Корабль-призрак

После пары неудачных экспедиций было снаряжено новое вооруженное судно, которое передали под начало Фрэнсиса Дрейка. Этот отважный и удачливый мореплаватель добился большего, чем надеялись самые отчаянные оптимисты. В мае 1580 года, после плавания, длившегося почти три года, он вернулся в Англию, привезя с собой несметные богатства и заключив выгоднейшие соглашения с правителем Молуккских островов.

Его успех в 1600 году закрепили Кавендиш и другие мореплаватели. К тому времени английская Ост-Индская компания уже получила свою первую правительственную хартию и к моменту описываемых событий с переменным успехом вела торговлю уже более полувека.

В те времена, когда голландцы еще оставались вассалами испанской короны, они имели обыкновение закупать восточные товары в Лиссабоне, а затем перепродавать их по всей Европе. Но когда они разругались с Филиппом, их перестали допускать к розничной торговле испанскими колониальными товарами. В результате, отстаивая и с боем вырывая свою независимость, голландцы параллельно снарядили собственные экспедиции в Индию. Они увенчались успехом, и в 1602 году правительство объединило различных искателей наживы в единую компанию, созданную по тем же принципам и правилам, что и английская.

Таким образом, к моменту нашего повествования англичане и голландцы вели торговлю в индийских морях уже более пятидесяти лет. Португальцы же растеряли почти все свое былое могущество из-за союзов, которые их соперники заключили с восточными владыками, изрядно настрадавшимися от португальской жестокости и алчности.

Каковы бы ни были обязательства голландцев перед англичанами за помощь, полученную во время борьбы за независимость, их благодарность, судя по всему, не простиралась дальше мыса Доброй Надежды. По ту его сторону португальцы, англичане и голландцы без лишних церемоний топили и захватывали корабли друг друга, и там не существовало иного закона, кроме закона грубой силы. Метрополиям время от времени приходилось вмешиваться, но до поры до времени это приводило лишь к бумажным войнам, поскольку было очевидно, что хороши абсолютно все стороны.

В 1653 году Кромвель возглавил Англию в качестве Лорда-протектора. Годом позже, тщетно потребовав от голландцев удовлетворения за убийство своего посла-цареубийцы, произошедшее в тот год, а также компенсации за жестокую расправу над англичанами на острове Амбон около тридцати лет назад, он объявил Голландии войну. Чтобы доказать, что он не шутит, Кромвель захватил более двухсот голландских судов, и голландцы (крайне неохотно) начали готовиться к отпору. Блейк и Ван Тромп сошлись в море, и их морские сражения отличались крайним упорством. В «Истории Англии» победу неизменно приписывают англичанам, а в трудах голландских историков — голландцам. Судя по всем свидетельствам, эти схватки были настолько ожесточенными, что в каждом случае обе стороны оказывались изрядно побиты. Тем не менее в 1654 году был подписан мирный договор. Голландец обязался «снимать шляпу» всякий раз, когда встретит английский корабль в открытом море — сугубо акт вежливости, против которого мынгеер ничего не имел, поскольку это не стоило ему ни единого стивера.

И вот теперь, подробно изложив положение дел к моменту отплытия Филиппа, мы возвращаемся к нашей истории.

Едва переступив порог родного дома, Филипп поспешил прочь, словно пытался убежать от собственных мучительных мыслей. Через два дня он прибыл в Амстердам. Первым делом он раздобыл маленькую, но прочную стальную цепочку, чтобы заменить ею шелковую ленту, на которой реликвия до сих пор висела у него на шее. Сделав это, он поспешил погрузить свои пожитки на борт «Тер Шиллинга».

Филипп не забыл взять с собой и те деньги, которые обещал выплатить капитану за право считаться на борту скорее учеником, нежели простым матросом. Кроме того, он запасся некоторой суммой на личные расходы. Было уже поздно, когда он поднялся на борт «Тер Шиллинга», стоявшего на одном якоре в окружении других кораблей, составлявших Ост-Индский флот. Капитан по фамилии Клоотс принял его весьма радушно, показал ему койку, после чего сразу спустился в трюм, чтобы разобраться с укладкой груза, оставив Филиппа на палубе наедине с его невеселыми раздумьями.

«Значит, вот оно, — думал Филипп, опершись о гакаборт и глядя вперед, — вот оно, судно, на котором мне предстоит совершить первую попытку. Первую и… быть может, последнюю. Как мало те, с кем я собираюсь плыть, догадываются об истинной цели моего путешествия! Как разительно мои намерения отличаются от стремлений остальных! Ищу ли я богатства? Нет! Жажду ли удовлетворить любопытство или дать волю бродяжьему духу? Нет! Я ищу встречи с мертвецом. Но смогу ли я встретить покойника без опасности для самого себя и для тех, кто плывет со мной? Едва ли, ведь воссоединиться с ним можно только в смерти. Если бы они прознали о моих желаниях и помыслах, разве позволили бы они мне оставаться на борту хоть час? Суеверные, как принято считать, моряки нашли бы в моей миссии отличное оправдание не только для своих страхов, но и для того, чтобы избавиться от попутчика с таким жутким поручением. Жуткое дело, что и говорить! Но как его исполнить? Одно лишь Небо при моем упорстве способно разрешить эту загадку».

Мысли Филиппа снова вернулись к его Амине. Скрестив руки на груди, погруженный в глубокое созерцание, он поднял глаза к небесам и, казалось, провожал взглядом бегущие по небу рваные тучи.

— Не лучше ли вам спуститься вниз? — раздался мягкий голос, заставивший Филиппа очнуться от забытья.

Это был первый помощник капитана по фамилии Хиллебрант — коренастый, крепко сбитый человек лет тридцати. Его льняные волосы длинными прядями падали на плечи, лицо было светлым, а глаза — мягкого голубого цвета. Хотя в его облике было мало матросского, мало кто знал и исполнял свои обязанности лучше него.

— Благодарю вас, — ответил Филипп. — Я и вправду позабыл обо всем на свете и о том, где нахожусь; мысли мои были далеко отсюда. Доброй ночи и большое спасибо.

«Тер Шиллинг», как и большинство судов той эпохи, по своей конструкции и оснастке разительно отличался от нынешних кораблей. Это было трехмачтовое судно водоизмещением около четырехсот тонн. Днище его было почти плоским, а борта по мере подъема над водой сильно сходились внутрь, так что верхняя палуба была едва ли вполовину шире трюма.

Поскольку все суда, зафрахтованные Компанией, были военными, её главная палуба оставалась свободной от грузов; на каждом борту стояло по шесть девятифунтовых орудий, а пушечные порты были небольшими и овальными. Все палубы имели сильный погиб — то есть круто изгибались вверх к носу и корме. На баке от самых эзельгофтов тянулась еще одна небольшая палуба, именовавшаяся фор-брам-баком. Квартердек оканчивался ютом, высоко возвышавшимся над водой. Бушприт стоял под очень крутым углом и казался чуть ли не четвертой мачтой, тем более что корабль нес квадратный блинд и бом-блинд. На фальшбортах квартердека и юта в гнездах были закреплены орудия ближнего боя, давно вышедшие из употребления, но известные тогда под названиями когорн и патераро; они вращались на вертлюгах и наводились с помощью железной рукояти, прикрепленной к казенной части. Парус позади бизань-мачты (соответствующий нынешнему драйверу или бизани) крепился на латинском рее. После такого описания вряд ли стоит добавлять, что опасности долгого плавания немало увеличивались из-за столь специфической конструкции судна: перегруженное сверху и имевшее слишком высокую надводную часть, оно прекрасно шло при попутном ветре, но совершенно не могло удерживать курс при боковом ветре, и у него оставалось мало шансов, если его прижимало к подветренному берегу.

Экипаж «Тер Шиллинга» состоял из капитана, двух помощников, двух лоцманов и сорока пяти матросов. Суперкарго (судовой приказчик) еще не прибыл на борт. Каюта под ютом предназначалась для суперкарго, а каюта на главной палубе — для капитана и помощников, которые и составляли всю кают-компанию.

Когда Филипп проснулся на следующее утро, он обнаружил, что марсели уже подняты, а якорный канат натянут «панер» — корабль стоял прямо над якорем. Некоторые другие суда флотилии уже снялись с якоря и выходили из гавани. Погода стояла прекрасная, море было спокойным, а суета и новизна обстановки приятно оживляли его дух. Капитан, мынгеер Клоотс, стоял на юте с маленькой подзорной трубой из папье-маше у глаза, с тревогой вглядываясь в сторону города. Мынгеер Клоотс по своему обыкновению держал во рту трубку, и дым, который он выпускал, на время заволакивал линзы его подзорной трубы.

Филипп поднялся по трапу на ют и поприветствовал его.

Мынгеер Клоотс был человеком весьма неавиационных габаритов, и количество одежды, которую он носил, немало добавляло ему видимого объема. Из верхней одежды на нем были: шапка из грубого лисьего меха, из-под которой виднелся край красного шерстяного колпака; жилет из красного плюша с огромными металлическими пуговицами; куртка из зеленого сукна, поверх которой была надета еще одна, большего размера, из грубого синего сукна, доходившая лишь до пояса, вроде спенсера. Ниже шли черные плюшевые бриджи, светло-голубые шерстяные чулки, туфли и широкие серебряные пряжки. Вокруг талии широким ремнем был подпоясан холщовый фартук, спускавшийся густыми складками почти до колен. За ремнем в ножнах из акулией кожи торчал большой нож с широким лезвием. Таков был наряд мынгеера Клоотса, капитана «Тер Шиллинга».

Капитан Клоотс был столь же высок, сколь и тучен. Лицо его имело овальную форму, а черты казались совсем мелкими по сравнению с его внушительным телосложением. Седеющие волосы трепал ветерок, а нос, хоть и совершенно прямой, на самом кончике горел огненно-красным цветом — от частого прикладывания к бутылке со шнапсом и от жара короткой трубки. Эта трубка почти никогда не покидала его губ, разве что когда нужно было отдать приказ или набить её заново.

— Доброе утро, сын мой, — проговорил капитан, на мгновение вынув трубку изо рта. — Нас задерживает суперкарго, который, похоже, не слишком-то торопится на борт. Шлюпка ждет его у берега уже целый час, и мы отойдем последними из всей флотилии. Хотел бы я, чтобы Компания позволяла нам ходить в море без этих господ — по мне, они только мешают делу. Но на берегу мыслят иначе.

— А в чем заключаются их обязанности на борту? — спросил Филипп.

— Их дело — следить за грузом и торговлей, и если бы они этим и ограничивались, всё было бы не так плохо. Но они лезут решительно во всё и ко всем, заботясь в основном о собственном комфорте. На борту они ведут себя как короли, зная, что мы не посмеем их обидеть: одно их слово — и кораблю откажут в следующем фрахте. Компания требует принимать их со всеми почестями. По их прибытии мы салютуем пятью пушечными выстрелами.

— А вы что-нибудь знаете о том, кого мы ждем?

— Ничего, кроме слухов. Один мой собрат-капитан, который с ним плавал, рассказывал, будто этот человек до смерти боится морских опасностей и непомерно раздут от собственного величия.

— Хотел бы я, чтобы он поскорее явился, — заметил Филипп. — Мне очень хочется поскорее выйти в море.

— Должно быть, у тебя бродяжья душа, сын мой. Я слышал, ты оставил уютный дом, да еще и красавицу-жену в придачу.

— Мне не терпится повидать мир, — ответил Филипп. — И я должен научиться управлять кораблем, прежде чем куплю собственный и попытаюсь нажить то богатство, к которому стремлюсь. («Ах, как же это бесконечно далеко от моих истинных желаний!» — с горечью подумал Филипп, давая такой ответ).

— Океан помогает нажить богатства, но он же их и поглощает, — философски заметил капитан. — Если бы я мог превратить этот славный корабль в хороший дом, да с кучей гульденов, чтобы в доме было тепло, ты бы не увидел меня на этом юте. Я огибал мыс Доброй Надежды дважды, и для любого человека этого более чем достаточно. В третий раз удача может и изменить.

— Неужели там так опасно? — поинтересовался Филипп.

— Ровно настолько, насколько опасными могут быть приливы и течения, скалы и мели, жестокие штормы и тяжелые волны, — не больше! Даже когда бросаешь якорь в бухте по эту сторону мыса, стоишь на нем в страхе и трепете: тебя может сорвать с якоря и унести в открытое море или выбросить на берег к дикарям до того, как люди успеют натянуть штаны. Зато когда благополучно огибаешь мыс и оказываешься по ту сторону, вода словно пляшет и радуется в лучах солнца. Там можно идти неделями под безоблачным небом при попутном ветре, ни разу не тронув ни галса, ни шкота и не вынимая трубки изо рта.

— В какой же порт мы направимся, мынгеер?

— Об этом я пока мало что могу сказать. Первым местом сбора для всей флотилии, скорее всего, станет Гамбун в Персидском заливе. Там мы разделимся: одни корабли пойдут прямиком к Бандаму на острове Ява, другие получат приказ торговать в проливах — выменивать камфору, смолу, бензойную настойку и воск. У местных также есть золото и слоновые бивни для обмена с нами. Если нас пошлют туда, вам следует держать ухо востро с туземцами, мынгеер Вандердекен. Они свирепы и вероломны, а их изогнутые кинжалы — крисы, как они их называют, — остры как бритва и смазаны смертельным ядом. Мне доводилось вести жаркие бои в тех проливах и с португальцами, и с англичанами.

— Но ведь сейчас мы все в мире.

— Оно верно, сын мой. Да только огибая мыс, не стоит слишком полагаться на бумаги, подписанные дома. Англичане сильно теснят нас и наступают на пятки, куда бы мы ни пошли. Их нужно сдерживать, и я подозреваю, что наша флотилия столь велика и хорошо вооружена именно в ожидании скорых военных столкновений.

— И как долго, по вашим расчетам, продлится наше плавание?

— Тут уж как повезет. Я бы сказал, года два. Ну а если факторы (торговые агенты) на берегу не задержит нас для какой-нибудь военной службы, — чего я, честно говоря, вполне ожидаю, — то, может, и того меньше.

«Два года, — подумал Филипп, — два года вдали от Амине!» Он тяжело вздохнул, чувствуя всем сердцем, что эта разлука может оказаться вечной.

— Ну полно, сын мой, два года — не такой уж большой срок, — добродушно заметил мынгеер Клоотс, заметив набежавшую на чело юноши тень. — Мне как-то раз довелось отсутствовать целых пять лет, и та поездка вышла крайне неудачной: я не привез домой ничего, даже собственного корабля. Нас отправили в Читтагонг, что на восточном берегу великого Бенгальского залива, и мы три месяца простояли в реке. Местные вожди решили задержать меня силой; они отказывались обменивать мой товар и не позволяли мне уйти на другой рынок. Наш порох к тому времени уже выгрузили на берег, так что сопротивляться я не мог. В итоге корабельные черви насквозь проточили днище моего судна, и оно затонуло прямо на якоре. Эти проныры прекрасно знали, что так и будет, — они ждали этого, чтобы забрать весь груз за бесценок. Домой нас доставило уже другое судно. Если бы не то предательство, мне бы сейчас не пришлось снова выходить в море. Да и прибыли теперь крошечные — Компания строго-настрого запретила любую частную торговлю. О, однако вот и он, наконец-то! На флагштоке шлюпки подняли вымпел. Смотрите, они отчалили. Мынгеер Хиллебрант, проследите, чтобы канониры были наготове с пальными фитилями — встретим суперкарго салютом.

— А какие обязанности вы доверите мне? — спросил Филипп. — Чем я могу быть полезен?

— Пока от тебя мало толку, разве что в жестокий шторм, когда на счету каждая пара рук. Какое-то время тебе придется просто смотреть и учиться. Но ты можешь делать чистовую копию судового журнала для отчетности перед Компанией и помогать мне в разных мелочах, как только у тебя пройдет та неприятная дурнота, которая всегда настигает новичков в их первом плавании. В качестве средства от неё я бы посоветовал тебе потуже обвязать платок вокруг тела, чтобы сжать желудок, и почаще прикладываться к моей бутылке со шнапсом — она всегда к твоим услугам. Но довольно, пора встречать фактора нашей всемогущей Компании. Мынгеер Хиллебрант, пусть палят из пушек!

Грянули выстрелы. Едва рассеялся густой пороховой дым, шлюпка с длинным вымпелом, шлейфом тянувшимся по воде, подошла к борту. Филипп с любопытством ждал появления суперкарго, однако тот не спешил подниматься на палубу, пока наверх не перетащили несколько сундуков с инициалами и гербом Компании. Наконец предстал и сам суперкарго.

Историческая справка: В XVII—XVIII веках суперкарго (от исп. sobrecargo) обладал на борту торгового судна абсолютной властью над всеми коммерческими операциями. Капитан отвечал исключительно за навигацию и управление кораблем, в то время как финансовая судьба экспедиции целиком находилась в руках этого сухопутного чиновника, что нередко приводило к острым конфликтам на борту.

Это был маленький, худощавый, сморщенный человечек. На голове у него красовалась треуголка, обшитая широким золотым галуном, из-под которой ниспадал пышный аллонж (огромный парик с длинными локонами), закрывавший его плечи. Кафтан из малинового бархата имел широкие полы; жилет из белого шелка был расшит разноцветными цветами и доходил почти до колен. Ниже шли черные атласные бриджи, а ноги были обтянуты белоснежными шелковыми чулками. Добавьте к этому золотые пряжки на коленях и на туфлях, кружевные манжеты на запястьях и трость с серебряным набалдашником в руке — и перед читателем предстанет весь облик мынгеера Якоба Янза фон Строма, суперкарго Дочтенной Компании, назначенного на славный корабль «Тер Шиллинг».

Когда он огляделся вокруг, окруженный на почтительном расстоянии капитаном, офицерами и матросами корабля, стоявших с непокрытыми головами, это зрелище могло бы напомнить известную басню о «Обезьяне, повидавшей мир» в окружении своего племени. Впрочем, у моряков не возникло ни малейшего желания смеяться, даже над его необъятным париком: в ту эпоху к дорогому платью относились с глубоким почтением. И хотя в мынгеере фон Строме невозможно было признать моряка, все знали, что он — суперкарго Компании и птица высокого полета. Поэтому ему оказали всё почтение, причитающееся столь важной особе.

Мынгеер фон Стром, однако, судя по всему, не слишком горел желанием оставаться на палубе. Он попросил проводить его в каюту и последовал за капитаном на корму, осторожно пробираясь между бухтами канатов, которыми был загроможден его путь. Дверь открылась, и суперкарго скрылся за ней. Тем временем судно снялось с якоря, матросы отошли от брашпиля, паруса были подрезаны, и люди как раз закрепляли якорь на борту, когда колокольчик ютовой каюты (отведенной суперкарго) неистово зазвонил.

— Что там еще такое? — спросил мынгеер Клоотс, находившийся на баке, и вынул трубку изо рта. — Мынгеер Вандердекен, не посмотрите ли вы, в чем дело?

Филипп отправился на корму под несмолкаемый трезвон колокольчика. Отперев дверь каюты, он обнаружил суперкарго, который взобрался на стол и дергал за висевший прямо по центру шнур, причем на его лице отражался крайний ужас. Парик с него слетел, и голый череп придавал ему на редкость нелепый вид.

— Что случилось, сударь? — поинтересовался Филипп.

— Что случилось?! — пролепетал мынгеер фон Стром. — Зовите солдат с ружьями! Живее, сударь! Меня что, убьют, разорвут на куски и сожрут? Ради всего святого, сударь, не глазейте, а сделайте же что-нибудь — глядите, оно ползет к столу! О боже! О боже! — продолжал суперкарго, явно перепуганный до смерти.

Филипп, чьи глаза до этого были прикованы к мынгееру фон Строму, перевел взгляд в указанном направлении и, к огромному своему изумлению, увидел на полу маленького медведя. Тот вовсю забавлялся пышным париком суперкарго: держал его в лапах, подбрасывал, а время от времени и вовсе зарывался в него мордой. Неожиданное появление зверя поначалу ошеломило Филиппа, но, поразмыслив секунду, он сообразил, что животное, должно быть, безобидно, иначе его ни за что не оставили бы бегать по кораблю на свободе.

Тем не менее у Филиппа не было ни малейшего желания приближаться к медведю, чей нрав ему был неизвестен, но появление мынгеера Клоотса разрешило эту трудность.

— В чем дело, мынгеер? — спросил капитан. — А! Вижу. Это Йоханнес, — продолжал капитан, approaching к медведю и награждая его пинком, одновременно подбирая парик суперкарго. — Пошел вон из каюты, Йоханнес! Вон, сударь! — кричал мынгеер Клоотс, пиная медведя под зад, пока зверь не выскочил за дверь. — Мынгеер фон Стром, мне очень жаль… вот ваш парик. Закройте дверь, мынгеер Вандердекен, а то тварь может вернуться, она ведь меня очень любит.

Когда дверь между мынгеером фон Стромом и предметом его ужаса закрылась, человечек сполз со стола на стоявший рядом стул с высокой спинкой, расправил примятые локоны своего парика и водрузил его обратно на голову. Затем он расправил манжеты, принял вид судейской важности, стукнул тростью о палубу и только тогда заговорил.

— Мынгеер Клоотс, как следует понимать это неуважение к суперкарго всемогущей Компании?

— Боже на небесах! Никакого неуважения, мынгеер. Это животное — медведь, как вы видите; он очень ручной, даже с незнакомцами. Он принадлежит мне. Он у меня с трехмесячного возраста. Это чистая случайность. Помощник, мынгеер Хиллебрант, запер его в каюте, чтобы тот не путался под ногами во время работы, и совершенно позабыл, что он здесь. Мне очень жаль, мынгеер фон Стром; но он больше сюда не придет, если только вы сами не пожелаете с ним поиграть.

— Поиграть с ним! Я! Суперкарго Компании, играть с медведем! Мынгеер Клоотс, животное должно быть немедленно выброшено за борт.

— Ну нет, нет; я не могу выбросить за борт животное, к которому питаю большую привязанность, мынгеер фон Стром; но он вас не побеспокоит.

— В таком случае, капитан Клоотс, вам придется иметь дело с Компанией, перед которой я изложу это происшествие. Ваш фрахт будет аннулирован, а плата за провоз — конфискована.

Клоотс, как и большинство голландцев, был довольно упрям, и это повелительное поведение со стороны суперкарго вызвало у него раздражение.

— В чартере нет ничего, что запрещало бы мне держать на борту животное, — ответил Клоотс.

— По правилам Компании, — отозвался фон Стром, с важным видом откидываясь на спинку стула и скрестив свои худые ноги, — от вас требуется принимать на борт редких и диковинных зверей, присылаемых домой губернаторами и факторами для преподнесения коронованным особам, — таких как львы, тигры, слоны и прочие порождения Востока; но ни в коем случае командирам зафрахтованных судов не разрешается брать на борт ради собственной выгоды животных любого рода, что должно расцениваться как преступление частной торговли.

— Мой медведь не для продажи, мынгеер фон Стром.

— Он должен быть немедленно удален с корабля, мынгеер Клоотс; я приказываю вам отослать его, — вы отказываетесь на свой страх и риск.

— Тогда мы снова отдадим якорь, мынгеер фон Стром, и отправим посыльного на берег в штаб-квартиру, чтобы решить этот вопрос. Если Компания потребует высадить тварь на берег, пусть будет так; но учтите, мынгеер фон Стром, мы лишимся защиты флота и нам придется плыть в одиночку. Мне отдавать якорь, мынгеер?

Это замечание поубавило упорства суперкарго; у него не было никакого желания плыть в одиночку, и страх перед подобным исходом оказался сильнее страха перед медведем.

— Мынгеер Клоотс, я не буду слишком суров; если животное посадят на цепь, чтобы оно не приближалось ко мне, я соглашусь оставить его на борту.

— Я буду держать его как можно дальше от вас; но что касается того, чтобы заковать бедное животное на цепь, оно будет выть день и ночь, и вы лишитесь сна, мынгеер фон Стром, — ответил Клоотс.

Суперкарго, видя, что капитан непреклонен, а его собственные угрозы пропущены мимо ушей, сделал единственное, что оставалось человеку в его безвыходном положении. Мысленно поклявшись отомстить, он с выражением снисходительности на лице заметил:

— На этих условиях, мынгеер Клоотс, ваше животное может оставаться на борту.

Мынгеер Клоотс и Филипп вышли из каюты. Капитан, находившийся не в лучшем расположении духа, на ходу проворчал:

— Если уж Компания присылает на борт своих обезьян, то я вполне имею право держать своего медведя.

Довольный собственной шуткой, мынгеер Клоотс тут же вернул себе доброе расположение духа.

Историческая справка: В оригинальном тексте Марриэт иронично описывает начало Восьмидесятилетней войны (1568—1648 гг.) между Нидерландами и Испанией. Автор с характерным британским юмором высвечивает мрачные реалии эпохи религиозных войн и зарождение могущества Голландской колониальной империи.