Не знаю. Думаю, он не держится вообще никакой веры; по крайней мере, меня он ничему не учил. Его бог — золото.

— А ваш?

— Мой бог — Творец, создавший этот прекрасный мир и всё, что в нем есть. Бог природы — называйте его как хотите. Я чувствую это, Филипп, но мне хотелось бы знать больше. Существует так много религий, но все они, должно быть, лишь разные тропы, ведущие к одному небу. У вас — христианская вера, Филипп. Она ли истинная? Ведь каждый называет свою веру истинной, каков бы ни был его символ веры.

— Она истинная и единственная, Амине. Если бы я только мог открыть… у меня есть столь ужасные доказательства…

— Что ваша вера истинна? Но разве в таком случае ваш долг не велит вам открыть эти доказательства? Скажите, связаны ли вы какой-то священной клятвой никогда не разглашать их?

— Нет, не связан; и все же я чувствую себя так, словно связан. Но я слышу голоса — должно быть, это ваш отец и представители властей. Мне нужно спуститься и встретить их.

Филипп поднялся и пошел вниз. Амине проводила его взглядом и еще долго продолжала смотреть на дверь.

— Неужели это возможно, — проговорила она, откидывая волосы со лба, — так скоро?.. Да, да, это так. Я чувствую, что охотнее разделила бы его тайную скорбь, его опасности, саму смерть с ним, нежели покой и счастье с кем-то другим. И будет очень странно, если я этого не сделаю. Сегодня же вечером отец переедет в его дом. Начну-ка я сборы прямо сейчас.

Показания Филиппа и мынгеера Путса были записаны властями, тела осмотрены, и в одном или двух из них признали известных местных грабителей. После этого трупы убрали по приказу бургомистра. Чиновники завершили свое разбирательство, и Филиппу с мынгеером Путсом позволили вернуться к Амине. Нет нужды пересказывать последовавший за этим разговор: достаточно сказать, что Путс уступил доводам, которые привели Амине и Филипп, особенно его пленил аргумент о том, что за аренду платить не придется. Для перевозки мебели и лекарств наняли повозку, и уже после полудня большая часть пожитков была вывезена. Однако лишь с наступлением сумерек тяжелый сундук лекаря погрузили на телегу, и Филипп отправился следом, чтобы охранять его. Амине вместе с отцом шла рядом с повозкой. Как и следовало ожидать, в ту ночь они закончили приготовления и смогли лечь спать лишь глубокой ночью.

Глава 6 — VI

— Так вот она какая, комната, что была заперта столько времени, — проговорила Амине, переступив ее порог на следующее утро, задолго до того, как Филипп пробудился от глубокого сна, сморившего его после бессонной ночи. — Да, сразу видно, что ее очень долго не открывали.

Амине огляделась по сторонам, а затем принялась изучать обстановку. Ее взгляд привлекли птичьи клетки; она заглянула в них.

— Бедные маленькие создания! — продолжала она. — Значит, именно здесь его отец являлся матушке. Что ж, возможно, всё так и было — Филипп говорит, у него есть доказательства, да и почему бы духу не явиться? Если бы Филипп умер, я была бы счастлива увидеть его призрак — это было бы хоть чем-то. О чем это я говорю? Изменчивые уста, как легко вы выдали мою тайну!.. Опрокинутый стол… Похоже, это дело рук испуганного человека. Рабочая шкатулка с разбросанными швейными принадлежностями — ну, это всего лишь женский страх, обычная мышь могла стать тому причиной. И все же есть что-то торжественно-мрачное в самом факте, что за столько лет ни одна живая душа не ступала по этим половицам. То, что даже стол, вот так поваленный, мог оставаться нетронутым годами, кажется почти противоестественным и потому сильно действует на ум. Я не удивляюсь, почему Филипп чувствует, какая тяжелая тайна тяготеет над этой комнатой. Но она не должна оставаться в таком запустении, ее нужно немедленно обжить.

Амине, которая с давних пор привыкла ухаживать за отцом и вести все домашние дела, без промедления принялась за задуманный труд.

Каждый уголок комнаты, каждая вещь в ней были отмыты до блеска. Она полностью смела паутину и пыль, передвинула диван и стол из угла в самый центр комнаты, убрала прочь унылые маленькие темницы для птиц. И когда ее заботливая уборка была завершена, а солнце ярко засияло сквозь распахнутое окно, комната приняла вполне приветливый и жизнерадостный вид.

Амине обладала врожденным здравым смыслом и интуитивно понимала: тяжелые воспоминания блекнут, когда исчезают предметы, с ними связанные. Она твердо решила вернуть Филиппу душевный покой, ибо со всей страстью и пылкостью, присущими ее южной крови, уже впустила его образ в свое сердце и была полна решимости завоевать его любовь. Снова и снова она принималась за работу, пока картины на стенах и все прочие предметы интерьера не засияли чистотой и свежестью.

Были вынесены не только птичьи клетки, но и швейная шкатулка со всем ее содержимым; а кусок вышивки, от одного прикосновения к которому Филипп отпрянул, точно от гадюки, она убрала с глаз долой вместе с остальными вещами. Ключи Филипп оставил прямо на полу. Амине отперла буфеты, протерла застекленные дверцы и как раз увлеченно начищала серебряные кубки, когда в комнату заглянул её отец.

— Помилуй меня Небо! — воскликнул мынгеер Путс. — И всё это серебро?! Значит, это правда, и у него действительно припрятаны тысячи гульденов! Но где же они?

— Не ваше это дело, отец. Ваши-то деньги теперь в безопасности, и за это вам следует благодарить Филиппа Вандердекена.

— Да, это чистая правда. Но раз уж он собирается жить здесь… много ли он ест? И сколько он станет мне платить? Ему следовало бы платить щедро, раз у него столько деньжищ.

Губы Амине презрительно изогнулись, но она ничего не ответила.

— Интересно, где он держит свои деньги? И ведь он собирается в море, как только найдет подходящий корабль? Кто же присмотрит за его богатством, когда он уплывет?

— Я присмотрю за ним, отец, — ответила Амине.

— А… да… ну что ж, мы присмотрим за ним. Корабль ведь может и ко дну пойти.

— Нет, отец, мы не будем присматривать за ними. Вы не будете иметь к этому никакого отношения. Заботьтесь о своем собственном добре.

Амине расставила серебряную посуду в буфете, заперла дверцы и забрала ключи с собой, когда вышла приготовить завтрак. Она оставила старика увлеченно разглядывать драгоценный металл сквозь стеклянные дверцы. Его глаза словно приглупели от этого зрелища, и он никак не мог оторваться, ежеминутно бормоча себе под нос: «Да, всё серебряное…»

Филипп спустился по лестнице. Проходя мимо комнаты в кухню, он заметил мынгеера Путса у буфета и вошел внутрь. Перемена в комнате удивила и искренне порадовала его. Он сразу понял, ради кого и чьими руками это было сделано, и преисполнился благодарности. Вошедшая с завтраком Амине встретилась с ним взглядом, и их глаза сказали друг другу куда больше, чем могли бы выразить любые слова. Филипп принялся за еду, и лицо его уже не было столь мрачным и печальным, как прежде.

— Мынгеер Путс, — обратился Филипп к лекарю, едва закончив трапезу, — я намерен оставить свой дом в вашем распоряжении и надеюсь, что вам здесь будет уютно. Все необходимые мелочи перед своим отъездом я передам вашей дочери.

— Значит, вы покидаете нас, господин Филипп, и уходите в море? — отозвался старик. — Должно быть, это так приятно — повидать чужие страны, куда лучше, чем сидеть дома. А когда вы отправляетесь?

— Сегодня же вечером я выезжаю в Амстердам, — ответил Филипп, — чтобы договориться насчет корабля. Но перед самым отплытием я, думаю, еще вернусь сюда.

— О, вы вернетесь! Ну конечно… ведь вам нужно присмотреть за своими деньгами и добром. Надо бы пересчитать ваши денежки — мы сохраним их в целости и сохранности. А где же они лежат, господин Вандердекен?

— Об этом я сообщу вашей дочери сегодня до полудня, перед тем как уеду. Обратно ждите меня самое позднее через три недели.

— Отец, — вмешалась Амине, — вы ведь обещали проведать заболевшего ребенка бургомистра. Вам уже пора идти.

— Да, да… сейчас… всему свое время. Но сначала я должен дождаться господина Филиппа — ему ведь нужно столько всего рассказать мне перед дорогой.

Филипп невольно улыбнулся, вспомнив, как неохотно мынгеер Путс когда-то тащился в его дом по первому зову, но это воспоминание быстро сменилось грустной думой, и лицо его вновь омрачилось.

Амине, прекрасно понимавшая, что творится в душах отца и Филиппа, принесла старику шляпу и мягко, но решительно выпроводила его за порог. Мынгеер Путс, вовсю упираясь, но никогда не смея перечить воле дочери, был вынужден подчиниться и уйти.

— Так скоро, Филипп? — спросила Амине, возвращаясь в комнату.

— Да, Амине, мне пора. Но я надеюсь еще раз повидаться с вами перед выходом в море. Если же не случится — вот мои указания. Дайте мне ключи.

Филипп открыл нижний шкаф под буфетом и распахнул дверцы железного сейфа.

— Вот, Амине, мои деньги. Нам нет нужды пересчитывать их, как того хотелось бы вашему отцу. Теперь вы видите, что я не лгал, когда говорил о тысячах гульденов. Сейчас они мне ни к чему — мне еще нужно обучиться морскому делу. Но если в один прекрасный день я вернусь, они помогут мне обзавестись собственным кораблем. Не знаю, какая судьба мне уготована.

— А если вы не вернетесь? — тихо и серьезно спросила Амине.

— Тогда всё это принадлежит вам — и золото, и всё, что есть в этом доме, и сам дом.

— Но ведь у вас есть родственники?

— Лишь один богатый дядя. Он почти не помогал нам в нужде, и детей у него нет. Я ему ничего не должен, да он ни в чем и не нуждается. В целом свете есть лишь одно существо, сумевшее пробудить участие в моем сердце, Амине, — и это вы. Я хочу, чтобы вы видели во мне брата, и сам всегда буду любить вас как дорогую сестру.

Амине промолчала. Филипп отсыпал из открытого мешка немного монет на дорожные расходы, запер сейф и шкаф и протянул ключи девушке. Он хотел сказать ей что-то еще, но в этот момент в дверь негромко постучали, и в комнату вошел отец Сейсен, местный священник.

— Спаси тебя Господь, сын мой. И тебя, дитя мое, — тебя я вижу впервые. Ты, надо полагать, дочь мынгеера Путса?

Амине почтительно наклонила голову.

— Я вижу, Филипп, что комната наконец открыта, да и обо всех здешних событиях мне уже донесли. Мне нужно поговорить с тобой, Филипп, а потому я попрошу эту девицу оставить нас на некоторое время наедине.

Амине послушно вышла. Священник опустился на диван и жестом пригласил Филиппа сесть рядом. Их беседа затянулась и была слишком долгой, чтобы пересказывать ее слово в слово. Сначала отец Сейсен расспрашивал юношу о его тайне, но здесь он не преуспел: Филипп поведал священнику ровно столько же, сколько ранее рассказал Амине, и ни каплей больше. Филипп также подтвердил свое намерение уйти в море и добавил, что в случае его гибели всё имущество — истинных размеров которого он открывать не стал — завещано лекарю и его дочери.

Затем священник заговорил о мынгеере Путсе, желая разузнать, к какому вероисповеданию тот принадлежит, поскольку в церкви его никогда не видели, а в округе и вовсе поговаривали, будто он безбожник. Филипп ответил со всей своей обычной прямотой и мягко намекнул, что дочь лекаря, напротив, всей душой стремится к духовному просвещению. Он горячо попросил священника взять на себя этот труд, к которому сам Филипп чувствовал себя неспособным. Отец Сейсен, прекрасно замечавший, какие чувства Филипп питает к Амине, охотно согласился.

Спустя почти два часа их беседу прервало возвращение мынгеера Путса, который пулей выскочил из комнаты, едва завидев духовное лицо. Филипп позвал Амине и попросил её в качестве личной услуги радушно принимать визиты отца Сейсена. Добрый старик благословил молодых людей и удалился.

— Вы ведь не дали ему денег, господин Филипп? — спросил мынгеер Путс, едва отец Сейсен переступил порог дома.

— Нет, не дал, — ответил Филипп. — Хотя теперь жалею, что не подумал об этом.

— Нет, нет, и хорошо, что не дали! Деньги куда лучше того, что он может вам предложить. Но ему нечего здесь делать, пусть больше не приходит.

— Отчего же, отец? — возразила Амине. — Раз уж господин Филипп этого желает? Это ведь его собственный дом.

— О да, конечно, раз господин Филипп желает… Но вы же помните, что он уезжает.

— Ну и пусть уезжает! Почему из-за этого святой отец не может приходить сюда? Он будет приходить ко мне.

— К тебе, дитя мое?! И что ему от тебя надобно? Ну хорошо, пускай приходит, но я не дам ему ни единого стивера — тогда он сам быстро отвадится.

Филиппу больше не представилось случая поговорить с Амине наедине. Да ему, по правде, и нечего было добавить. Час спустя он простился с ней в присутствии её отца, который ни на шаг не отходил от молодых людей, всё еще втайне надеясь выведать у Филиппа что-нибудь о золоте, оставленном на хранение.

Через два дня Филипп прибыл в Амстердам. Наведя справки, он с горечью узнал, что в ближайшие несколько месяцев ни один корабль не выйдет в Ост-Индию. К тому времени Голландская Ост-Индская компания уже давно укрепила свои позиции, и всякая частная торговля была прекращена. Суда Компании отправлялись в путь лишь в самое благоприятное, как тогда считалось, время года, чтобы благополучно обогнуть Мыс Бурь — как нарекли Мыс Доброй Надежды первые мореплаватели. Одним из кораблей, готовившихся к отплытию со следующим флотом, был трехмачтовый «Тер Шиллинг», ныне стоявший в гавани со снятыми снастями.

Филипп разыскал капитана и прямо заявил о своем желании плыть с ним, чтобы обучиться морскому делу. Капитан остался весьма доволен его внешним видом и манерами. Поскольку Филипп не только согласился служить без жалованья, но и вызвался сам заплатить за свое обучение на борту, ему пообещали место второго помощника с правом столоваться в капитанской каюте и заверили, что известят, как только судно будет готово к выходу в море. Сделав всё, что требовал его сыновний обет, Филипп немедленно отправился обратно в Тернёзен и вскоре вновь оказался рядом с Амине.

Прошло два месяца. Мынгеер Путс всё так же усердно трудился на лекарском поприще и редко бывал дома, оставляя молодых людей наедине друг с другом целыми днями. Любовь Филиппа к Амине была столь же глубокой, как и её чувство к нему. Это была уже не просто влюбленность — это была беззаветная преданность с обеих сторон, крепнущая день ото дня. Да и кто мог быть пленительнее и желаннее, чем гордая, но бесконечно нежная Амине? Время от времени чело Филиппа омрачалось, стоило ему вспомнить о той грозной и мрачной доле, что ждала его впереди; но одна лишь улыбка Амине мгновенно разгоняла эту тьму, и, глядя в её глаза, он забывал обо всём на свете. Амине не скрывала своей привязанности: она сквозила в каждом её слове, взгляде и жесте. Когда Филипп брал её за руку, обнимал за талию или прижимался губами к её коралловым устам, в её поведении не было и тени притворного кокетства. Она была слишком благородна и доверчива для этого; она знала, что всё её счастье заключено в его любви, и жила лишь минутами его присутствия.