Сиф. Книга 6. Любовь в зеркале. Сиквел серии Сиф.

Александр Омелаев

Сиф. Книга 6. Любовь в зеркале. Сиквел серии Сиф.

Глава

Александр Омелаев

Сиф. Книга 6. Любовь в зеркале.

Сиквел серии Сиф.

Оглавление

1. Туман в зеркале 2

2. Любовь вне зеркала 20

3. Абракадабра 26

4. МАПовская закалка 32

5. Прорыв к маршалу 41

6. Посадка Старого Титана 47

7. Прощальная спираль 50

8. Туман медленно рассеивается 54

9. Парткомиссия 70

10. Председатель жилкомиссии 73

11. Маневр уклонения 80

12. Крейсер свободы 82

13. СКБ – государственное задание 90

14. Людмила 108

15. Партбилет на стол 112

16. Криогенный прорыв 115

17. АВАКС – наука выживания 124

18. Последний долг 131

19. Пространство камней и моря 133

20. Туман зеркала рассеялся 132

21. Заключение 142

Глава 1. Живой т уман в зеркале.

К серии «Сиф»: «Реальность — это лишь иллюзия, хотя и очень устойчивая»

К роману «Любовь в зеркале»: «Вы думаете, всё так просто? Да, всё просто. Но совсем не так». (А. Эйнштейн).

Волга в этот вечер была ленивой и тяжелой, словно расплавленный свинец. Намытый половодьем песчаный мыс пах тиной, прелой ольхой и близкой грозой. На самом краю крутого берега, полузанесенная сухим скрипучим песком, лежала старая коряга — выбеленный ветрами и водой корень гигантского тополя, похожий на ребро доисторического ящера. Волга лениво катила свои темные, тяжелые воды, отражая первые робкие звезды. На старой, отполированной волнами коряге сидел молодой парень. В свои двадцать три года Александр успел понять главное: земная жизнь устроена по законам, которые большинство считает незыблемыми, но которые на самом деле — лишь дорожные указатели на твоём жизненном пути. Тебе следует просто правильно понять их смысл и выбрать нужное направление. Ему никогда не были интересны обычные студенческие радости. Пока однокурсники по Казанскому Авиационному Институту бегали на танцы, спорили в пивных о политике или копили на чехословацкие туфли, всё его время занимала чистая скорость и раздумья о правильном векторе движении к выбранной цели.

В памяти вспыхнул рев мотора на раскисших трассах мотокросса. Глина летит из-под колес, руль бьет по рукам, траектория кажется безумной, но его мозг в этот момент работал как счетная машина. Он отсекал страх, оставляя только вектор движения. Потом был свист ветра в стропах парашюта. Шаг в бездну из раскрытой двери «Ан-2», секунды свободного падения, когда земля кажется плоским чертежом, и, наконец, звенящая, хрустальная тишина кабины планера. Там, в вышине, ловя тепловые потоки крылом, он чувствовал себя дома. А по ночам приходил сюда — считать звезды и чертить в блокноте формулы трансзвуковых течений. Казанский Авиационный Институт дал ему диплом, но суть своего инженерного мышления — умение выбрасывать всё лишнее ради достижения поставленной цели он выковывал сам, в небе и на скоростных трассах мотокросса.

Он молча сидел на коряге, лениво перебирая пальцами мелкую гальку. За спиной, в паре километров, остался палаточный лагерь, рев мотоциклетных моторов и веселый гомон друзей по секции мотокросса. Сюда, к воде, он ушел за тишиной. Завтра — поезд. В кармане куртки плотным прямоугольником лежал диплом инженера – конструктора летательных аппаратов и направление на работу: Новосибирск, Академгородок, Академический институт, наука в области аэродинамики и газовой динамики создания аэрокосмических систем. Мечта о космосе обретала строгие контуры формул трансзвука, гиперзвука, графиков и чертежей.

Он посмотрел на свои ладони — в ссадинах от гаечных ключей и въевшейся масляной отработки. Дорога сюда заняла двенадцать лет. Двенадцать лет, упрямой борьбы за право не только смотреть в небо, но и быть причастным к его покорению. Память охотно, как по щелчку тумблера, перенесла его назад — в начало пятидесятых. Глухая, отрезанная бездорожьем и горами от мира деревушка в горном Алтае. Бурный, ледяной Чарыш, ревущий на перекатах так, что закладывало уши. Ни дорог, ни нормально работающей связи, ни электрических столбов. Горы, тайга стеной, гужевой транспорт, скрип телег да фырканье лошадей. Остальной мир казался огромным, глухим, неподвижным, далёким и недоступным.

И вдруг — чудо. Брат мамы дядя Вася, проездом из Бийска, по чистой случайности или необъяснимой доброй воле привёз двенадцатилетнему пацану помятую картонную коробку. На крышке синела размашистая надпись: «Набор для сборки резиномоторной модели самолета».

Внутри пахло казеиновым клеем, тонкими сосновыми рейками, кусочками сверхлёгкой бальзы и папиросной бумагой. Мир вокруг перестал существовать. Он не спал двое суток. Забывал поесть. Мать сердилась, отец качал головой, а он в полумраке избы, при тусклом свете керосинки, бережно зачищал каждую нервюру, натягивал обшивку, проверял балансировку. Руки дрожали от восторга и страха испортить.

На третий день он вынес модель на деревенский выгон на берегу Чарыша. Собралась, кажется, вся деревня — от чумазых ребятишек до седых дедов, куривших самосад. Смотрели как на чудика. Он закрутил резиномотор — жгут послушно завязался тугими узлами. Сердце колотилось где-то в горле.

Александр перебирал пальцами гладкое, холодное дерево коряги, а мысли уносили его далеко от Казани и великой Волги. К тому самому первому моменту, когда он понял, что земля — это лишь временная опора, а его истинный дом — там, где воздух со свистом режется крылом.

В памяти вспыхнул опять Алтай. Шелест диких трав, острый запах горной хвои и бешеная, каменистая река Чарыш, бурлящая у ног. Ему тогда было всего двенадцать лет. Время, когда другие пацаны гоняли мяч по пыльным дорогам или ловили пескарей в протоках, Сашка, склеивая пальцы едким клеем собирал свою модель самолёта…

В тот день он принёс на берег Чарыша свою первую серьёзную гордость — резиномоторную модель. Она была хрупкой, собранной из тончайших сосновых реек и обтянутой тонкой папиросной бумагой. Мотор — жгут из авиационной резины, который он лихорадочно закручивал пальцами, считая обороты. Семьдесят, восемьдесят, сто... Пальцы ныли, резина натягивалась, готовая лопнуть и порвать лёгкий фюзеляж. Старшие ребята смеялись: «Куда ты ее пускаешь, Сашка? Там же над рекой вихри, ветер с гор встречный, скалы! Разобьёт твой планер в щепки о первую же каменную глыбу!»

Но Сашка уже тогда обладал тем самым странным, видением. Он не смотрел на камни. Он смотрел на невидимые струи воздуха, которые срывались с прибрежных утесов, на то, как гнутся вершины сосен, вычисляя траекторию. Мозг двенадцатилетнего мальчишки работал как аналоговый компьютер, отсекая страх потери.

— Вы думаете, всё так просто? — прошептал он тогда слова, которые услышит лишь спустя двенадцать лет здесь, на Волге.

Он разжал пальцы. Пропеллер бешено зажужжал, превратившись в прозрачный диск. Модель рванулась из рук прямо над кипящим, пенистым Чарышем. Первые секунды его аппарат шёл низко, едва не цепляя колесами холодные брызги реки. Толпа на берегу замерла. Но Александр рассчитал всё верно: встречный горный поток подхватил легкие крылья, и модель, вместо того чтобы рухнуть, свечой пошла вверх, ловя восходящую струю. Она летела вопреки всем прогнозам старших, вопреки здравому смыслу, чистая и свободная, высоко над алтайскими скалами.

Именно там, на берегах Чарыша, в двенадцать лет Александр впервые почувствовал вкус победы над земной инертностью. Он понял, что если отбросить чужие страхи и лишние правила, можно заставить летать даже то, что летать не должно.

Толчок. Самолетик, покачнувшись на легком алтайском ветре, не рухнул на камни. Он плавно, невероятно гордо набрал высоту, поймал восходящий поток над огородом и пошёл по идеальной дуге вдоль Чарыша. Деревня ахнула. Мужики выронили цигарки. А двенадцатилетний мальчишка орал от какого-то первобытного, всепоглощающего счастья, не чуя под собой ног. В тот день он понял: человек может заставить летать то, что он сам сотворил, разобравшись с элементарной физикой массы и пространства.

Потом был переезд в небольшой районный городок. Школа за двенадцать километров. Каждое утро — пешком, в любую погоду, через бураны и распутицу. Ноги гудели, но он шёл, потому что рядом со школой, в старом купеческом особняке, горели окна Дома пионеров. Там был авиамодельный кружок. Алтайские воспоминания, как сорвавшийся в пике планер, унесли Александра ещё дальше — туда, где после первых запусков на Чарыше началась его настоящая, жёсткая закалка. В город Бийск. В старое, пахнущее авиационным бензином, эмалитом и сухой сосновой щепой здание Дома Пионеров.

Именно там, в душной, пропахшей ацетоном, эфиром и касторкой лаборатории авиамодельного кружка, тринадцатилетний Сашка впервые столкнулся с чертежами самого сложного, капризного и бескомпромиссного класса — таймерных моделей. Это были уже не детские игрушки с резинками. Это были настоящие миниатюрные самолёты с ревущими компрессионными микродвигателями МК-12. Правила были жёсткими: мотор работает ровно десять секунд, выбрасывая модель на головокружительную высоту, а затем механический таймер перекрывает топливо, и самолет должен оседлать невидимые восходящие потоки, удерживаясь в небе ровно три минуты. Секундой меньше — проигрыш.

Бийский Дом Пионеров стал для него первым полигоном, где кристаллизовалось его конструкторское мышление. Пока другие ребята часами полировали фюзеляжи, добиваясь зеркального блеска, и сдували пылинки с импортных японских микродвигателей, Сашка действовал иначе.

— Вы слишком усложняете, — говорил он старшим пацанам, которые крутили регулировочные винты карбюраторов до мозолей на пальцах. — Лишний вес, лишняя тяга. Ветер всё равно сильнее вашей полировки. Нужно ловить не блеск, а баланс.

Александр безжалостно выбрасывал из чертежей то, что методички считали обязательным. Он стачивал нервюры крыла до толщины нити, облегчал стабилизатор, делая модель похожей на невесомый скелет птицы. Руководитель кружка Александр Алексеевич Ананьев – фанат авиации и авиамоделизма, хватался за голову: «Сашка, она же рассыплется в воздухе от вибрации мотора!»

Но модель не рассыпалась. На краевых и республиканских соревнованиях, когда над бийскими полями поднимался утренний туман, таймерный самолёт Александра ревел своим крошечным поршнем, свечой уходя в облака. Двигатель замолкал ровно через десять секунд, и облегченный, лишённый конструкторского «мусора» планер буквально зависал в воздухе. Он находил термические потоки там, где тяжелые, идеально отполированные модели соперников быстро падали в траву. Сашка выигрывал один кубок за другим. Многократный чемпион города, края, зоны Сибири и Урала в классе таймерных моделей. Газеты писали о «молодом Бийском самородке», а сам Сашка, получая очередную грамоту, смотрел не на медаль, а на небо. Он уже тогда знал: всё, что они делают на земле — лишь подготовка к чему-то огромному. Он учился управлять временем — теми самыми секундами работы мотора и минутами свободного парения.

В институт он поступал уже многократным чемпионом края по авиамодельному спорту по таймерным моделям. Но одно дело — строить лёгкие крылья из бальзы и микалентной бумаги, и совсем другое — столкнуться с небом лицом к лицу. Тогда, при Хрущёве действовало жёсткое, спартанское правило: те первокурсники, кто пришёл со школьной скамьи, без армейского или трудового стажа, первый год обязаны были работать на заводе. Днм ты полноправный сборщик в цеху, а вечером, глотая остывший чай и стирая с пальцев мазут от металлической стружки, бежишь на лекции. Выдерживали не все. Но для парня из алтайской глухомани это стало лучшей школой жизни.

Его распределили на авиазавод, под огромной крышей которого, рождались грозные хозяева неба — стратегические бомбардировщики «Ту-16» и новейшие, сверхзвуковые «Ту-22». Когда он впервые вошёл в сборочный цех, у него перехватило дыхание. Это был не просто цех — это был титанический храм из бетона, стекла и ревущего грохота клепальных молотков. Вдоль пролётов, окутанные дымкой масляного тумана, стояли они. Монстры. Серебристые исполины с хищно стреловидными крыльями, уходящими в полумрак потолка. От одного взгляда на циклопические фюзеляжи «Ту-22», похожие на замершие в прыжке сказочные чудища, по коже пробегал мороз.

Ему, пареньку, едва выбравшемуся из тайги, доверили прикасаться к этим машинам. Внутри всё пело от гордости и одновременно немело и трепетало. Он помнил, как ползал внутри гермокабин, как пахли внутренности самолётов авиационным лаком и герметиком. Каждый состыкованный им заклёпочный шов, каждый уложенный жгут проводки казались ему причастием к великой тайне. Но просто собирать эти машины ему было мало. Его тянуло туда, внутрь — в самое сердце серебряных исполинов.

Режим на оборонном авиазаводе был жесточайшим. Везде военизированная охрана, пропуска, строгий учет каждой минуты и каждого шага. За нахождение в неурочное время в закрытой зоне можно было мгновенно вылететь из института и поехать прямиком в лагеря за шпионаж или вредительство. Тем более, что в геополитике в это самое время разворачивался опасный карибский кризис. По всему заводу висели указатели бомбоубежищ и плакаты об опасностях ядерного взрыва. Но страсть оказалась сильнее страха. В один из вечеров, когда его смена уже заканчивалась, а ночная бригада ещё не заступила на этот участок, он решился. Сердце колотилось в груди как бешеное, заглушая далёкий гул вентиляции. Прячась за высокими стапелями, выжидая, пока фигура вооруженного вохровца скроется за поворотом галереи, он тенью скользнул к строящемуся «Ту-22».

По технологической стремянке — вверх, затаив дыхание. Пролезть в люк. Внутри пахло незнакомо и остро: свежим герметиком, холодной резиной, высотным кислородом и спиртом. Он пробрался в кабину и опустился в кресло командира корабля. Это было неописуемое, почти религиозное чувство. Вокруг него в полумраке тускло поблёскивали сотни приборов: авиагоризонт, указатель маха, тумблеры управления форсажём. Перед глазами — лобовое остекление, за которым расстилался огромный, затихший на пересменку цех. Но парень не видел стен.

Он положил руки на штурвал. Металл был холодным, но в его воображении по венам этого чудовища уже бежали тысячи вольт тока, за спиной ревели мощные турбины, а стрелка альтиметра стремительно крутилась, отсчитывая километры высоты. Стратосфера. Черное небо, где видны звезды даже днём. Именно там, на грани космоса, была его настоящая родина.

«Я буду летать, — поклялся он тогда себе в темноте кабины, рискуя каждую секунду услышать окрик часового. — Если не сам, то мои идеи точно поднимутся выше этих машин».

И он делал всё, чтобы эта клятва стала явью. Параллельно с изнурительной учёбой и работой на заводе он записался в ДОСААФ. Парень из алтайской глухомани ковал себя сам, готовясь к главной цели.

Сначала был первый прыжок с парашютом — звенящая пустота под ногами, оглушительный хлопок раскрывшегося купола и свист ветра в ушах. Потом — хрупкие, изящные планеры, на которых он учился читать невидимые термические потоки, паря над землёй без звука мотора, как огромная белая птица. Наконец, спортивные самолеты — бешеные перегрузки, фигуры высшего пилотажа, когда земля и небо меняются местами, а кровь стучит в висках от дикого восторга.

Когда в апреле шестьдесят первого года весь мир потряс полёт Юрия Гагарина, наш герой уже твердо знал свой путь. Простой смоленский парень открыл дорогу к звездам, и он, парень с берегов Чарыша и Бии, должен был последовать за ним. Все его мысли, тренировки, прыжки и полёты были подчинены одному — стать достойным и соответствовать требованиям строжайшего отбора в отряд космонавтов. Он был вынослив, упрям, получал инженерное образование и идеальную реакцию.

Но судьба нанесла удар в спину там, где он меньше всего ожидал. Медицинская комиссия. Бесконечные коридоры, белые халаты, равнодушные приборы. Врачи подошли к его обследованию с безжалостной советской дотошностью. Какая-то мелкая, незначительная аномалия, едва заметный шум в сердце или лёгкое последствие детской простуды на Алтае — вещь, с которой обычные люди живут до ста лет, — для космоса оказалась приговором:

— Годен к летной работе без ограничений, — сухо сказал председатель комиссии, ставя жирную чернильную печать. — Но к спецперегрузкам в космическом пространстве — не годен. Следующий.

Мир вокруг покачнулся и рухнул. Врачи одним росчерком пера безжалостно приземлили его амбиции, отрезав от мечты всей жизни. На несколько недель он погрузился в глухую, чёрную тоску.

Но парень с Алтая не умел сдаваться. Если ему закрыли доступ в космос в качестве пилота, значит, он ворвётся туда как конструктор и учёный. Он создаст такие аппараты и откроет такие законы физики, которые преодолеют любые медицинские запреты. Хрональные поля, информационные пространства, новые двигатели — его разум станет его космическим кораблем. Вечерами на лекциях, когда глаза слипались от усталости, он смотрел на доску с формулами аэродинамики и видел за сухими значками, как прогибается под колоссальной нагрузкой живое крыло «Туполева». Он не просто учился — он кожей чувствовал и металл, и потоки воздуха его обтекающие.

И вот теперь все, почти шесть лет учёбы и заводской закалки позади. Впереди — Сибирь, Академгородок, неведомые горизонты большой науки.

Выпускник тряхнул головой, прогоняя нахлынувшие воспоминания, и снова посмотрел на ленивые волжские волны. Сердце колотилось в странном, предгрозовом ритме. Точно такое же чувство — смесь восторга и лёгкого страха перед неизвестностью — он испытывал тогда, двенадцать лет назад на выгоне у Чарыша, и в закрытой кабине «Ту-22».

Воспоминания о детском моделировании растаяли, уступив место оглушительному, свинцовому грохоту настоящей авиации. Казань. Семнадцать лет. Первый курс Казанского авиационного института. В те годы студентов КАИ не держали в тепличных аудиториях — их сразу бросали в пекло реального производства. Александр попал на легендарный Казанский авиационный завод имени Горбунова. Его зачислили слесарем-сборщиком в огромный, похожий на футуристический собор цех окончательной сборки. Когда Сашка впервые переступил порог этого колосса из бетона, стекла и стали, у него перехватило дыхание. Это был не просто завод — это был инкубатор титанов.

Вдоль пролётов, уходящих за горизонт в сизой дымке, на гигантских стапелях покоились корпуса стратегических ракетоносцев Ту-16 и новейших сверхзвуковых дальних бомбардировщиков Ту-22, которые на Западе уважительно прозвали «Блиндер». Масштабы производства подавляли и восхищали одновременно. Стреловидные крылья Ту-22, срезанные под хищным углом, казались крыльями гигантских серебристых птиц, готовых разорвать саму ткань атмосферы. Длина фюзеляжей из дюраля и титана измерялась десятками метров, а массивные моторы ВД-7М, подвешенные у киля, выглядели как сопла космических кораблей.

Но даже среди этого инженерного величия Сашка оставался верен своему конструкторскому видению. Вглядываясь в бесконечные жгуты проводки, километры гидравлических трубок и дублирующие контуры систем Ту-16, он часто ловил себя на дерзкой мысли: «Зачем так сложно? Зачем столько лишнего железа? Если пересчитать газодинамику по-другому, часть этих агрегатов можно выкинуть, а самолёт полетит еще быстрее!»

Старые, прожжённые производственным опытом мастера-сборщики, заметив, как первокурсник замирает у открытого люка шасси Ту-22, с улыбкой хлопали его по плечу: «Что, Сашок, придавлен масштабом? То-то же! Это тебе не деревянные планеры в Доме Пионеров клеить. Это мощь державы! Тут всё строго по ГОСТу, лишнюю гайку не прикрутишь и не выбросишь!»

Александр молча улыбался им в ответ. Он уже тогда понимал то, чего не знали эти мастера. Масштаб завода и мощь самолетов восхищали его, но они же доказывали: человечество пока идёт путём усложнения, потому что не видит скрытой простоты законов вселенной. Он учился у этих гигантов Ту-16 и Ту-22 держать удар колоссальных нагрузок — как физических, так и психологических. Завод Горбунова научил его чувствовать металл и масштаб власти над пространством. Теперь он был готов ко всему.

Его зачислили слесарем-сборщиком в огромный, похожий на футуристический собор цех окончательной сборки. Когда Сашка впервые переступил порог этого колосса из бетона, стекла и стали, у него перехватило дыхание. Это был не просто завод — это был инкубатор титанов.

Сашка, сжимая в руках тяжелый пневматический клёпальный молоток, чувствовал себя крошечным винтиком в этом исполинском механизме. Его восторги от масштабов завода были безграничны. Здесь всё пахло по-взрослому: перегретым маслом, озоном от электросварки, едким запахом авиационного керосина и дурманящим ароматом свежего лака. Каждый удар его молотка по заклёпке отзывался гулким эхом в пустых полостях крыла ракетоносца. Он лично, своими пальцами, покрытыми ссадинами и мазутом, прощупывал нервюры и шпангоуты машин, которым предстояло летать на сверхзвуке. Казанский завод Горбунова дал Александру осязаемое, почти физическое ощущение дюралевой мощи, но земля по-прежнему оставалась для него лишь стартовой площадкой. Истинное крещение пространством произошло в Казанском аэроклубе ДОСААФ, где небо окончательно забрало его душу.

Шаг в бездну. Первый прыжок. Первый прыжок с парашютом отпечатался в памяти Сашки не страхом, а звенящим, абсолютным обострением всех чувств. Это был старый, пропахший бензином и масляной ветошью «Ан-2». Самолёт натужно ревел, набирая положенные восемьсот метров. Борт трясло так, что зубы стучали, а в открытую дверь врывался ледяной, хлёсткий ветер, пахнущий высотой. Сашка стоял в створе двери третьим. За спиной тяжёлым горбом давил десантный ПД. Выпускающий — хмурый инструктор с обветренным лицом — положил руку на переборку и крикнул: «Приготовиться!»

В голове у Сашки в этот миг не было ни единой лишней мысли. Его ментальный радар, еще не оформленный, но уже пробуждающийся, отсёк весь «мусор» — страх, сомнения, инстинкт самосохранения. Осталась только чистая математика секунд.

«Пошёл!» — короткий хлопок по плечу.

Сашка сделал шаг в пустоту. Земля внизу мгновенно завертелась безумным, косым волчком. Оглушительный, яростный поток воздуха ударил в лицо, забивая рот и лёгкие, срывая дыхание. Скорость падения росла лавиной. Смертный человеческий страх кричал внутри: «Цепляйся за что-нибудь!» Но цепляться было не за что. И в этот миг абсолютной беспомощности Сашка вдруг ощутил дикий, пьянящий восторг. Он не падал — он летел! Он считал про себя, чётко и хладнокровно, как учили: «501... 502... 503...» — и рванул кольцо. Сильный, динамический удар подбросил его вверх, подвесные ремни больно врезались в бёдра. А затем наступила оглушительная, внезапная тишина. Белый купол над головой раскрылся идеальным огромным белым цветком. Александр висел в небе между облаками и казанскими лесами. Он сделал этот шаг. Он подчинил себе падение.

Звенящая тишина. Первый планер. Но если парашют был управляемым падением, то первый полёт на планере «Бланик» L-13 стал для Александра чистой, беспримесной поэзией аэродинамики.

Момент взлёта: планер на буксире за самолетом бежит по траве, шурша единственным колесом, затем легкий толчок — и они в воздухе. На высоте четырехсот метров Сашка дернул за ручку отцепки. Громкий щелчок замка — и буксировочный канат ушёл вниз. В ту же секунду исчез рёв чужого мотора. Наступила звенящая, хрустальная тишина, нарушаемая лишь мягким, свистящим шелестом воздуха, обтекающего безупречное дюралевое крыло «Бланика». Александр остался один на один с атмосферой. Здесь его инженерное мышление, выкованное на таймерных моделях в Бийске, заработало на полную мощность. Пока инструктор в задней кабине контролировал приборы, Сашка кончиками пальцев на ручке управления чувствовал живое дыхание неба.