Магические ключи города К

Но внутри пахнущих хлоркой стен роддома Красноярского края, где никто не знал ни о запуске ракеты, ни про БАМ, началась моя личная история. Там была только восемнадцатилетняя кудрявая девочка с испуганными глазами. Моя мама Галя.

Вдруг в окно палаты кто-то негромко постучал. Мама приподнялась с кровати и увидела его. Сердце её забилось чаще — она безумно любила этого парня. Они ведь уже жили вместе у его родителей, строили планы, собирались расписаться…Мама бережно взяла со своей постели малюсенький, хрупкий сверток.Я родилась семимесячной, совсем крошечной, с маленьким весом.Шагнув к заиндевевшему стеклу, мама с улыбкой поднесла меня к окну, чтобы показать отцу.Он посмотрел на меня сквозь стекло, затем на маму.

— Галь, я завтра уезжаю в Енисейск, — сказал он.— А я? — спросила мама.— А ты как хочешь. Врач сказал, ребенок доношенный. Значит, по срокам не мой.

Он развернулся и ушел. В одно мгновение моя мама из самой счастливой девчонки на свете превратилась в самую несчастную женщину в мире.

Но на этом удары не закончились. Когда муж бабушки узнал о случившемся, он резко поставил ультиматум:— Гальку забирай, а ребёнка оставь в роддоме. Она нам не нужна.

Много лет спустя я буду называть этого человека с огромной теплотой и любовью — «дедушка».Но в тот день он был непреклонен.И тогда против всех поднялась моя бабушка Таня.Она посмотрела на него и сказала как отрезала:— Через мой труп!Бабушка встала за нас горой и забрала меня и маму домой.

Их звали Татьяна и Владимир. Они были детьми войны и разделили на двоих всю тяжесть того времени. Судьба удивительным образом отметила их: они родились в один и тот же год, в один месяц, с разницей всего в пять дней. Бабушка родилась четырнадцатого, а дедушка — девятнадцатого августа. К моменту их встречи оба уже познали горькое вдовство, и у каждого за плечами было по трое детей. Их жизни переплелись, когда обоим исполнился сорок один год. Две семьи соединились под одной крышей.

Бабушка всегда очень трепетно относилась к их общему празднику. Она просила всю нашу огромную семью приезжать в гости именно девятнадцатого августа, в день рождения дедушки, чтобы мы поздравляли их вместе. И мы съезжались со всех сторон, часто даже не сговариваясь. Вся семья собиралась за большим столом, стирая прошлые обиды, и мы праздновали их общий день.

С самого раннего детства я очень старалась приехать к ним не с пустыми руками, обязательно с подарком. Помню, как маленькой девчонкой я бегала к соседке и упрашивала её срезать в палисаднике букет живых цветов для моей бабушки…

Сегодня четырнадцатое августа. Её день.Я проснулась на рассвете от призывного звонка будильника, похожего на закипающую воду. Повернулась набок, отключила звук и взяла в руки телефон, чтобы набросать эти мысли, вспыхнувшие при пробуждении. Моей сильной, несгибаемой бабушки Тани уже давно нет на этой земле. Но именно сегодня, в её день рождения, она словно согревает меня своим невидимым присутствием, напоминая, с чего началась моя личная история.

…А через год из армии вернулся мамин одноклассник. Он был старше мамы почтина два года.Оказывается, он все школьные годы тайно любил её, пока они сидели за одной партой. Полгода он упорно приезжал к ней на своем зеленом мотоцикле.Приезжал при полном параде: в строгом костюме и выходных туфлях. До самых морозов они разговаривали через калитку, пока дед не сжалился и не пригласил его в дом.Я сидела на полу кухни-студии, колупала известь на побеленной печке и пробовала её на вкус.Открылась входная дверь, и он появился в клубах пара от морозного воздуха.

— Папа! — сказала я чётко и поползла к нему навстречу.

Когда мне исполнилось полтора года, они поженились.

Так я обрела отца и стала Холодухиной Ольгой Викторовной.Мой папа в молодости был очень красивым: жгучие черные волосы, красивые карие глаза, густые брови и живой взгляд. Его внешность и харизма потом еще долго были поводом для ревности моей мамы.Но тогда, на зеленом мотоцикле, он привез в нашу жизнь настоящее спасение.

Почему именно «Бесстихийница»?

Я родилась по древнему календарю в тот самый уникальный период года, когда все земные стихии спят. Время абсолютного покоя природы, когда ни земля, ни вода, ни огонь, ни ветер не дают человеку своей явной силы. И в этот момент безмолвия мир в лице самых близких мужчин, которые должны были стать нашей с мамой опорой, защитой и теплом, просто отверг меня.

Он жестко и равнодушно заявил прямо в лицо: «Мы тебя не любим. Тебя здесь не ждали. Ты нам не нужна».Оказаться беззащитным младенцем в точке, где стихии природы погружены в сон, а человеческие стихии — любовь, верность, долг — внезапно иссякли. Быть отрезанной от привычных опор.

Но именно там, где мир закрыл перед нами двери, я родилась человеком, который всего в этой жизни добивается сам. Если стихии спят, значит, ты сама становишься своей главной стихией.В нашей новой семье меня искренне любили. Постепенно, год за годом, тот страшный конфликт мамы с дедушкой сгладился, обиды уступили место семейному теплу.

Но та ледяная январская рана в мамином сердце так и не затянулась до конца. До самого своего последнего дня мама плакала в мой день рождения. Она так и не смогла простить миру ту оглушительную несправедливость, с которой ей пришлось столкнуться в свои восемнадцать лет.

И всё же мама не озлобилась. Наперекор всему она подарила мне свою бесконечную, спасительную любовь, а позже — моих младших сестру и брата.

Перед четвертым классом, после итогового собрания, мама вернулась домой растроганной: учителя попросили её выступить перед другими родителями и рассказать, как именно она воспитывает детей. Мы с сестрой хорошо учились, и школа всегда выделяла нас.

Но уже тогда, за кулисами этой образцовой витрины, зарождалось совсем другое отношение.«Она у вас — настоящее яблоко раздора», — именно эти слова классного руководителя моя мама принесла домой с родительского собрания в седьмом классе.

Учителя шептались за моей спиной, девчонки сплетничали, а мальчишки устраивали драки. Самое удивительное, что я никогда никого не подстрекала и не делала ничего плохого. Я просто была собой. Но в провинциальном посёлке моя монолитная внутренняя уверенность, помноженная на достижения, действовала на окружение как оголённый провод.

Я росла лидером мнений, которого невозможно было не замечать. Чемпионка в спорте, отличница, пианистка. Я могла неделями пропадать на соревнованиях, путешествуя с командой по стране и прогуливая школу, а потом возвращаться и поражать учителей знаниями, потому что запоем читала книги.

Я забирала все главные призы этой жизни легко и с прямой спиной. Общество не прощает женщинам такой автономной силы. В выпускном классе классный руководитель, вздохнув, подвела итог, который должен был стать моим потолком:

— Несмотря на все её успехи, Оле можно спокойно и удачно выйти замуж. Учиться дальше ей совершенно не обязательно.

Жизнь проведёт меня через адские испытания, прежде чем я стану специалистом по движению и начну писать эту книгу. В роли удобной жены я пробуду совсем недолго.Сейчас на экране телефона снова горит 22:22. Это знаковое число. Всякий раз, когда происходит нечто важное, я вижу эти цифры перед собой. Они появляются как тихий, но упрямый сигнал: ты там, где должна быть.Ты справляешься.

Экран погас. Я положила смартфон на стол. Вспомнился Паша и то, как мы говорили о Новом годе в Питере. Ему я тогда ничего не сказала. Зато скажу здесь. На самом деле всё началось именно во второй день две тысячи двадцать четвертого. В тот день Город подбросил мне знаки. Похоже, это и были мои первые магические ключи.

Вечером второго января мне захотелось пройтись по заснеженному центру Красноярска. Около восьми вечера я оказалась на проспекте Мира. Проспект сверкал иллюминацией, у каждого заведения новогодние инсталляции создавали атмосферу праздника, и я снова вспомнила ночную прогулку по Невскому в новогоднюю ночь.

Так я добрела до музея Сурикова, свернула направо и дошла до кофейни. Smith встретил меня мягким светом, обилием зеленых растений и легким налетом колониального стиля, создававшего атмосферу летнего отпуска. На потолке неторопливо вращались широкие деревянные лопасти вентиляторов-вертушек, словно разгоняя застоявшееся время.

За столиками сидели редкие парочки, пахло корицей. Я устроилась возле окна. Мне принесли горячее какао, и на целый час я погрузилась в мысли о Паше. Он всё больше отвлекал меня на себя. Не хотелось признавать, но, кажется, я начала в него влюбляться, ревнуя к свободной жизни холостяка. Мне принесли счет и предупредили, что кафе закрывается.

В 21:00 я вынырнула в пространство улицы и, подставляя лицо под хлопья мокрого снега, побрела на набережную.В темноте показался шпиль Речного вокзала, застрявший в низких серых облаках.

Здание вокзала, возведенное в 1952 году, в этой январской мгле казалось огромным белокаменным призраком, брошенным посреди Сибири круизным лайнером. Монументальный сталинский неоклассицизм, пустые летние террасы, где сейчас гулял только ветер.

Под гитарные переборы Poets of the Fall, зазвучавшие в моих наушниках, вокзал выглядел декорацией к ненаписанному роману. В 1958 году деревянный макет этого здания возили в Брюссель на Всемирную выставку, где утонченные европейцы присудили ему серебряную медаль.

Красивый, триумфальный фасад. Но под ним всегда пряталась совсем другая, темная изнанка — вокзал ведь строился на суровые деньги Норильлага для нужд северных лагерей. Почти как сам Питер, откуда я только что прилетела, — безупречная красота, возведенная на костях.

Набережная была абсолютно пуста. Ни одной живой души, ни одного случайного прохожего. Над незамерзающим Енисеем плотным слоем поднимался белый густой туман, окончательно стирая границы реальности. Я подняла глаза к небу.

Там, высоко над Культурно-историческим центром, сквозь морозную дымку внезапно загорелись огромные буквы: С В О Б О Д А.Они светились резким, холодным сине-белым электрическим светом и едва слышно, натянуто потрескивали — точь-в-точь как старые люминесцентные лампы в пустых школьных коридорах.

Картина выглядела чистым сюрреализмом. Эта неоновая «Свобода», парящая над туманной сибирской рекой, словно насмехалась над моим побегом от мыслей о Паше и его холостяцкой независимости. Мне стало зябко. Накатило непреодолимое желание спрятаться от этого пугающего вечера, нырнуть во что-то привычное, теплое и безопасное.

Я снова посмотрела на темнеющий силуэт Речного вокзала и вспомнила, как совсем недавно мы с подругой ходили сюда на открытие ресторана «Садко».Тогда всё было иначе. За массивными дверями нас встретил совершенно другой мир — приглушенный гул голосов, звон бокалов и запах дорогой кухни. Исторические стены, помнящие лагерные конвои, внезапно ожили и наполнились богемным шиком, напоминая сказочное подводное царство.

Название ресторана — «Садко» — в тот вечер отозвалось во мне далекой ностальгией, разбудив воспоминание о самой первой книге, которую я прочитала в детстве. Это была не какая-то случайная серая книжка, а тонкая, большая, формата А4 — совершенно новенькая, с яркой обложкой и невероятно красивыми иллюстрациями.

Родители всегда покупали много книг. В зале у нас стоял шкаф со стеклянными дверцами, и книги занимали там несколько полок, выстроившись ровными, строгими рядами. Но эта, про Садко, была для меня особенной. Я до сих пор помню этот манящий запах свежей типографской бумаги и то, как завороженно разглядывала картинки: купец Садко с гуслями в руках опускается на самое дно, в черную, пугающую бездну к Морскому царю, где его ждут чудеса и опасности.

— Слушай, Аня, атмосфера ресторана словно срисована из моей детской книжки! — сказала я, разглядывая полумрак зала.— Да, есть здесь что-то из сказки, — ответила подруга, пригубив свой напиток.— Я тебе рассказывала, как я вообще научилась читать? — спросила я, улыбнувшись нахлынувшим мыслям.— Нет, расскажи сейчас, — попросила подруга.— Окей! Представь: мне шесть, лето, жара, и я иду за руку с папой по улице.

Мы проходим мимо местного рынка, и на массивных воротах я вдруг нараспев, вслух читаю слово:«Б-а-з-а-р».— Что это ты сказала? — удивился тогда папа, остановившись.— На воротах написано «базар»! — парировала я с безграничной детской гордостью.— Да ты просто и так знала, что это базар, — добродушно усмехнулся он.— А давай-ка вот тут прочитай.И он указал мне пальцем на вывеску гастронома чуть дальше по улице.

Я прочитала и её. Так, буква за буквой, мы дошли до дома. Папа с порога увлеченно рассказал обо всем маме, она ни в какую не поверила.

Потому что еще накануне вечером мы с ней изучали азбуку и остановились всего лишь на букве «В». Мама тогда пришла после работы очень уставшая, единственное, чего ей хотелось — это наконец-то уснуть. Я забралась к ней под теплое одеяло прямо с этой азбукой и принялась упрашивать со мной позаниматься. Мама оживилась, обняла меня и принялась показывать пальцем на картинки, а я отвечала и с её помощью делала вывод, какая перед нами буква.

— Что это? — спросила мама, ткнув пальцем в странный серый предмет на рисунке.— Я не знаю, — пожала я плечами, разглядывая непонятную фигуру.— Ну подумай. Что здесь нарисовано? — еще раз спросила мама.— Я не знаю, — совсем робко ответила я.— Это ведро!Всё, иди в постель.— Не похоже,-ответила я и ушла в свою комнату.

Мама подала мне книгу «Садко», они с папой сели на диван, а я забралась на стул. Пока я читала книгу, они молча, с умилением слушали. Для них так и осталось загадкой, почему вдруг ребенок неожиданно зачитал — четко и без запинок. Я думаю, что занятия в детском саду и моя наблюдательность просто дали свои плоды. Где-то в семейном альбоме даже есть черно-белая фотография с того дня: я сижу с огромным бантом и увлеченно читаю эту книгу. Папа в молодости увлекался фотографией.У него был хороший фотоаппарат и целый чемоданчик — фотолаборатория.

Я до сих пор помню то детское чувство легкой растерянности от внезапного финала нашей игры с азбукой и того триумфа с «Садко». В детстве мне казалось, что нырнуть на дно, как этот купец — это самый смелый поступок. Тогда я еще не знала, что погружение в собственные воспоминания и попытка достать со дна памяти мысли о человеке, которого нужно забыть, требует гораздо большего мужества.

Так я дошла до «Святителя Николая». Трубу окутал туман, и во всем этом было что-то мистическое. Позади остались шпиль Речного вокзала, неоновые буквы «Свобода» и затерявшийся в тумане теплоход.

Сам пароход, вмерзший в свое бетонное основание под покровом морозной дымки, казался призраком из другого времени. Собранный когда-то в Тюмени по заказу миллионера Сибирякова, он долгое время оставался самым быстрым судном Енисея и настоящей гордостью реки.

Корабль-парадокс. На этих самых досках в 1891 году стоял цесаревич Николай, будущий последний император, а всего через шесть лет в каюте третьего класса сидел молодой Ленин, которого пароход вез в ссылку. Два полюса, уничтоживших друг друга, когда-то дышали здесь одним воздухом.

А потом, в шестидесятых, его выбросили гнить под Енисейском, превратив в баржу для мазута. Он должен был исчезнуть, но его спас упрямый местный токарь, вернувший судно к жизни в семидесятом. Сейчас этот пароход застыл здесь навечно как музей, тихий памятник ушедшим эпохам.

Домой я вернулась ближе к одиннадцати вечера.Засыпала в обнимку со своим пушистым рыжиком. Он мирно сопел у меня в подмышке.

На следующий день написал Паша.Договорились встретиться пятого.Он жаловался на спину после гор.Я так отчаянно хотела его исцелить,что в свой день рождения сделала ещё один шаг в незримое. Это бы мой самый необычный день рождения…

Глава 3. Незримое

Мой день рождения выпал на пятницу.Утро было морозным и солнечным. Похолодало как-то резко и по-сибирски.Я приехала в студию первой. Не спеша переоделась и вошла в класс с тренажерами, где проходили тренировки. Открыла жалюзи и впустила солнечных зайчиков.

Было так непривычно тихо, словно я оказалась на необитаемом острове среди зимы. Затяжные зимние каникулы, город ещё дремал вместе с жителями. В классе было тепло, батареи шипели, как только что закипевший чайник на плите.

Вдоль стен, ловя косые лучи январского солнца, замерла наша гордость — целый ряд студийного оборудования в благородном молочном цвете, с теплыми деревянными основаниями и металлическими, прочными, хищно поблескивающими стойками. Они стояли неподвижно, словно фантастические скульптуры, готовые в любой момент подчиниться движению человеческого тела.

Зажужжал домофон. Я погрузила палец в кнопку и открыла дверь. Паша ввалился в прихожую с надписями на стенах Hello home. Он был как большой добрый медведь: с покрасневшими от мороза щеками и улыбкой на лице. Его глаза искрились. Было видно, что выспался.

Мы обменялись пожеланиями доброго утра. Через пару минут Паша вошел в класс, потирая поясницу.

— Спина болит? Рассказывай, как себя чувствуешь? — спросила я.— Ну, по ощущениям как будто таз перекосило. Я делал МФР, зарядку. Немного отпустило. Но дискомфорт есть, — ответил он.— Давай я тебя немного подвигаю. Если результата не будет — поправлю руками на кушетке. Хорошо? — сказала я.— Хорошо, — согласился Паша.

Я его осмотрела, протестировала в движении и решила всё-таки сделать массаж.В массажном кабинете пахло кокосовым маслом, приглушенный мягкий свет и легкая музыка фоном создавали ощущение безопасного кокона.

Я укрыла Пашу простыней и вязаным белым пледом с косами. Открытой осталась только спина. Потом удобно уложила его руки. Осматривая спину, я увидела следы проколов вдоль позвоночника.Коснулась их и спросила:

— Паша, это следы после процедуры у доктора?— Да, — ответил он.— Это больно?— Ну да, больно и неприятно. Я как мазохист ходил туда. Больше не пойду. Я понял, что результативнее всего оказались твои тренировки.

После его слов я непроизвольно поёжилась, словно эти иглы втыкали прямо в меня. Моя эмпатия тут же дала о себе знать. Я всегда воспринимала других людей иначе — не так, как большинство. С детства знала и понимала, что именно они чувствуют, но это знание приходило не через логику, а через мое собственное тело. Стоило мне настроиться на человека, как его зажимы, его боль или его страх физическим откликом проявлялись во мне.

Наше общество вообще привыкло лечить тело через насилие, заставляя терпеть боль ради иллюзии исцеления. Но я знала другой путь.

Я нанесла масло на спину и начала разогревать ткани, растирая массажными приемами поверхность. Мои ладони скользили по коже, обходя свежие следы от уколов, а ум уже уходил вглубь — туда, где рождался напряженный поиск.

Смотря на эти проколы вдоль позвоночника, я думала о том, что мне нужны еще способы и методы исцелить его. Способы, которые работают с Незримым, не причиняя боли, но перестраивая саму структуру человека.

Этот перфекционизм и желание докопаться до сути когда-то и привели меня в Polestar Pilates — авторитетную американскую школу, созданную Брентом Андерсеном. Мне нужна была жесткая западная база, основанная на доказательной медицине, и я её получила.

Там я погрузилась в передовые концепции биомеханики. Я изучала метод Моше Фельденкрайза, где через крошечные движения мозг стирает старые травматические паттерны. Жадно впитывала наследие гениальной Иды Рольф и её идеи структурной интеграции, которые позже развил Томас Майерс в своей революционной теории «Анатомических поездов».

Майерс и Рольф открыли миру миофасцию — непрерывную трехмерную паутину из соединительной ткани, окутывающую каждую нашу мышцу и орган. Фасция оказалась главным хранителем памяти тела.

Именно по этим миофасциальным меридианам, как по высоковольтным проводам, передается напряжение. В ней, а не в костях, застревает каждый наш страх, каждая невыплаканная слеза, каждая эмоциональная травма.

И уколы доктора в Пашину спину были лишь попыткой заглушить симптом там, где нужно было распутывать весь миофасциальный узел целиком.

Там же, в американской школе, я приобщилась к методу Эрика Франклина. Его идеокинезис научно доказал: если ты не можешь расслабить ткань физически, дай мозгу точный, объемный визуальный образ — и нейромышечная система сделает все сама, без боли и насилия.

Но парадокс заключался в том, что самым первым моим курсом в жизни, задолго до этих дипломов, была «Анатомия хатха-йоги». И теперь, перебирая пальцами триггеры на Пашиной спине, я ясно видела, как этот круг замкнулся.

Западная наука через Майерса, Франклина и пилатес доказала силу ментального фокуса. Но древняя йога знала это тысячелетиями, просто использовала другой язык. Там, где Франклин просил представить образ для центрирования сустава, йога направляла туда прану — чистую энергию жизни. Для меня здесь не было противоречия. Я просто смотрела на мир шире, объемнее.

Я допускаю, что люди еще не все изучили в этом мире. Ведь совсем недавно электричество, радио, интернет и вай-фай казались чистой магией, а сегодня это в порядке вещей. Мой подход к телу — это такая же технология, просто опережающая свое время.

Я замедлила движения рук, чувствуя, как под пальцами наконец размягчается плотная ткань вокруг проколов. Настало время включить ту самую «магию», которая на самом деле была лишь знанием невидимых процессов.

— Паша, — тихо произнесла я, удерживая ладони на его крестце и лопатках. — Сейчас мы пойдем в обход боли. Закрой глаза и просто дыши…

Мои пальцы медленно скользили по его спине, а в голове, поддавшись этому ритму, вдруг ярко всплыло воспоминание…

Первые числа апреля 2014 года. Я стою на холодном крыльце регистрационной палаты здесь, в Красноярске, сразу после закрытия сделки. В руке лежат заработанные деньги — мне только что выплатили мой гонорар в 25 000 рублей наличными.Несмотря на то,что профессия риелтора приносила мне хороший доход,я смотрю на эти купюры и отчетливо понимаю, что больше не могу и не хочу так жить. Всё во мне бунтует.

Прямо там, на крыльце, я достаю телефон, открываю поисковик и увлеченно погружаюсь в поиски. Мне нужен был курс по йоге, но не когда-нибудь потом — я искала то, что начиналось бы в самые ближайшие дни. Промедление для меня сейчас было смерти подобно.

Я перебирала города, жадно высматривая даты. Москва, Новосибирск, Питер… Всё не то, везде нужно долго ждать. И вдруг среди сотен ссылок натыкаюсь на рекламу Аштанга—Школы Алексея Константинова.

Обучение стартует буквально на днях, и — невероятно — прямо здесь, в родном Красноярске. Сердце застучало быстрее.И я набрала указанный в рекламе номер.

— Здравствуйте, Алексей, — приветствую я, когда на том конце снимают трубку.— Здравствуйте, — отвечает мне приятный мужской голос.— Алексей, я хочу присоединиться к курсу по Анатомии хатха-йоги. Еще есть место в группе?— В целом, набор уже закончен, — берет паузу он. — Но мы Вас возьмем. Только Вы обратили внимание, что стоимость сейчас выше? На сайте указана цена раннего бронирования, а сейчас курс стоит дороже.

Я сжимаю в руке свой гонорар и выдыхаю в трубку всю свою честность:— Алексей, я очень хочу у Вас учиться. Но могу заплатить только двадцать тысяч. Сегодня получила гонорар за сделку, у меня на руках всего двадцать пять. Но если мы будем всю неделю учиться, я не смогу работать, и у меня просто не останется денег на питание. Сбережений сейчас нет совсем.— Мне надо посоветоваться с партнером, — ответил он после недолгого молчания. — Вам перезвонить на этот номер?— Да, — ответила я.

Он перезвонил всего через пару минут — я даже не успела погрустить или разочароваться. Они согласились и уступили мне в цене. На следующий день рано утром, забыв обо всех финансовых страхах, я уже бежала вприпрыжку в студию йоги на свое первое судьбоносное обучение.

Раннее утро. Начало восьмого. Стояла почти майская погода, воздух прогревался до плюс тринадцати градусов. Я шла в студию с легким волнением. Практиковать йогу я начала ещё три года назад, но это был курс для преподавателей — новый для меня уровень.

Я проходила мимо исторических домов, по тем самым улицам, где когда-то давно, в апреле 1881 года, бушевал самый разрушительный пожар в истории Красноярска. Времена странно рифмуются: было тоже начало апреля, но уже 2014 года.Все началось глупо и обыденно, как это всегда бывает с катастрофами.

Пьяный кучер просто чиркнул спичкой. Маленькая случайная искра встретилась с ураганной бурей. Потушить это безумие было невозможно — у пожарных команд того времени не нашлось даже удобных спусков к Енисею, чтобы набрать достаточно воды.За одну бесконечную ночь стихия стерла с лица земли 47 каменных, 542 деревянных дома и 967 нежилых построек.

Огромный кусок чужой памяти обратился в пепел. В этом огненном аду чудом уцелели лишь дома золотопромышленников Кузнецовых и пара храмов, вроде Покровской церкви, которую до последнего отчаянно защищал ее смотритель.А потом пришло время тишины и сострадания. Беда была настолько огромной, что помощь пострадавшим собирали всей империей — деньги и вещи слали из самых разных городов, от обычных людей до царской семьи.