Магические ключи города К

Город выжил благодаря чужой доброте.Эта катастрофа навсегда изменила облик Красноярска. Чтобы возродиться, город вернулся к своему старому регулярному плану линейной застройки петербургского типа, изначально утвержденному еще в 1770-х годах и пересмотренному в 1828-м. Хаотичное деревянное строительство в центре окончательно запретили, и Красноярск начал молча расти вверх, обретая свои новые, строгие каменные очертания.

Студия Аштанга—йоги расположилась на первом этаже дома 5 по улице Горького. Она встретила меня аскетичной атмосферой, солнечным светом из окон и запахом индийских благовоний. Я переоделась в раздевалке и вошла в просторный класс. Возле стены стоял стеллаж с большим количеством качественных ковриков, мячиков и блоков для йоги. Фоном звучала легкая ритмичная музыка.

Потихоньку зал заполнился учениками. Мы расположились на полу прямо на ковриках. Нам раздали красивые методички. И в восемь часов всё началось. Вошел Константинов, включил проектор и погрузил нас в мир анатомии йоги. Внешне он напомнил мне известного актёра Меньшикова. Такой собранный, красивый и очень серьезный учитель с обаятельной улыбкой.Мы учились целую неделю.

Прерывались только на обед. Иногда мы ходили все вместе в пиццерию, иногда заказывали вегетарианскую еду прямо в студию. Я чувствовала себя героиней какого-то интересного фильма. Из риелторской среды и сделок с недвижимостью я погрузилась в мир с абсолютно другими правилами.

Круг замкнулся. Те двадцать тысяч рублей, отданные за первый шаг в «незримое», запустили лавину, которая сделала меня той, кто я есть сейчас.

Второй час подходил к концу. Паша успел задремать на кушетке под моими руками.Удивительный он человек. Он постоянно учился сам и вдохновлял меня изучать огромные пласты знаний. Все три года нашего общения я бесконечно училась. Даже курсы массажистов освоила, чтобы лучше понимать человеческое тело.Я знала все стороны его личности.Он обо мне гораздо меньше.

— Паша, просыпайся. Полежи немного и не спеша вставай. Я пойду убираться в студии, — тихо сказала я.— Что, уже всё? — промурчал он.

Пока он переодевался, я разложила по местам коврики, протерла оборудование и вышла его проводить.

— Как самочувствие? — спросила я.— Слушай, ничего не болит! Спасибо тебе! — улыбаясь, ответил он.— А у меня сегодня день рождения, — простодушно сказала я.— Я не знал, поздравляю! Иди сюда, — сказал он, распахнув руки, и обнял меня. Моя макушка едва достала до его подбородка.

Это была последняя такая теплая встреча в стенах этой студии.Он вышел за дверь как обычно — спиной. Улыбался и смотрел мне в глаза, пока закрывалась дверь.

Я закрыла студию и пошла домой пешком. Под ногами похрустывал снег, мороз щепал щёки, но это не мешало мне чувствовать себя счастливой.

Дома меня ждал сын. Мы пили чай с пирожными, которые я купила в кондитерской по пути домой, и общались. Алекс подарил мне билет в кино.

Это был вип-зал. Крутили «Холоп 2».Я сидела точно по центру экрана и смотрела фильм полулежа, вытянув ноги.

А на следующий день я заказала книги Ксении Меньшиковой. Одна из них — «Здоровье через силу стихий». Я была полна решимости изучить сакральные знания. Я хотела, чтобы у дорогого мне человека больше никогда не болела спина.Чтобы он обрёл свободу движения.Это желание подтолкнуло меня сделать ещё один шаг в незримое.

Но круговорот событий перевернул всё. Через полгода он улетел покорять горы — просто вышел спиной за дверь, и мы перестали общаться. Словно никогда и не были знакомы. Так бывает.

Вскоре закрылась и студия. Моя жизнь кардинально изменилась, но вторники и четверги еще долго оставались болезненными триггерами. Дни наших бывших тренировок.

Теперь я переписала этот сценарий. Вторник, четверг и воскресенье — мои официальные выходные. Дни, которые я безраздельно посвящаю себе.Я дала себе обещание больше не оборачиваться назад.

Удалила его номера из всех мессенджеров, переписку и очистила галерею телефона от его фотографий.

Время — странная субстанция. Сначала ты считаешь дни, потом недели, а затем обнаруживаешь, что пролетел целый год. Жизнь кардинально изменилась, в ней больше не было места прежним триггерам.

Я не знала, покорил ли он те горы, ради которых ушел, и обрел ли свободу движения, которую я пыталась ему подарить.

Хотелось верить, что да.Но у судьбы отличное чувство юмора. Случайное столкновение на проспекте Молокова — и год цифрового и ментального детокса испарился за секунду. Передо мной стоял Паша…

Глава 2

МАГИЧЕСКИЕ КЛЮЧИ ГОРОДА К.

ГЛАВА 2. БЕССТИХИЙНИЦА ОЛЬГА ХОЛОДУХИНА

«Желания для человека являются той силой, которая двигает его по жизни, поднимает с тёплого дивана и выгоняет на мороз в поисках Синей Птицы-удачи. Но именно СВОБОДА или замкнутость каузального тела (то есть опыт) определяет во многом те способы, которые используются в попытках поймать свою удачу за хвост. Искать её по миру или ждать пока она сама постучится в дверь, — каждый выбирает сам».

— Ксения Меньшикова

5 января 1975 года. В Красноярске валил мягкий, пушистый январский снег. Город дремал в затяжных новогодних каникулах. В кинотеатрах шли последние сеансы комедии «Автомобиль, скрипка и собака Клякса» и крутили сказку «Финист — Ясный сокол». Люди покупали билеты, грели руки в шерстяных варежках, смеялись и верили в чудо.

Но внутри пахнущих хлоркой стен роддома Красноярского края, где никто не знал ни о запуске ракеты, ни про БАМ, началась моя личная история. Там была только восемнадцатилетняя кудрявая девочка с испуганными глазами. Моя мама Галя.

Вдруг в окно палаты кто-то негромко постучал. Мама приподнялась с кровати и увидела его. Сердце её забилось чаще — она безумно любила этого парня. Они ведь уже жили вместе у его родителей, строили планы, собирались расписаться...

Мама бережно взяла со своей постели малюсенький, хрупкий сверток. Я родилась семимесячной, совсем крошечной, с маленьким весом. Шагнув к заиндевевшему стеклу, мама с улыбкой поднесла меня к окну, чтобы показать отцу. Он посмотрел на меня сквозь стекло, затем на маму.

— Галь, я завтра уезжаю в Енисейск, — сказал он.

— А я? — спросила мама.

— А ты как хочешь. Врач сказал, ребенок доношенный. Значит, по срокам не мой.

Он развернулся и ушел. В одно мгновение моя мама из самой счастливой девчонки на свете превратилась в самую несчастную женщину в мире.

Но на этом удары не закончились. Когда муж бабушки узнал о случившемся, он резко поставил ультиматум:

— Гальку забирай, а ребёнка оставь в роддоме. Она нам не нужна.

Много лет спустя я буду называть этого человека с огромной теплотой и любовью — «дедушка». Но в тот день он был непреклонен.

И тогда против всех поднялась моя бабушка Таня. Она посмотрела на него и сказала как отрезала:

— Через мой труп!

Бабушка встала за нас горой и забрала меня и маму домой.

Их звали Татьяна и Владимир. Они были детьми войны и разделили на двоих всю тяжесть того времени. Судьба удивительным образом отметила их: они родились в один и тот же год, в один месяц, с разницей всего в пять дней. Бабушка родилась четырнадцатого, а дедушка — девятнадцатого августа. К моменту их встречи оба уже познали горькое вдовство, и у каждого за плечами было по трое детей. Их жизни переплелись, когда обоим исполнился сорок один год. Две семьи соединились под одной крышей.

Бабушка всегда очень трепетно относилась к их общему празднику. Она просила всю нашу огромную семью приезжать в гости именно девятнадцатого августа, в день рождения дедушки, чтобы мы поздравляли их вместе. И мы съезжались со всех сторон, часто даже не сговариваясь. Вся семья собиралась за большим столом, стирая прошлые обиды, и мы праздновали их общий день.

С самого раннего детства я очень старалась приехать к ним не с пустыми руками, обязательно с подарком. Помню, как маленькой девчонкой я бегала к соседке и упрашивала её срезать в палисаднике букет живых цветов для моей бабушки...

Сегодня четырнадцатое августа. Её день. Я проснулась на рассвете от призывного звонка будильника, похожего на закипающую воду. Повернулась набок, отключила звук и взяла в руки телефон, чтобы набросать эти мысли, вспыхнувшие при пробуждении. Моей сильной, несгибаемой бабушки Тани уже давно нет на этой земле. Но именно сегодня, в её день рождения, она словно согревает меня своим невидимым присутствием, напоминая, с чего началась моя личная история.

…А через год из армии вернулся мамин одноклассник. Он был старше мамы почти на два года. Оказывается, он все школьные годы тайно любил её, пока они сидели за одной партой. Полгода он упорно приезжал к ней на своем зеленом мотоцикле. Приезжал при полном параде: в строгом костюме и выходных туфлях. До самых морозов они разговаривали через калитку, пока дед не сжалился и не пригласил его в дом.

Я сидела на полу кухни-студии, колупала известь на побеленной печке и пробовала её на вкус. Открылась входная дверь, и он появился в клубах пара от морозного воздуха.

— Папа! — сказала я чётко и поползла к нему навстречу.

Когда мне исполнилось полтора года, они поженились. Так я обрела отца и стала Холодухиной Ольгой Викторовной.

Мой папа в молодости был очень красивым: жгучие черные волосы, красивые карие глаза, густые брови и живой взгляд. Его внешность и харизма потом еще долго были поводом для ревности моей мамы. Но тогда, на зеленом мотоцикле, он привез в нашу жизнь настоящее спасение.

Почему именно «Бесстихийница»?

Я родилась по древнему календарю в тот самый уникальный период года, когда все земные стихии спят. Время абсолютного покоя природы, когда ни земля, ни вода, ни огонь, ни ветер не дают человеку своей явной силы. И в этот момент безмолвия мир в лице самых близких мужчин, которые должны были стать нашей с мамой опорой, защитой и теплом, просто отверг меня. Он жестко и равнодушно заявил прямо в лицо: «Мы тебя не любим. Тебя здесь не ждали. Ты нам не нужна».

Оказаться беззащитным младенцем в точке, где стихии природы погружены в сон, а человеческие стихии — любовь, верность, долг — внезапно иссякли. Быть отрезанной от привычных опор. Но именно там, где мир закрыл перед нами двери, я родилась человеком, который всего в этой жизни добивается сам. Если стихии спят, значит, ты сама становишься своей главной стихией.

В нашей новой семье меня искренне любили. Постепенно, год за годом, тот страшный конфликт мамы с дедушкой сгладился, обиды уступили место семейному теплу. Но та ледяная январская рана в мамином сердце так и не затянулась до конца. До самого своего последнего дня мама плакала в мой день рождения. Она так и не смогла простить миру ту оглушительную несправедливость, с которой ей пришлось столкнуться в свои восемнадцать лет. И всё же мама не озлобилась. Наперекор всему она подарила мне свою бесконечную, спасительную любовь, а позже — моих младших сестру и брата.

Перед четвертым классом, после итогового собрания, мама вернулась домой растроганной: учителя попросили её выступить перед другими родителями и рассказать, как именно она воспитывает детей. Мы с сестрой хорошо учились, и школа всегда выделяла нас.

Но уже тогда, за кулисами этой образцовой витрины, зарождалось совсем другое отношение. «Она у вас — настоящее яблоко раздора», — именно эти слова классного руководителя моя мама принесла домой с родительского собрания в седьмом классе.

Учителя шептались за моей спиной, девчонки сплетничали, а мальчишки устраивали драки. Самое удивительное, что я никогда никого не подстрекала и не делала ничего плохого. Я просто была собой. Но в провинциальном посёлке моя монолитная внутренняя уверенность, помноженная на достижения, действовала на окружение как оголённый провод.

Я росла лидером мнений, которого невозможно было не замечать. Чемпионка в спорте, отличница, пианистка. Я могла неделями пропадать на соревнованиях, путешествуя с командой по стране и прогуливая школу, а потом возвращаться и поражать учителей знаниями, потому что запоем читала книги. Я забирала все главные призы этой жизни легко и с прямой спиной.

Общество не прощает женщинам такой автономной силы. В выпускном классе классный руководитель, вздохнув, подвела итог, который должен был стать моим потолком:

— Несмотря на все её успехи, Оле можно спокойно и удачно выйти замуж. Учиться дальше ей совершенно не обязательно.

Жизнь проведёт меня через адские испытания, прежде чем я стану специалистом по движению и начну писать эту книгу. В роли удобной жены я пробуду совсем недолго.

Сейчас на экране телефона снова горит 22:22. Это знаковое число. Всякий раз, когда происходит нечто важное, я вижу эти цифры перед собой. Они появляются как тихий, но упрямый сигнал: ты там, где должна быть. Ты справляешься.

Экран погас. Я положила смартфон на стол. Вспомнился Паша и то, как мы говорили о Новом годе в Питере. Ему я тогда ничего не сказала. Зато скажу здесь. На самом деле всё началось именно во второй день две тысячи двадцать четвертого. В тот день Город подбросил мне знаки. Похоже, это и были мои первые магические ключи.

Вечером второго января мне захотелось пройтись по заснеженному центру Красноярска. Около восьми вечера я оказалась на проспекте Мира. Проспект сверкал иллюминацией, у каждого заведения новогодние инсталляции создавали атмосферу праздника, и я снова вспомнила ночную прогулку по Невскому в новогоднюю ночь.

Так я добрела до музея Сурикова, свернула направо и дошла до кофейни. Smith встретил меня мягким светом, обилием зеленых растений и легким налетом колониального стиля, создававшего атмосферу летнего отпуска. На потолке неторопливо вращались широкие деревянные лопасти вентиляторов-вертушек, словно разгоняя застоявшееся время. За столиками сидели редкие парочки, пахло корицей. Я устроилась возле окна. Мне принесли горячее какао, и на целый час я погрузилась в мысли о Паше. Он всё больше отвлекал меня на себя. Не хотелось признавать, но, кажется, я начала в него влюбляться, ревнуя к свободной жизни холостяка. Мне принесли счет и предупредили, что кафе закрывается.

В 21:00 я вынырнула в пространство улицы и, подставляя лицо под хлопья мокрого снега, побрела на набережную. В темноте показался шпиль Речного вокзала, застрявший в низких серых облаках.

Здание вокзала, возведенное в 1952 году, в этой январской мгле казалось огромным белокаменным призраком, брошенным посреди Сибири круизным лайнером. Монументальный сталинский неоклассицизм, пустые летние террасы, где сейчас гулял только ветер. Под гитарные переборы Poets of the Fall, зазвучавшие в моих наушниках, вокзал выглядел декорацией к ненаписанному роману.

В 1958 году деревянный макет этого здания возили в Брюссель на Всемирную выставку, где утонченные европейцы присудили ему серебряную медаль. Красивый, триумфальный фасад. Но под ним всегда пряталась совсем другая, темная изнанка — вокзал ведь строился на суровые деньги Норильлага для нужд северных лагерей. Почти как сам Питер, откуда я только что прилетела, — безупречная красота, возведенная на костях.

Набережная была абсолютно пуста. Ни одной живой души, ни одного случайного прохожего. Над незамерзающим Енисеем плотным слоем поднимался белый густой туман, окончательно стирая границы реальности. Я подняла глаза к небу.

Там, высоко над Культурно-историческим центром, сквозь морозную дымку внезапно загорелись огромные буквы: С В О Б О Д А. Они светились резким, холодным сине-белым электрическим светом и едва слышно, натянуто потрескивали — точь-в-точь как старые люминесцентные лампы в пустых школьных коридорах.

Картина выглядела чистым сюрреализмом. Эта неоновая «Свобода», парящая над туманной сибирской рекой, словно насмехалась над моим побегом от мыслей о Паше и его холостяцкой независимости. Мне стало зябко. Накатило непреодолимое желание спрятаться от этого пугающего вечера, нырнуть во что-то привычное, теплое и безопасное.

Я снова посмотрела на темнеющий силуэт Речного вокзала и вспомнила, как совсем недавно мы с подругой ходили сюда на открытие ресторана «Садко». Тогда всё было иначе. За массивными дверями нас встретил совершенно другой мир — приглушенный гул голосов, звон бокалов и запах дорогой кухни. Исторические стены, помнящие лагерные конвои, внезапно ожили и наполнились богемным шиком, напоминая сказочное подводное царство.

Название ресторана — «Садко» — в тот вечер отозвалось во мне далекой ностальгией, разбудив воспоминание о самой первой книге, которую я прочитала в детстве. Это была не какая-то случайная серая книжка, а тонкая, большая, формата А4 — совершенно новенькая, с яркой обложкой и невероятно красивыми иллюстрациями.

Родители всегда покупали много книг. В зале у нас стоял шкаф со стеклянными дверцами, и книги занимали там несколько полк, выстроившись ровными, строгими рядами. Но эта, про Садко, была для меня особенной. Я до сих пор помню этот манящий запах свежей типографской бумаги и то, как завороженно разглядывала картинки: купец Садко с гуслями в руках опускается на самое дно, в черную, пугающую бездну к Морскому царю, где его ждут чудеса и опасности.

— Слушай, Аня, атмосфера ресторана словно срисована из моей детской книжки! — сказала я, разглядывая полумрак зала.

— Да, есть здесь что-то из сказки, — ответила подруга, пригубив свой напиток.

— Я тебе рассказывала, как я вообще научилась читать? — спросила я, улыбнувшись нахлынувшим мыслям.

— Нет, расскажи сейчас, — попросила подруга.

— Окей! Представь: мне шесть, лето, жара, и я иду за руку с папой по улице. Мы проходим мимо местного рынка, и на массивных воротах я вдруг нараспев, вслух читаю слово: «Б-а-з-а-р».

— Что это ты сказала? — удивился тогда папа, остановившись.

— На воротах написано «базар»! — парировала я с безграничной детской гордостью.

— Да ты просто и так знала, что это базар, — добродушно усмехнулся он. — А давай-ка вот тут прочитай.

И он указал мне пальцем на вывеску гастронома чуть дальше по улице.

Я прочитала и её. Так, буква за буквой, мы дошли до дома. Папа с порога увлеченно рассказал обо всем маме, она ни в какую не поверила. Потому что еще накануне вечером мы с ней изучали азбуку и остановились всего лишь на букве «В». Мама тогда пришла после работы очень уставшая, единственное, чего ей хотелось — это наконец-то уснуть. Я забралась к ней под теплое одеяло прямо с этой азбукой и принялась упрашивать со мной позаниматься. Мама оживилась, обняла меня и принялась показывать пальцем на картинки, а я отвечала и с её помощью делала вывод, какая перед нами буква.

— Что это? — спросила мама, ткнув пальцем в странный серый предмет на рисунке.

— Я не знаю, — пожала я плечами, разглядывая непонятную фигуру.

— Ну подумай. Что здесь нарисовано? — еще раз спросила мама.

— Это ведро! Всё, иди в постель.

— Не похоже, — ответила я и ушла в свою комнату.

Мама подала мне книгу «Садко», они с папой сели на диван, а я забралась на стул. Пока я читала книгу, они молча, с умилением слушали. Для них так и осталось загадкой, почему вдруг ребенок неожиданно зачитал — четко и без запинок. Я думаю, что занятия в детском саду и моя наблюдательность просто дали свои плоды. Где-то в семейном альбоме даже есть черно-белая фотография с того дня: я сижу с огромным бантом и увлеченно читаю эту книгу.

Папа в молодости увлекался фотографией. У него был хороший фотоаппарат и целый чемоданчик — фотолаборатория.

Я до сих пор помню то детское чувство легкой растерянности от внезапного финала нашей игры с азбукой и того триумфа с «Садко». В детстве мне казалось, что нырнуть на дно, как этот купец — это самый смелый поступок. Тогда я еще не знала, что погружение в собственные воспоминания и попытка достать со дна памяти мысли о человеке, которого нужно забыть, требует гораздо большего мужества.

Так я дошла до «Святителя Николая». Трубу окутал туман, и во всем этом было что-то мистическое. Позади остались шпиль Речного вокзала, неоновые буквы «Свобода» и затерявшийся в тумане теплоход.

Сам пароход, вмерзший в свое бетонное основание под покровом морозной дымки, казался призраком из другого времени. Собранный когда-то в Тюмени по заказу миллионера Сибирякова, он долгое время оставался самым быстрым судном Енисея и настоящей гордостью реки. Корабль-парадокс. На этих самых досках в 1891 году стоял цесаревич Николай, будущий последний император, а всего через шесть лет в каюте третьего класса сидел молодой Ленин, которого пароход вез в ссылку. Два полюса, уничтоживших друг друга, когда-то дышали здесь одним воздухом.

А потом, в шестидесятых, его выбросили гнить под Енисейском, превратив в баржу для мазута. Он должен был исчезнуть, но его спас упрямый местный токарь, вернувший судно к жизни в семидесятом. Сейчас этот пароход застыл здесь навечно как музей, тихий памятник ушедшим эпохам.

Домой я вернулась ближе к одиннадцати вечера. Засыпала в обнимку со своим пушистым рыжиком. Он мирно сопел у меня в подмышке.

На следующий день написал Паша. Договорились встретиться пятого. Он жаловался на спину после гор. Я так отчаянно хотела его исцелить, что в свой день рождения сделала ещё один шаг в незримое. Это был мой самый необычный день рождения…

Пролог. Тёма

Магические ключи города К.

Пролог. Тёма

Ольга Холодухина

Имена ныне живущих участников событий изменены. Любые совпадения прошу считать случайными.

Магия не начинается с алтарей и заклинаний. Она начинается на кухне, в чашке горячего чая, когда за окном воет таежный ветер города К. или опускается тяжелый туман над Невой. В этот момент, просто помешивая ложкой воду по часовой стрелке, ты не просто растворяешь сахар — ты задаешь направление движению своей судьбы...

Я расскажу вам реальную историю города и своей жизни, приправленную щепоткой магии. А вы сами решайте, чему захотите поверить. Эта книга — не просто текст. Это живой Город К, в который невозможно зайти случайно. Каждая глава здесь — ключ, открывающий замки в сознании того, кто готов проснуться. Если ты ищешь обычных сказок — этот Город останется для тебя невидимым. Но если твоя душа помнит шёпот стихий и силу древних рун — входи. Ключи уже повёрнуты в замках.

Февраль. Вечер плавно перетекал в ночь, стрелки на часах давно пересекли рубеж в 22:00. Я помахала приятельнице в отъезжающем такси и вошла в супермаркет. Купила продукты и поспешила домой через небольшой сквер. Ели сверкали снежными нарядами, под ногами игриво поскрипывал снег, я улыбалась своим мыслям о рыжем пушистике, который встретит меня у двери. Привычным движением я засунула руку в карман и осознала, что в нём нет ключа от дома. Затем обыскала все карманы парки, перетрясла вещи в сумке, но его нигде не было. Сердце бешено забилось в груди, накатил липкий ужас. Я выдохнула и постаралась успокоиться. Первым делом набрала номер такси.

— Здравствуйте, это пассажирка, которую вы примерно полчаса назад высадили у «Красного Яра». Я потеряла ключи от дома. Посмотрите, пожалуйста, может, они где-то в салоне машины остались?

— Вам на этот номер перезвонить? Через пару минут закончу заказ и смогу посмотреть.

— Да, на этот.

Через несколько минут телефон ожил.

— К сожалению, я ничего не нашёл, — раздался мужской голос в трубке.

— Благодарю, что пытались мне помочь, — ответила я. — Доброй ночи!

«Сын уже вторую неделю гостит у друзей в Санкт-Петербурге. Запасных ключей у соседей я не оставляла, значит, попробую пройти по своему маршруту и поискать, даже если шанс найти маленький ключ в снежной каше — один из ста. Вдруг мне повезёт», — подумала я.

Уже далеко за полночь. Час. Два. Третий… Я в третий раз иду по одному и тому же маршруту: дом, магазин, студия. Под ногами скрипит снег, изредка слышны звуки проезжающих машин, и монотонно мигают жёлтым светофоры на каждом переходе. Хорошо, что я тепло одета и сегодня всего минус два по Цельсию. Телефон предательски разрядился, пока я разговаривала с диспетчером из службы по вскрытию замков. Я уже на три раза обыскала все места, где могла обронить ключ, — и безрезультатно. Решила заночевать в студии, а утром вызвать мастера и поменять замок. Дома остался голодный кот. Из последних сил я плелась по тротуару и вспоминала нашу первую встречу. Как я влюбилась в него с первого мурчания.

Это был душный июльский вечер.

Я уже начала проваливаться в сон, как вдруг из подъезда стал доноситься истошный крик:

— Мама, мама, ма-а-а-ма-а-а!!!

«Ну что за люди, эти наши новые соседи», — подумала я, завязывая халат. Резко открыла дверь в подъезд с намерением выкатить претензию.