Корабль-призрак

— Да кто нас увидит? Разве что за ним самим кто-нибудь пошлет. Я говорю: чем позже, тем лучше.

— Сколько нам туда добираться? И получаса не займет, если идти пешком. Давайте двинем отсюда через полчаса, как раз при луне будем считать гульдены.

— И то верно. А пока я вставлю новый кремень в замок и заряжу карабин. Я могу работать и в темноте.

— Тебе не привыкать, Ян.

— Это точно. И я хочу, чтобы эта пуля прошла прямо сквозь голову старого мошенника.

— Ну, уж лучше ты убей его, чем я, — заметил один из подельников. — Ведь он спас мне жизнь в Мидделбурге, когда все уже были уверены, что я помру.

Узнав о готовящемся жестоком нападении на дом доктора Путса и его прекрасную дочь Амелию, Филипп оказывается перед лицом новой опасности. Он понимает, что промедление грозит гибелью людям, которые стали ему небезразличны.

Филипп не стал слушать дальше; он пополз за кустами, пока не добрался до рощи, и, пройдя сквозь деревья, двинулся в обход, чтобы эти негодяи его не заметили. Он прекрасно знал, что это были уволенные со службы солдаты, которые во множестве наводнили тогда страну. Все его мысли теперь были заняты тем, как спасти старого лекаря и его дочь от грозившей им опасности; на время он позабыл и об отце, и об волнующих откровениях этого дня. Хотя Филипп, покидая хижину, шел не разбирая дороги, он отлично знал эти места. И теперь, когда пришло время действовать, он сразу сориентировался, в какой стороне находится одинокий дом господина Путса, и со всей скоростью устремился туда. Меннее чем за двадцать минут он, запыхавшись, добежал до места.

Как обычно, вокруг царила тишина, а дверь была заперта. Филипп постучал, но ответа не последовало. Он стучал снова и снова, начиная терять терпение. Должно быть, господина Путса куда-то вызвали, и его не было дома; тогда Филипп закричал, надеясь, что его услышат внутри:

— Девушка! Если вашего отца нет, как я и предполагаю, выслушайте то, что я скажу. Я — Филипп Вандердекен. Только что я подслушал четверых подлецов, которые задумали убить вашего отца и забрать его золото. Через час или меньше они будут здесь, и я поспешил сюда, дабы предупредить и, если позволите, защитить вас. Клянусь реликвией, которую вы передали мне сегодня утром, что всё сказанное мною — правда!

Филипп немного подождал, но ответа не получил.

— Девушка, — возобновил он, — ответьте мне, если вам дорого то, что для вас самой куда ценнее, чем золото вашего отца для него. Откройте верхнее окно и выслушайте меня. В этом нет никакого риска; и даже если бы не было темно, я ведь уже видел вас прежде.

Вскоре после этого второго воззвания засов на верхнем окне отодвинулся, и Филипп смог различить в темноте хрупкий силуэт прекрасной дочери господина Путса.

— Чего вам угодно, молодой сударь, в столь неурочный час? И что это за весть, которую вы принесли? Я лишь смутно расслышала ваши слова, когда вы только что говорили у двери.

Филипп подробно пересказал всё, что ему довелось подслушать, и в заключение взмолился впустить его, чтобы он мог встать на её защиту.

— Подумайте, прекрасная дева, о том, что я вам поведал. Вас уже продали одному из этих отверженных, чье имя, как мне послышалось, Батенс. Знаю, золото вам безразлично, но подумайте о себе самой! Позвольте мне войти в дом и ни на миг не допускайте мысли, будто мой рассказ — выдумка. Клянусь вам душой моей бедной дорогой матери, которая, верю, упокоилась ныне на небесах, что каждое мое слово — правда.

— Вы сказали — Батенс, сударь?

— Если я не ослышался, имя было именно таким. Он говорил, что когда-то любил вас.

— Это имя мне знакомо… Я не знаю, как поступить и что сказать. Моего отца вызвали на роды, и он может отсутствовать еще много часов. И все же, как я могу открыть вам дверь ночью? Его нет дома, я совсем одна… Я не должна, не могу… И в то же время я верю вам. Вы ведь не могли поступить так подло и выдумать эту историю.

— Нет, клянусь моими надеждами на грядущее блаженство, я не мог бы так поступить, девушка! Вы не должны шутить со своей жизнью и честью, впустите же меня.

— Но даже если я впущу вас, что вы сможете сделать против такого множества? Их четверо против одного — они быстро одолеют вас, и оборвется еще одна жизнь.

— Только не в том случае, если у вас есть оружие. А я не думаю, что ваш отец оставил бы дом без него. Я не боюсь их, вы ведь знаете, что я человек решительный.

— Да, я знаю это… И теперь вы готовы рискнуть жизнью ради тех, на кого сами же нападали? Я благодарю вас, искренне благодарю, сударь, но не смею открыть дверь.

— Что ж, девушка, если вы не впустите меня, я останусь прямо здесь. Без оружия, едва ли способный совладать с четырьмя вооруженными негодяями, но я останусь тут и докажу свою верность той, кого готов защищать вопреки любым обстоятельствам, — да, прямо у этого порога!

— Тогда я стану вашей убийцей! Но этому не бывать. О сударь, поклянитесь, поклянитесь всем, что есть святого и чистого, что вы не обманываете меня!

— Клянусь вами самими, девушка, а для меня нет ничего более священного!

Окно закрылось, и вскоре наверху показался огонек. Еще через минуту-другую прекрасная дочь господина Путса отперла Филиппу дверь. Она стояла с со свечой в правой руке; краска на её щеках то вспыхивала румянцем, то сменялась смертельной бледностью. Её левая рука была опущена, и в ней она держала наполовину скрытый пистолет. Филипп заметил эту предосторожность с её стороны, но не подал виду: он хотел успокоить её.

— Девушка! — произнес он, не спеша переступать порог. — Если у вас всё еще есть сомнения, если вы думаете, что поступили опрометчиво, впустив меня, у вас еще есть время закрыть передо мной дверь. Но ради вашего же блага заклинаю: не делайте этого. Прежде чем взойдет луна, грабители будут здесь. Я защищу вас ценой собственной жизни, если вы только доверитесь мне. Да и кто вообще способен причинить вред такой, как вы?

В этот миг, застыв в нерешительности и смятении из-за двусмысленности своего положения, но ничуть не растеряв мужества, которое требовалось проявить, она являла собой зрелище, поистине достойное восхищения и долгих взоров. Черты её лица, очерченные резкой игрой света и тени от свечи, которую временами почти задувал ветер, соразмерность её фигуры, а также изящество и необычность её наряда искренне изумили Филиппа. Её голова не была покрыта, и длинные волосы ниспадали косами за плечи. Ростом она была чуть ниже среднего, но сложена безупречно. Одета она была просто, но со вкусом, и совсем не так, как обычно одевались молодые женщины в этих краях. Не только черты лица, но и само платье сразу подсказали бы путешественнику, что в её жилах течет арабская кровь — что и было правдой.

Она пристально посмотрела Филиппу в лицо, словно пытаясь проникнуть в его самые сокровенные мысли, но открытость его манер и искреннее, мужественное выражение лица успокоили её. После минутного колебания она ответила:

— Войдите, сударь. Я чувствую, что могу вам доверять.

Филипп вошел. После этого дверь была закрыта и надежно заперта.

— Нам нельзя терять ни минуты, девушка, — произнес Филипп. — Но скажите мне ваше имя, дабы я мог обращаться к вам как подобает.

— Меня зовут Амине, — ответила она, слегка отступая назад.

— Благодарю за это скромное доверие. Но медлить мне нельзя. Какое оружие есть в доме и есть ли порох с пулями?

— И то и другое. О, как бы мне хотелось, чтобы отец вернулся домой!

— И я, — отозвался Филипп, — от всего сердца желаю, чтобы он вернулся до прихода этих убийц. Но только, уповаю, не в самый разгар нападения: ведь у них есть карабин, заряженный специально для его головы. И если они захватят его в плен, то не пощадят его жизни, разве что в качестве выкупа им отдадут его золото и вас. Но оружие, девушка, где оно?

— Ступайте за мной, — ответила Амине, ведя Филиппа в одну из внутренних комнат на верхнем этаже. Это было святая святых её отца; вдоль стен здесь тянулись полки, уставленные флаконами и коробками с лекарствами. В одном углу стоял железный сундук, а над каминной полкой висела пара карабинов и три пистолета.

— Все они заряжены, — заметила Амине, указывая на них и выкладывая на стол тот пистолет, что держала в руке сама.

Филипп снял оружие и проверил порох на полках. Затем он взял со стола пистолет, который положила Амине, и откинул пороховую полку. Он был подготовлен столь же безупречно. Филипп закрыл полку и с улыбкой заметил…

— Значит, это предназначалось мне, Амине?

— Нет, не вам, а предателю, если бы таковой проник в дом.

— Теперь, девушка, — заметил Филипп, — я займу место у того окна, которое вы открывали, но в комнате нужно погасить свет. Вы можете остаться здесь и запереть дверь на ключ ради вашей безопасности.

— Вы совсем меня не знаете, — ответила Амине. — По крайней мере, в этом отношении я не труслива. Я должна оставаться рядом с вами и перезаряжать оружие — в этом деле я хорошо наловчилась.

— Нет, нет, — возразил Филипп, — вас могут ранить.

— Могут. Но неужели вы думаете, что я стану праздно сидеть здесь, пока вы рискуете своей жизнью ради меня? Я знаю свой долг, сударь, и исполню его.

— Вы не должны рисковать собой, Амине, — настаивал Филипп. — Моя рука дрогнет, если я буду знать, что вы в опасности. Но мне пора перенести оружие в другую комнату, время пришло.

С помощью Амине Филипп перенес карабины и пистолеты в соседнюю комнату; после чего Амине оставила Филиппа, унеся с собой свечу. Как только он остался один, Филипп открыл окно и выглянул наружу — никого не было видно. Он прислушался, но кругом царило безмолвие. Луна как раз поднималась над далеким холмом, но её свет приглушали перистые облака. Филипп наблюдал несколько минут, пока наконец не услышал внизу шепот. Выглянув, он сумел различить в темноте четверых ожидавшихся налетчиков, стоявших у самой двери. Он тихо отошел от окна и вернулся в соседнюю комнату к Амине, которую застал за спешным приготовлением зарядов.

— Амине, они у двери, советуются. Вы можете взглянуть на них без особого риска. Я даже благодарен им, ведь теперь вы убедитесь, что я сказал правду.

Амине, ничего не ответив, прошла в переднюю комнату и посмотрела в окно. Она вернулась и, коснувшись руки Филиппа, произнесла:

— Простите меня за мои сомнения. Теперь я боюсь лишь одного: как бы мой отец не вернулся слишком рано и они не схватили его.

Филипп снова покинул комнату, чтобы продолжить наблюдение. Грабители, похоже, еще не решили, как действовать — прочность двери сводила на нет их усилия, и они попытались прибегнуть к хитрости. Они постучали, а не получив ответа, принялись стучать всё громче и громче. Не добившись успеха, они снова начали совещаться, после чего дуло карабина приставили к замочной скважине и выстрелили. Замок двери разнесло в щепки, но железные засовы, перекрывавшие её изнутри сверху и снизу, по-прежнему надежно удерживали её.

Хотя Филипп имел полное право выстрелить в грабителей еще тогда, когда впервые увидел их совещавшимися у порога, благородное сердце удерживает человека от лишения жизни без крайней необходимости. Это чувство заставило его повременить с выстрелом до тех пор, пока враждебные действия не начались открыто. Теперь же он навел один из карабинов на голову грабителя, стоявшего ближе всех к двери и деловито осматривавшего последствия выстрела в замок. Прицел был точен, и мужчина рухнул замертво, в то время как остальные в испуге отпрянули от столь неожиданного отпора. Однако через секунду-другую в Филиппа, который всё еще продолжал высовываться из окна, выстрелили из пистолета, к счастью — мимо. И в тот же миг он почувствовал, как кто-то оттащил его назад, укрывая от их огня. Это была Амине, которая незаметно для Филиппа стояла рядом с ним.

— Вы не должны так подставляться, Филипп, — тихо проговорила она.

«Она назвала меня Филиппом», — подумал он, но ничего не ответил.

— Теперь они будут подкарауливать вас у этого окна, — продолжала Амине. — Возьмите другой карабин и спуститесь вниз, в проход. Раз замок сорван, они могут просунуть внутрь руки и попытаться снять засовы. Не думаю, что у них выйдет, но полной уверенности нет. В любом случае, сейчас вам лучше быть там: с той стороны они вас точно не ждут.

— Вы правы, — согласился Филипп, начиная спускаться.

— Но стреляйте там только один раз. Если упадет еще один, нам останется сладить всего с двоими, а они не смогут одновременно и следить за окном, и силой прорываться внутрь. Ступайте, я перезаряжу карабин.

Филипп осторожно и без света спустился по ступеням. Подойдя к двери, он заметил, что один из негодяев, просунув руки в дыру на месте выбитого замка, пытается дотянуться до верхнего железного засова. Филипп вскинул карабин и уже собирался всадить весь заряд в тело бандита, прямо под его поднятую руку, как вдруг снаружи раздался грохот выстрелов.

«Амине подставилась! — обожгла Филиппа мысль. — Её могли ранить!»

Жажда возмездия заставила его первым делом прошить пулей стоявшего за дверью налётчика, после чего он сломя голову взлетел по лестнице, чтобы узнать, что с девушкой. У окна её не было. Он ворвался во внутреннюю комнату и застал Амине за самым невозмутимым занятием — она спокойно набивала порохом карабин.

— Боже мой! Как же вы меня напугали, Амине. По их пальбе я решил, что вы показались в окне.

— Вовсе нет. Я просто подумала, что когда вы выстрелите через дверь, они могут выстрелить в ответ и задеть вас. Поэтому я встала у края оконной рамы и высунула на палке кое-что из отцовской одежды. Те, кто караулил вас, тут же открыли огонь.

— Невероятно, Амине! Кто мог ожидать такого мужества и такого хладнокровия от столь юной и прекрасной девушки? — с изумлением воскликнул Филипп.

— А разве отважными бывают только дурнушки? — с улыбкой парировала Амине.

— Я не это имел в виду, Амине… Но я теряю время! Мне нужно обратно к двери. Дайте мне тот карабин, а этот перезарядите.

Филипп тихо скользнул вниз, чтобы разведать обстановку, но еще до того, как добрался до двери, услышал вдали до боли знакомый голос господина Путса. Амине, которая тоже его услышала, в то же мгновение оказалась рядом с Филиппом, держа по заряженному пистолету в каждой руке.

— Не бойся, Амине, — бросил Филипп, отодвигая засовы. — Их осталось всего двое, твой отец будет спасен!

Дверь распахнулась, и Филипп, вскинув карабин, выскочил наружу. На земле он увидел господина Путса, зажатого между двумя бандитами. Один из них уже занес нож, чтобы вонзить его в старика, когда пуля из карабина с визгом пробила нападавшему голову. Последний из грабителей схватился с Филиппом вплотную, и завязалась отчаянная рукопашная схватка. Впрочем, исход её решился быстро: Амине решительно шагнула вперед и в упор разрядила один из пистолетов в тело разбойника.

Здесь нам необходимо пояснить читателю, что господин Путс, возвращаясь домой, услышал звуки пальбы со стороны своего жилища. Мысли о дочери и о деньгах — а надо отдать ему должное, дочь он всё-таки любил сильнее всего, — придали ему крылья. Он позабыл, что он лишь немощный, безоружный старик; всё, о чем он мог думать, — это как скорее добраться до своего гнезда. Он бежал сломя голову, вне себя от ужаса, громко крича, и со всего маху влетел прямо в руки двоих бандитов, которые тут же схватили бы и прикончили его, не явись Филипп так вовремя на помощь.

Как только последний грабитель рухнул на землю, Филипп высвободился и поспешил к господину Путсу. Он подхватил его на руки и внес в дом, точно младенца. Старик всё еще бредил от пережитого страха и нервного потрясения. Лишь через несколько минут разум вернулся к нему.

— Моя дочь! — вскричал он. — Моя дочь! Где она?

— Я здесь, отец, и я в безопасности, — ответила Амине.

— Ах, дитя мое спасено… — проговорил он, открывая глаза и дико озираясь вокруг. — Да, это так… А мои деньги? Мои деньги?! Где мои деньги? — всполошился он, пытаясь вскочить.

— В полной сохранности, отец.

— В полной сохранности? Ты говоришь — в полной сохранности? Ты уверена? Дай мне взглянуть!

— Вот они, отец, как видишь, целы и невредимы. И всё благодаря человеку, с которым ты обходился не лучшим образом.

— Кто… Что ты имеешь в виду? Ах, да, теперь я вижу его… Это Филипп Вандердекен. Он должен мне три с половиной гульдена, и еще тот флакон… Это он спас тебя? И мои деньги, дитя?

— Да, отец, спас, рискуя собственной жизнью.

— Что ж, ладно, ладно… Я прощаю ему весь долг. Да, целиком! Но… флакон ему ни к чему, он должен его вернуть. Дайте мне воды.

Прошло немало времени, прежде чем к старику окончательно вернулся рассудок. Филипп оставил его на попечение дочери и, взяв пару заряженных пистолетов, вышел во двор, чтобы удостовериться в участи четверых нападавших.

Луна, выбравшись из-за скрывавших ее гряды облаков, теперь стояла высоко в небе, сияя ярко, и он мог отчетливо всё разглядеть. Двое мужчин, лежавших на пороге дома, были мертвы. Остальные — те, что схватили господина Путса, — были еще живы, но один уже испускал дух, а из другого быстро вытекала кровь. Филипп задал последнему несколько вопросов, но тот либо не желал, либо не мог ничего ответить; тогда юноша забрал их оружие и вернулся в дом, где застал старика под присмотром дочери уже в относительном спокойствии.

— Я благодарю тебя, Филипп Вандердекен, премного благодарю. Ты спас мое дорогое дитя и мои деньги… хотя их мало, совсем мало, ведь я беден. Дай тебе Бог жить долго и счастливо!

Филипп задумался; письмо и клятва впервые с того момента, как он наткнулся на разбойников, воскресли в его памяти, и тень пробежала по его лицу.

— Долго и счастливо… нет, нет, — пробормотал он, невольно покачав головой.

— И я должна поблагодарить вас, — сказала Амине, пытливо вглядываясь в лицо Филиппа. — О, как же сильно я должна благодарить вас! И поверьте, я искренне благодарна.

— Да, да, она очень благодарна, — перебил ее старик, — но мы бедны, очень бедны. Я заговорил о своих деньгах лишь потому, что у меня их так мало, и я не могу позволить себе потерять их. Но ты можешь не отдавать мне те три с половиной гульдена, я согласен простить этот долг, господин Филипп.

— С чего бы вам терять даже это, господин Путс? Я обещал заплатить вам и сдержу слово. У меня полно денег — тысячи гульденов, и я ума не приложу, что с ними делать.

— У тебя?! У тебя — тысячи гульденов?! — воскликнул Путс. — Пф, чепуха, быть такого не может.

— Я повторяю вам, Амине, — повернулся Филипп к девушке, — что у меня есть тысячи гульденов. Вы ведь знаете, я не стал бы вам лгать.

— Я поверила вам, еще когда вы сказали это моему отцу, — ответила Амине.

— Ну, в таком случае, раз уж у тебя так много, а я столь отчаянно беден, господин Вандердекен…

Однако Амине прижала ладонь к губам отца, и фраза осталась незаконченной.

— Отец, — промолвила Амине, — нам пора отдыхать. Тебе придется оставить нас на эту ночь, Филипп.

— Я не уйду, — ответил Филипп, — и, можете не сомневаться, спать я тоже не стану. Вы оба можете ложиться в полной безопасности. Вам и вправду пора отдыхать. Доброй ночи, господин Путс. Мне нужна лишь лампа, и я спущусь вниз. Амине, доброй ночи.

— Доброй ночи, — отозвалась Амине, протягивая ему руку, — и огромное, огромное вам спасибо.

— Тысячи гульденов! — бормотал старик, пока Филипп выходил из комнаты, направляясь на нижний этаж.

Филипп Вандердекен проводит остаток ночи на страже в разгромленной прихожей, размышляя о внезапном богатстве, оставленном матерью, и о страшной тайне своего отца — капитана «Летучего голландца». Тем временем в его сердце зарождается глубокое чувство к отважной Амине.

Глава 5 — V

Филипп Вандердекен сел на пороге дома; он откинул волосы со лба, подставляя его дуновению прохладного ветерка. Непрерывное напряжение последних трех дней отозвалось лихорадочным жаром в его голове, лишая покоя и путая мысли. Он жаждал отдыха, но знал, что для него отдыха нет. Им владели предчувствия — в туманной дали грядущего он прозревал бесконечную череду опасностей, бедствий и даже саму смерть, и все же созерцал это без трепета и страха. Ему казалось, будто его настоящая жизнь началась всего три дня назад; он пребывал в меланхолии, но не был несчастен. Мысли его постоянно возвращались к роковому письму: его странное, сверхъестественное исчезновение, казалось, ясно доказывало его мистическое происхождение и то, что эта миссия предназначалась ему одному; а хранившаяся у него священная реликвия окончательно подтверждала этот факт.

«Это мой рок, мой долг», — думал Филипп.

Утвердившись в этих выводах, он вновь обратился мыслями к красоте, отваге и присутствию духа, которые проявила Амине. «И неужели, — думал он, глядя на луну, плывущую высоко в небесах, — судьбе этого прекрасного создания суждено переплестись с моей? События последних трех дней почти дают право на такое предположение. Одному Небу ведомо, и да пребудет воля Его. Я дал клятву, и она запечатлена — посвятить свою жизнь освобождению несчастного отца. Но разве это мешает мне любить Амине? Нет, конечно. Моряк в индийских морях вынужден проводить долгие месяцы на берегу, прежде чем вернется к своей службе. Мои поиски пройдут на просторах бескрайнего океана, но как часто смогу я возвращаться? И почему я должен лишать себя утешения у приветливого домашнего очага? И все же… вправе ли я завоевывать любовь той, которая, если уж полюбит — а я убежден в этом, — будет любить столь нежно, преданно и глубоко? Стоит ли мне связывать ее узами с человеком, чья жизнь будет столь зыбкой? Но разве жизнь любого моряка не зыбка, когда он бросает вызов яростным волнам, отделенный от смерти лишь дюймом доски? К тому же, я избран для исполнения великого труда, а раз так — что может повредить мне, пока в предначертанный Небом час дело не совершится? Но как скоро наступит этот час и чем все закончится? Смертью! Как бы мне хотелось, чтобы моя кровь остыла, и я мог рассуждать здраво».

Таковы были думы Филиппа Вандердекена, и он еще долго взвешивал в уме эти шансы. Наконец занялась заря. Заметив алый отсвет на горизонте, он ослабил бдительность и задремал прямо там, где сидел. От легкого прикосновения к плечу он вздрогнул и выхватил из-за пазухи пистолет. Обернувшись, он увидел Амине.

— Значит, этот пистолет предназначался мне? — проговорила Амине с улыбкой, повторяя слова Филиппа, сказанные накануне вечером.

— Вам, Амине?.. Да, чтобы защитить вас еще раз, если бы возникла нужда.

— Я знаю, что это так. Как же это благородно с вашей стороны — караулить всю эту утомительную ночь после стольких усилий и изнурения! Но теперь уже совсем рассвело.

— Пока я не увидел зарю, Амине, я преданно нес стражу.

— А теперь ступайте и отдохните. Отец уже встал — вы можете лечь на его постель.

— Благодарю вас, но у меня нет ни малейшего желания спать. Нужно еще многое сделать. Мы должны отправиться к бургомистру и обо всем доложить, а эти тела должны оставаться на своих местах, пока не выяснятся все обстоятельства. Ваш отец пойдет, Амине, или мне пойти самому?

— Моему отцу, конечно, это приличествует больше, как хозяину дома. Вы должны остаться. И раз уж вы не желаете спать, вам необходимо подкрепиться. Я пойду и скажу отцу; он уже закончил свой утренний завтрак.

Амине ушла и вскоре вернулась вместе с отцом, который согласился пойти к бургомистру. Выходя, старик приветливо поздоровался с Филиппом, содрогнулся, проходя сторонкой, чтобы не наступить на мертвые тела, и быстрым шагом направился в соседний городок, где проживал бургомистр.

Амине попросила Филиппа следовать за ней, и они вошли в комнату ее отца, где, к своему удивлению, юноша обнаружил готовый кофе. В те времена это была редкость, и Филипп никак не ожидал найти его в доме прижимистого господина Путса. Однако это была роскошь, от которой старик, помня свою прежнюю жизнь, просто не мог отказаться.

Филипп, который не пробовал маковой росинки почти двадцать четыре часа, с удовольствием принялся за предложенное угощение. Амине села напротив него и хранила молчание, пока он ел.

— Амине, — заговорил наконец Филипп, — у меня было достаточно времени для размышлений этой ночью, пока я стерег дверь. Могу ли я говорить откровенно?