Сиф. Книга 6. Любовь в зеркале. Сиквел серии Сиф.

- Раз Вы настаиваете, готовьтесь, завтра я женюсь...

В комнате повисла оглушительная тишина. Было слышно только, как на кухне мерно капает вода из крана, да где-то на улице глухо рокочет проезжающий грузовик. Мать так и застыла с половником над кастрюлей с супом. Отец, который секунду назад багровел от праведного гнева и готовился выдать новую тираду о «безалаберной современной молодежи», поперхнулся воздухом. Его челюсть медленно поползла вниз.

— В каком смысле — завтра? — тихо, с придыханием спросила мама, аккуратно опуская половник обратно. — Сашенька, шутки такие у тебя?

Александр сидел, сжав кулаки под столом. Внутри него бушевал ураган. Его идеальный внутренний календарь, где на 1968–1975 годы были запланированы: модернизация планеров, защита кандидатской, налёт 100 – 200 часов на планерах и самолётах в Бердске и штурм высотных рекордов, сейчас дал системный сбой. Никакой «полочки» для жены там не было. Но слово — не воробей, особенно сказанное отцу. Инженерный мозг Александра, привыкший искать выход из безвыходных ситуаций на виражах мотокросса, мгновенно переключился в режим экстренного проектирования. Отец нахмурился, вглядываясь в лицо сына, пытаясь понять, где здесь подвох:

— Ты это серьёзно, Сашка? Или просто чтобы я отвязался? Если серьёзно... то, кто она? Мы её хоть раз видели? Из КАИ? Или из твоих этих... парашютисток?

Александр медленно встал из-за стола. Перед его глазами стоял туман. Тот самый белый живой туман из серебряной пудреницы, которую загадочная девушка в белом платье обронила на берегу Волги всего несколько дней назад. Девушка, которая назвала его «Сиф». Он не знал о ней ничего, кроме её невероятных глаз, странного появления и ощущения, что их встреча была предрешена задолго до его рождения.

— Её зовут Елена, — назвал я первое имя, пришедшее в голову, на ходу выстраивая безумный, но единственный план спасения своего мужского слова. — И завтра вы с ней познакомитесь. Я приведу её к ужину.

Не дожидаясь лавины новых вопросов, которые неизбежно должны были обрушиться на него, Александр подхватил с вешалки куртку и вышел во двор. На улице было прохладно. Воздух пах речной сыростью и разнотравьем. Александр шёл по улице посёлка, и его мысли лихорадочно сменяли друг друга. «Итак, вводные данные: я пообещал отцу жениться завтра. Объективные препятствия: я не знаю, где живет Елена, где она учится или работает. У меня есть только серебряная пудреница со странной физикой внутри. До ужина осталось около двадцати пяти часов. Задача: найти девушку, убедить её подыграть мне... или действительно предложить ей руку и сердце».

Он засунул руку в карман куртки и пальцы наткнулись на холодный металл пудреницы. Александр вытащил её и приоткрыл крышку. В вечерних сумерках зеркальце слабо светилось. Белый туман внутри него больше не клубился хаотично — он выстроился в четкую, пульсирующую стрелку, которая указывала в сторону центрального парка посёлка, словно компас. Александр усмехнулся. Инженерный расчет подсказывал, что это безумие. Но парень, который в 12 лет заставлял парить куски дерева вопреки гравитации, а в 22 спорил с маршалом авиации, не привык отступать перед невыполнимыми задачами.

Когда смеркалось, пошёл в центральный парк, откуда раздавалась музыка с танцплощадки, там по субботам и воскресеньям собиралась молодёжь, сейчас бы это назвали дискотекой, а тогда это были просто танцы. Решил, что первую встретившуюся молодую девушку приглашу на танец и предложу ей выти за меня замуж. Но меня опередили. Перед самым входом на танцплощадку ко мне подбежала молодая, симпатичная девушка и сама меня пригласила на танец. Я несколько опешил, но принял её предложение. Она была слегка навеселе и объяснила, что у неё сегодня день рождения, поэтому ей нельзя отказывать, и что она здесь с подругой. После окончания танцев я предложил компании, с подругой был ещё и парень, прокатиться по окрестностям на папиной Победе. И мы поехали кататься в поле по просёлочной дороге, которая первая нам попалась по пути. Я ведь был не местный, ничего не знал и поехал куда глаза глядят. Через полчаса у нас кончился бензин. Ночью втихаря беря машину, я опрометчиво не посмотрел на бензиномер. Сначала, не разобравшись в причине заглохшего двигателя, я попросил своих пассажиров толкать машину, чтобы её завести с хода, так-как и аккумулятор был на нуле. А тем временем началась пыльная буря, бич местных степей. Когда мои толкачи, выбившись из сил, залезли ко мне в машину они были чёрные как негры, в темноте блестели только их глаза и зубы.

В тёмном салоне «Победы» воцарился кромешный пыльный ад, сменившийся диким, безудержным хохотом. За окнами ревела степная буря, швыряя в лобовое стекло горсти сухого песка и пыли, а внутри машины сидели четыре привидения.

— Ну именинница! — отплевываясь от пыли, прохрипел парень-пассажир. — Прокатились с ветерком! Сань, у тебя в этой карете хоть вода есть?

— Воды нет. И бензина, как выяснилось, тоже, — честно признался Александр, тщетно пытаясь разглядеть в темноте хоть что-то сквозь засыпанные пылью стекла.

Именинница, несмотря на испорченное платье и слой пыли на щеках, заливисто смеялась, привалившись к плечу своей подруги. В её глазах, блестевших на чёрном от пыли лице, не было ни капли злости — только чистый восторг от абсолютно сумасшедшего приключения. Именно в этот момент Александр, профессиональный планировщик, поймал себя на мысли, что эта непредсказуемая, спонтанная девчонка ломает все его представления о правильности. У неё день рождения вообще-то в апреле (как он узнает гораздо позже!), но сегодня она устроила настоящий праздник непослушания для них всех.

— Ладно, инженер, — сквозь смех проговорила она, вытирая ладонью нос, отчего стала еще больше похожа на чумазого беспризорника. — Машина стоит, степь шумит, бензина ноль. Какие дальнейшие пункты твоего гениального плана? Ты же обещал меня до утра удивить!

Александр взглянул на часы. Стрелки приближались к трём часам ночи. Завтра — точнее, уже сегодня вечером — его ждал суровый отец и накрытый стол. А перед ним сидела девушка, чьего имени он до сих пор не знал, но которой собирался сделать самое безумное предложение в своей жизни.

— План прежний, — с абсолютно серьезным видом ответил Александр, перекрикивая вой ветра за бортом. — Ждём, пока утихнет буря. Потом ловим попутный трактор до ближайшей заправки. А впаивать мне штрафные санкции будете на нашей свадьбе.

— На чьей-чей? — подруга именинницы аж подпрыгнула на заднем диване, стукнувшись головой о потолок «Победы».

— На нашей, — твердо повторил Александр, глядя прямо в сверкающие глаза виновницы торжества. — Я же обещал, что женюсь завтра. Слово выпускника КАИ.

Девушка резко перестала смеяться. В полумраке салона, сквозь пелену утихающей пыльной бури, они несколько секунд молча смотрели друг на друга. Александр ждал, что она покрутит пальцем у виска или решит, что он окончательно сошёл с ума после неудачи в Москве. Но она лишь хитро прищурилась.

— А ты рисковый, пилот, — тихо сказала она. — Только учти: если ты шутишь, мой папа тебя из-под земли достанет. А если не шутишь... то где твоя серебряная пудреница с туманом, которой ты должен меня очаровать?

Александр внутренне вздрогнул. Про пудреницу он ей еще не заикался ни слова. Его рука сама дернулась к карману куртки...

Так я познакомился со своей первой женой Любой. В воскресенье, после того как она отмылась от пыли, я зашёл к ней, уговорил её выйти за меня замуж, и мы пошли в ЗАГС, где нас уже ждала моя мама и начальница ЗАГСа, её подруга и подчинённая. Через два – три месяца родители всё-таки уговорили меня забрать к себе в Новосибирск свою жену, как выразился папа, иначе не будет внуков. На свадьбу, на которой настаивал папа, приезжали и родители Любы. На следующий день после шумного торжества, нас молодожёнов проводили домой в Новосибирск.

Поезд «Лениногорск — Москва» мерно стучал колёсами на стыках рельсов, увозя нас с Любой из Шипунова. За окном мелькали бескрайние алтайские поля, покрытые золотом августовской пшеницы. Свадебный шум, отцовские тосты, слёзы матерей и весёлые крики гостей остались позади. В чемодане лежали нехитрые подарки, а в кармане — свидетельство о браке, оформленное по блату за один день. Папа был счастлив: его план по «заземлению» летающего в облаках сына сработал. Я же, глядя на спящую на моём плече Любу, впервые в жизни чувствовал смутную тревогу. Мой внутренний хронометр, всегда работавший с точностью авиационного прибора, молчал. Забегая вперед, я пойму: полочку для жены в своей жизни нельзя было сколотить за один вечер из упрямства. Мы были слишком разными. Мой мир состоял из чертежей, расчётов, свиста ветра в крыльях «Бланика» и той самой неземной тайны, которую я носил в кармане куртки. Люба же искала простого, понятного земного счастья.

Но этот брак подарил мне две самые главные ценности в жизни — моих дочерей, Анечку и Леночку. Ради их улыбок, ради их первых шагов я был готов расшибиться в лепёшку. Каждую свободную минуту от полётов в Бердске и работы в институте я отдавал им. Я строил для них волшебные замки из коробок, рассказывал те самые фантастические сказки со своего детского сеновала и учил смотреть на звезды.

Года шли. Наш экспериментальный аэроклуб в Бердске креп, планеры летали быстрее, а инженеры Академгородка все чаще косились на мои чертежи, в которых прослеживалась аномально идеальная аэродинамика. Серебряная пудреница, запертая в моем сейфе, словно ждала своего часа, изредка пульсируя едва заметным белым светом. Семейная жизнь с Любой постепенно превращалась в автономный полёт двух чужих людей на одном самолете. Мы не ругались, не устраивали сцен. Просто в один из дней, когда дочки уже подросли, мы сели друг напротив друга и поняли: пора сажать этот борт. Легкомыслие августовского вечера 1970 года стоило нам обоим долгих лет поисков себя. Мы разошлись мирно. Я оставил им все, что у нас было, взял свой инженерный чемоданчик, куртку и, ту самую пудреницу.

Я снова стоял на пороге новой жизни. Мне было уже под тридцать. Я больше не был тем упрямым мальчишкой, который назло отцу готов был жениться на первой встречной. Но моя клятва, данная на коряге у Волги — «заставить космос спуститься на эту землю» — всё ещё ждала своего исполнения. И почему-то мне казалось, что имя «Сиф», которое когда-то произнесла незнакомка в белом платье, вот-вот прозвучит снова. На этот раз — по-настоящему.

Глава 3. Абракадабра.

1968 год. По разнарядке райкома мудрой партии и, как следствие этого распоряжения, по приказу директора ИТПМ едем на картошку в подшефный колхоз. Нам, а это около тридцати молодых специалистов, выпускников авиационных вузов выделили отдельный автобус. Отдел кадров и райком КПСС считали, что от нас молодых выпускников пользы для института почти никакой, поэтому по всей стране на картошку и посылали менее нужных специалистов, вроде нас. Летом на уборку, а зимой и весной на переборку в овощехранилищах. По приезду в колхоз, я всегда шёл к директору и показывал ему свои права Тракториста-Комбайнёра широкого профиля. Механизаторов у них всегда не хватало и мне обычно ещё со студенческих времён выделяли либо трактор, либо старый комбайн, который приходилось сначала приводить в божеский вид. На этот раз директор, внимательно изучив мои права, спросил кем я работаю в ИТПМ и какое у меня образование. Услышав, что я выпускник КАИ по специальности инженер-конструктор, он обрадовался, вскочил со своего места, подошёл ко мне и дружески похлопал меня по спине. «Поручаю тебе проект абракадабра, проще – арба, а ещё проще самоходный Бункер-накопитель» изрёк он возбуждённо, почти крича. Я, ничего не понимая глупо улыбаясь смотрел на него хлопая глазами. Успокоившись от возбуждения непонятного мне происхождения, он наконец объяснил мне суть вопроса. Оказывается, что в связи с нехваткой автотранспорта колхозы и совхозы области в прошлом году потеряли много добра из убранного, но не вывезенного с полей урожая. Обком получил выволочку из Москвы, райкомы, в свою очередь от обкома ну, а хозяйства от райкомов. Для решения транспортного вопроса по уборке урожая Москва поручила какому-то супер центральному московскому проектному институту решить вопрос. Там поразмыслив решили, что грузовых машин за год больше не сделать, но есть данные органов народного контроля, что в хозяйствах по всей стране стоят не в рабочем состоянии десятки тысяч комбайнов. Отремонтировать их для использования по прямому назначению уже невозможно, но как самоходное шасси – легко. Быстро нарисовали проект переделки самоходного комбайна в самоходный бункер накопитель на приём непосредственно от комбайна на поле 5-6 тонн зерна и последующей перегрузкой его в машину через шнековое устройство как у комбайна. Идея была в том, что пока машин на поле нет, комбайны на ходу разгружаются в этот самоходный бункер и работают непрерывно дальше, а уже накопитель стоит на поле и ждёт машину. Для перевозки зерна на большее расстояние чем само поле, конечно он не был рассчитан.

Директор вывалил на стол передо мной несколько листов синек и сказал, что, если я в течении десяти дней не смастерю эту абракадабру, его выгонят из партии и выше плотника его никуда не примут. Почему плотником, задал я ему глупый вопрос, который только и смог придумать. Он очумело на меня посмотрел, махнул рукой, уселся в своё директорское кресло и сказал, что на заднем дворе стоят несколько разграбленных (сейчас бы сказали: разканнибаленных) старых комбайнов, завтра он отправит мне классного сварщика, приехавшего на картошку с секретного оборонного завода из Новосибирска, а в гараже я найду любой нужный нам со сварщиком инструмент. Я сгрёб в охапку кучу чертежей и пошёл в выделенный нам со сварщиком дом на постой. Условия там были прекрасные. Отдельная комната и полный пансион, хозяйка работала поваром в столовой, но директор оказывается распорядился кормить нас или на дому, или прямо на месте производства этой абракадабры или просто арбы, как её прозвали деревенские. Вообще-то задание мне понравилось. Я всегда любил что-нибудь мастерить, а тут предстояло сварганить целый самоходный монстр, более трёх метров в высоту и ширину и весом 5-6 тонн без груза. Сварщик оказался отличным парнем и специалистом высочайшей квалификации, мы потом с ним не раз ездили на шабашки и строили зерносушильные комплексы по всей области. Через десять дней я уже тестировал это чудо-юдо, разгоняя по деревне собак, кур и вызывая неописуемое удивление местных жителей. Ещё когда мы строили эту арбу полдеревни приходили смотреть, как мы сначала раскидали до рамы один из комбайнов, оставив только мостик с расположенными на нём органами управления комбайном и двигатель с ремнями привода на трансмиссию, а потом водружали на него огромный бункер и все необходимые причиндалы. Бункер конечно привлекал к себе внимание необычностью своей формы клина, это было сделано для того, чтобы на его дне можно было бы смонтировать выгрузной шнек. Директор нас поблагодарил за то, что мы спасли его от райкомовской кары, доверительно сообщив, что мы первые в районе построили это чудо техники и скоро к нам приедут делегации из других хозяйств для обмена опытом и отправил меня в поле к группе комбайнов, убирающих урожай зерна. Теперь я вместе с ними, куда они, туда и я. Работа с раннего утра и до позднего вечера, вернее ночи, пока не упадёт роса, а это происходило иногда под утро. Тогда нас везут в деревню немного поспать, а рано утром забирали обратно в поле. Четырёхразовое питание тоже привозили в поле. Кормили нас до отвала и очень вкусно, было обилие мяса и овощей.

Лежу в переполненном бункере на зерне, ловлю ласки солнечного тепла уходящего бабьего лета, скоро осень, снег, зима. Все пять комбайнов стоят с полными, как и у меня бункерами, машин нет уже часа три... Вдалеке появляется машина, таща за собой серый хвост пыли по просёлку, но это не грузовик, а Газик. Из него выскакивает шустрый мужик в галстуке, значит начальник, отмечаю я и глубже зарываюсь в податливое зерно подо мной. Но он уже лезет ко мне на мостик и заглядывает в бункер.

— Почему спим? Заводи дизель и вези зерно на элеватор в город Искитим! — этот зычный командный голос оборвал мои полусонные мысли.

Передо мной стоял мужчина в строгом сером костюме, представившийся то ли вторым, то ли первым секретарем местного райкома. Вид у него был такой, словно он лично отвечал за весь мировой пролетариат. Мои попытки объяснить ему очевидные технические вещи не возымели никакого действия. Я доказывал, что это спецтранспорт, «Абракадабра» создана только для поля! Она не предназначена для дорог общего назначения. Я просто развалю по дороге все хлипкие сельские мостики, да и по улицам города эта махина с негабаритным шнеком не проедет.

Секретарь слушать не желал. Он сурово прищурился, уточнил у меня: «Ты коммунист или комсомолец?», и, не дождавшись ответа, строго, почти выкрикнул:

— Партия тебе приказывает, ты выполнить обязан!..

Я понял, что спорить с дубом бесполезно, и только спросил:

— А что мне делать, когда меня остановит ГАИ?

В ответ он молча вырвал из блокнота листок, размашисто что-то на нем черканул карандашом, сунул мне в руку и отчеканил:

— Это твой пропуск на все непредвиденные случаи.

После чего прыгнул в свой Газик и уехал. Делать нечего. Поехал и я. Тридцать километров до города я выжимал из старого дизеля всё, что мог, растянув это удовольствие часа на два. Встречные и попутные машины шарахались от моего чудовища, объезжая по обочине, а иногда и прямо по полю. Мосты по дороге меня, хоть и со страшным скрипом, но все-таки выдержали.

Перед самым Искитимом судьба, казалось, сжалилась надо мной: из дизеля повалил густой белый пар. Я с облегчением съехал на обочину. Оказалось, что еще на поле от бешеной вибрации порвался резиновый патрубок от радиатора на дизель. Вода вылилась, а остатки ее намертво закипели. Я уже внутренне радовался, что железный повод не въезжать в город найден, и полез обратно в бункер. Но тут — дикая невезуха! К обочине подруливает знакомый Газик с тем же самым секретарем. Правда, его водитель оказался парнем запасливым и сообразительным (в райком все-таки отбирали лучших, им доверяли жизнь партийной элиты). Он мгновенно сориентировался, какими-то подручными методами и проволокой примотал оборванный патрубок, а воду мы набрали тут же, под мостиком. Путь в Искитим был открыт.

Как я ехал по самому городу — это отдельная одиссея. На въезде меня, конечно, тормознули гаишники. Но, прочитав каракули на райкомовском листке, они округлили глаза и срочно вызвали начальство. В итоге по улицам Искитима я двигался в торжественном сопровождении двух машин ГАИ: одной впереди, другой сзади. Моя «арба» еле-еле протискивалась между домами. Местами приходилось буквально приподнимать провода, висевшие над дорогой, чтобы не обесточить половину квартала.

На самом элеваторе нас ждал полный тупик. На въезде стояли стандартные автомобильные весы, на которые мой «кабриолет» просто не помещался физически, да и в ворота по высоте не проходил. Начался переполох. Чтобы протиснуться, пришлось ломать забор и ехать в объезд ворот. Как уж они там в итоге вес моего зерна высчитывали по хитрым формулам — я до сих пор не знаю. Но и это был не конец истории! Все нормальные автомобили при разгрузке заезжали на специальный авто опрокидыватель. А у меня-то — выгрузной шнек! Засунуть эту громоздкую трубу куда-нибудь для выгрузки зерна было невозможно, для моей махины просто не нашлось подходящего подъезда. Пришлось мне снова доставать из кармана заветную мятую бумажку и демонстрировать её начальству элеватора. Магия райкома сработала безупречно. Через полчаса прибежала бригада — человек десять мужиков с лопатами. Они вручную перегружали мой бункер в обычную машину, потому что мой собственный шнек наотрез отказался работать — то ли из-за дикого перегруза, то ли от жутких вибраций двигателя.

Поздно вечером, уставший как черт, я в сопровождении всё той же верной ГАИ приехал наконец обратно в гараж колхоза. С меня тек мазут, уши закладывало от рева дизеля, но задание партии было выполнено.

Директор колхоза, узнав о моих приключениях, только за голову схватился и выставил мужикам из МТМ магарыч. А я для себя сделал твердый вывод. Проект «Абракадабра», конечно, показал себя жизнеспособным, но больше я от своих комбайнов дальше чем на сто метров на этой арбе не буду отъезжать. Хватило с меня Искитима. Этот рейд на Искитим оставил в моей душе неизгладимый след. Сидя ночью в каптерке МТМ и отмывая бензином руки от въевшегося мазута, я чувствовал странную смесь злости и гордости. Злости — на тупую, непрошибаемую систему партийных приказов, которая заставила авиационного инженера рисковать жизнью и техникой ради красивой галочки в отчете Райкома. А гордости — потому что моя «Абракадабра» выдержала. Скрипела, тряслась, теряла воду, но довезла эти проклятые тонны зерна. Я победил и дорогу, и Искитим, и глупость столичных проектировщиков.

Утром у ворот гаража меня ждал директор колхоза. Он выглядел так, будто у него с плеч свалилась как минимум тонна обкомовских выговоров. В руках он держал увесистый сверток с домашним салом, завернутый в газету «Советская Сибирь», и трёхлитровую банку парного молока.

— Ну, Сашок, ну, Парень, выручил! — директор крепко, по-медвежьи обнял меня, отчего у меня хрустнули ребра. — В Райкоме вчера только о твоем «кабриолете» и говорили. Ты не просто зерно спас, ты мне шею спас. Проси, чего хочешь, любую премию выпишу!

— Не надо премии, товарищ директор, — улыбнулся я, принимая алтайские гостинцы. — Вы мне лучше Газик до станции выделите. Меня в Академгородке труба ждет. Пришла шифрограмма из института — Т-326 барахлит, без меня запустить не могут.

Директор понимающе кивнул, лично довел меня до машины и долго махал рукой вслед, пока пыль проселочной дороги не скрыла контуры МТМ. Колхозная эпопея закончилась. Впереди снова был мой привычный, просчитанный до миллиметра мир высокой науки.

Через восемь часов я уже входил в главный аэродинамический зал экспериментальных установок Института Теоретической и Прикладной Механики (ИТПМ) СО АН СССР. Наша гордость — экспериментальная гиперзвуковая аэродинамическая труба Т-326 — встретила меня угрюмым молчанием. Вокруг нее суетились ведущие инженеры и бледные от напряжения аспиранты. Завтра должна была приехать высокая комиссия из Москвы для проверки модели перспективного крыла, а установка наотрез отказывалась выдавать расчётный гиперзвуковой поток. При попытке пуска автоматика просто отрубала, воздух высокого давления фиксируя критический срыв потока в гиперзвуковом сопле, из-за недостаточного разрежения, создаваемое трёхступенчатыми эжекторами за сверхзвуковым диффузором.

— Ну что тут у вас, теоретики? — я сбросил дорожную куртку, оставшись в рабочем комбинезоне. — Опять погрязли в формулах Навье-Стокса и забыли про земную железяку?

Заведующий лабораторией подбежал ко мне, лихорадочно тыча пальцем в осциллограммы:

— Александр, понимаешь, мистика какая-то! Давление нагнетаем, клапан открывается, а на пяти Махах поток сваливается в беспорядочную турбулентность. Мы уже всю геометрию сопла перепроверили. Микроны! Все по чертежам!

Я подошел к массивному телу трубы, к её сердцу — соплу, где воздух должен был разгоняться до фантастических гиперзвуковых скоростей. Инженерный мозг мгновенно переключился с колхозного дизеля на законы газовой динамики. Я закрыл глаза и приложил ладонь к холодному металлу установки, словно пытаясь услышать её внутренний пульс. В кармане комбинезона лежала серебряная пудреница. Я почувствовал, как металл артефакта едва заметно потеплел, словно реагируя на масштаб предстоящей технической задачи. «По чертежам, говорите? — подумал я. — Но чертежи не учитывают температурное расширение потока при резком перепаде давлений». Мой опыт безжалостного облегчения авиамоделей и расчет неуправляемых воронок на Бие кричали об одном: в системе была скрытая асимметрия.

Эта труба, гордо именовавшаяся Т-326, на самом деле была точной копией знаменитой ЦАГовской установки Т-126. И это было настоящим проклятием института. Три года. Три долгих года лучшие умы и в подмосковном ЦАГИ, и у нас в ИТПМ бились над этой мёртвой грудой, высоколегированной стали. Труба упорно отказывалась выдавать гиперзвук. При попытке разогнать поток автоматика сходила с ума, фиксируя дикий срыв и турбулентность на срезе сопла. Миллионы советских рублей, тысячи человеко-часов — и всё впустую. Установка стояла как огромный, молчаливый памятник инженерному тупику. Мне хватило трех дней. Три дня я не вылезал из чертежей, перепроверяя каждый узел, каждую задвижку и каждый сварной шов. Внутренний планировщик, натренированный еще в детстве на алтайском сеновале, раскладывал векторы газовых потоков по полочкам. Мой главный авиамодельный принцип — безжалостное облегчение конструкций ради идеального парения — здесь кричал во весь голос. Столичные проектировщики перестраховались. Они заковали живой воздушный поток в такое количество дублирующих узлов, переходников и тяжелых стабилизаторов, что воздух просто задыхался, не успевая набрать критическую скорость. А трёхступенчатая система эжекторов не выдавала требуемого разрежения. На четвёртый день я пошёл к директору ИТПМ — академику Владимиру Васильевичу Струминскому.