Сиф. Книга 6. Любовь в зеркале. Сиквел серии Сиф.

Он искал «термики» — невидимые термические потоки, восходящие от нагретой солнцем пашни. Земная логика говорила: без мотора ты обречён на снижение. Но Александр думал иначе. Он заложил крутой вираж, поймал крылом невидимый вертикальный лифт и почувствовал, как многокилограммовую машину мощно потащило вверх, к кучевым облакам. Прибор-вариометр радостно запищал, фиксируя подъем: плюс два метра в секунду, плюс три! Вопреки гравитации, без единой капли топлива, ведомый только чистой газодинамикой и расчетом, Александр поднимался всё выше и выше. В кабине пахло разогретым плексигласом и солнцем. Это был восторг абсолютной свободы — свободы разума, переигравшего земное притяжение.

Укрощение мотора. Як-18 и Як-12. А затем в его жизнь ворвались моторы. Первым был Як-18 — строгий, юркий пилотажный тренажёр с характерным, ни с чем не сравнимым рявканьем семицилиндрового радиального двигателя АИ-14Р.

Полёт на Як-18 — это был чистый адреналин и перегрузки. Когда Александр впервые пошёл на высший пилотаж, мир за стеклом кабины сошёл с ума. Ручку на себя — и чудовищная тяжесть вдавила его в кресло, лицо поплыло вниз, а перед глазами на мгновение потемнело. Четыре единицы перегрузки! Но Сашка не отключился. Наоборот, его мозг в этот момент работал с хрустальной ясностью. В верхней точке петли Нестерова, когда самолёт завис вниз головой, а над кабиной оказалась бескрайняя зелёная бездна земли, Александр рассмеялся от восторга. Он крутил бочки, закладывал глубокие виражи, укрощая бешеный рев мотора и заставляя жёсткий металл подчиняться малейшему движению руки. Як-18 научил его агрессивной, боевой скорости.

Совсем другим был Як-12 — труженик неба, большая, лопоухая, надёжная машина с высоким крылом, созданная для коротких грунтовых полос. Если Як-18 был шпагой, то Як-12 — надёжным щитом. Александр обожал этот самолет за его невероятную, почти сверхъестественную летучесть. На Як-12 он учился филигранной точности пилотирования на грани сваливания. Полёт над извилистой Волгой на малой высоте, когда крыло идёт в считанных метрах от верхушек прибрежных ив, требовал абсолютной концентрации. Александр чувствовал, как самолет буквально опирается на плотный приземный воздух — так называемый «эффект экрана». На Як-12 он мог посадить машину на крошечный, изрытый кочками луг, отсекая все классические инструкции ЦАГИ по длине пробега. Он просто гасил скорость до минимума, удерживая самолет на «всплытии» кончиками пальцев, и мягко притирал колеса к траве там, где другие побоялись бы даже пролететь.

350 кубических сантиметров. Небо дарило Александру звенящую тишину, но земля требовала агрессии, мужества и совершенно иной концентрации. Параллельно с полётами в аэроклубе все годы учёбы в КАИ его сердце наполовину принадлежало мотокроссу. Не вальяжным покатушкам по шоссе, а жёсткому, беспощадному спорту, где выживали только люди со стальными нервами. Александр выступал в самом мощном и тяжёлом классе — 350 кубических сантиметров. Его боевым конем был форсированный спортивный ИЖ-60, злой, двухтактный, ревущий на высоких оборотах, готовый в любую секунду выбросить пилота из седла. Мотокросс стал для него вторым полигоном инженерного мышления. Пока соперники перед стартом нервно перебирали карбюраторы и высчитывали траектории по сухим учебникам, Александр смотрел на раскисшую, разбитую колёсами трассу иначе. Он видел динамику масс.

— Они думают, что нужно бороться с грязью, — шептал он своему механику перед стартом. — А нужно просто отсечь лишнее сопротивление и поймать инерцию.

В заездах на первенство Поволжских республик Сашка творил чудеса. Когда на старте падал железный барьер и тридцать злых моторов 350-кубовых байков взрывали воздух оглушительным треском, он уходил в занос. Глина летела из-под колёс килограммами, залепляя очки, соперники жёстко толкались локтями в крутых и тесных виражах, но Александр ловил тот самый гоночный баланс, который позже поможет ему пилотировать планер. Он намеренно пускал тяжёлый мотоцикл в управляемый занос на грани фола, пролетая разбитые гребни на одном заднем колесе. В тот год он стал абсолютным чемпионом Поволжских республик, заставив спортивных чиновников уважительно заговорить о студенте из Казани.

А затем были Всесоюзные соревнования — престижнейшее Первенство ВУЗов СССР. Туда съехалась вся элита, мастера спорта со всех республик, краёв и областей, упакованные по последнему слову советской техники. Трасса была адской — сплошные трамплины, глубокие колеи и крутые песчаные подъемы.

В финальном заезде у Александра на середине дистанции частично заклинило переднюю вилку — руль почти перестал амортизировать, каждый удар по колесу отдавался в руки дикой, ломающей болью. Любой другой сошёл бы с дистанции, спасая кости. Но Сашка перенёс весь вес тела назад, загрузив заднее колесо, и пошёл на чистом упрямстве. Он буквально летел над ухабами, удерживая ревущий 350-кубовый мотор на максимальном газе. Он финишировал на разрыв аорты.

В общем зачете Союза он занял десятое место. Для простого студента на стандартном ИЖ-60 среди профессоров мотокросса это был оглушительный, невероятный успех. Именно за эту гонку Александр получил заветную корочку и значок Кандидата в мастера спорта СССР (КМС). Вручал этот заветный значок ему сам маршал авиации Александр Покрышкин, фанат мотокросса, председатель ДОСААФ. При вручении он похлопал его по-дружески по спине и сказал:

- Так держать тёзка! Ты хоть и десятый, но первый среди нас, авиаторов!

Потёртый спортивный значок теперь гордо висел на его куртке рядом с институтским ромбиком с крылышками. Мотокросс научил его главному: держать удар, когда система идёт вразнос, и побеждать даже со сломанным рулём. Сидя теперь на коряге у Волги, двадцатитрехлетний Александр закрыл глаза. В его ушах всё еще перекликались звенящая тишина планера, хлопок открывающегося парашюта, форсажный рев Ту-22 на заводском аэродроме и родное, надёжное ворчание движка Як-12. Весь этот колоссальный, эмоциональный сплав высоты, скорости и преодоления человеческого страха кристаллизовал его суть.

— Красиво, правда? — раздался тихий, почти невесомый голос…

Он не слышал шагов. Человеческий слух не способен уловить движение тумана или падение лунного луча. Он просто почувствовал, как воздух вокруг коряги внезапно изменил свою плотность, словно в замкнутом пространстве лаборатории резко упало давление. Он повернул голову. Рядом с ним сидела девушка. Она казалась абсолютно невесомой — старое дерево под её весом даже не шелохнулось, не издало ни единого звука. На ней было белое платье, такое тонкое и воздушное, что оно казалось сотканным из тумана речного испарения. В наступающих сумерках её лицо светилось мягким, фарфоровым светом, а прядь тёмных волос, упавшая на лоб, казалась неподвижной, вопреки свежему ветру, тянувшему с воды.

Его сердце, привыкшее к колоссальным перегрузкам в небе, вдруг сделало странный, болезненный перебой. Это не был испуг спортсмена перед опасностью. Это было острое, пронзительное чувство, будто он всю жизнь летел в тёмном облаке и вдруг выскочил в чистое, залитое солнцем небо. Она долго смотрела вперед, туда, где река сливалась с темнеющим куполом небосвода, на котором одна за другой зажигались первые, колючие звезды.

— Ты ведь строишь машины, чтобы преодолеть притяжение? — тихо спросила она. Её голос не нарушил тишину, он прозвучал прямо у него в сознании, мягко и отчётливо. — Я видела, как ты летаешь на планере. Ты ищешь там свободу?

Он сглотнул вязкую слюну, поражённый тем, что эта незнакомка знает о его полётах.

— Полёт планера — это просто расчёт аэродинамики, — ответил он, отчаянно цепляясь за привычную тему. — Восходящие потоки, профиль крыла, скорость. Но... когда ты там, наверху, земля кажется плоским чертежом. Игрушечным миром. А истинная реальность — это небо. Безграничное, чистое.

— Оно не пустое, — она повернулась к нему, и в её глазах, без всякого преувеличения, отразился весь Млечный Путь. В них не было юношеского кокетства, только глубокая, древняя печаль. — Оно живое. Просто люди на Земле заперты в своих телах, как в тяжёлых скафандрах. Они смотрят под ноги, строят дома, суетятся. Они разучились чувствовать масштаб. Вы здесь — как чужие заброшенные космонавты на маленькой, тесной планете.

— Ты тоже чувствуешь себя здесь чужой? — Он подался вперёд, завороженный этим признанием. Ему впервые в жизни не хотелось защищаться своим одиночеством.

— Всегда, — выдохнула она, и этот вдох показался ему прохладным космическим сквозняком. — Сколько себя помню. Моё тело живёт своей условной жизнью, подчиняется гравитации, часам, правилам. Но когда наступает ночь, я отпускаю свою суть. Я ухожу бродить по краю этого мира, чтобы почувствовать свободу. Я часто приходила сюда, на этот берег. Каждую неделю. Ты сидел на этой коряге, такой защищённый в своём одиночестве, и я.… я просто не решалась потревожить тебя. Боялась разрушить этот идеальный баланс.

Она сделала паузу, и звезда, сорвавшаяся с зенита, прочертила бледную линию над Волгой.

— Но сегодня все изменилось. Пространство вокруг тебя стало другим. Я почувствовала... я просто остро ощутила, что это наш последний шанс. Завтра тебя здесь не будет. И если бы я не подошла сейчас, это зеркало мира навсегда бы закрылось.

В его груди разгоралось чувство, которому у него, отличника авиаинститута, не было технического определения. Это не было обычным влечением. Это было гравитационное притяжение двух одиноких объектов в пустой Вселенной. Словно две элементарные частицы, разделённые световыми годами, вдруг вошли в квантовую запутанность. Это было больно, остро и невероятно красиво.

— Завтра я уезжаю в Сибирь, — глухо произнес он. — В Академгородок. Я буду строить настоящие ракеты.

— Действительность — это всего лишь иллюзия, — прошептала она, и её силуэт на секунду показался ему прозрачным, сквозь него проступили контуры дальнего берега. — Расстояния, километры, Сибирь... это всё условности материального мира. Если наши души смогли встретиться здесь, над Волгой, значит, пространства не существует.

Она протянула к нему руку. Её пальцы коснулись его ладони. Он ожидал почувствовать тепло кожи, но ощутил лишь лёгкое, покалывающее электричество, словно статический заряд перед грозой. Но этот едва заметный контакт отозвался в его сердце такой мощной вспышкой, от которой перехватило дыхание.

— Время поджимает, моё тело зовёт меня обратно... — сказала она, поднимаясь с коряги. Белая ткань её платья заструилась, сливаясь с поднимающимся от реки туманом. — Рада, что успела.

— Подожди! — Он резко встал, коряга бешено качнулась, но ловить уже было некого. Земля под его ногами снова стала твёрдой, тяжёлой и невыносимо одинокой. Она исчезла, оставив после себя лишь звенящую тишину космоса и лёгкий металлический стук. В корнях старого дерева, ловя отражение первой взошедшей звезды, лежала маленькая, изящная пудреница с круглым зеркальцем.

В эту самую секунду, среди оглушительной тишины угасающего заката, он понял всем своим существом: это она. На всю оставшуюся жизнь. Кто бы она ни была, откуда бы ни пришла — его судьба отныне навсегда связана с ней. Он сделал шаг вперёд, туда, где лежала небольшая серебряная пудреница. Оставила ли она её нечаянно, обронив в спешке, или это был умышленный знак? Парень протянул дрожащую руку и поднял её с песка. Наощупь серебро было странным — не холодным, а приятно тёплым, почти живым. Он нажал на крошечную защелку. Крышка откинулась. Вместо привычного зеркального отражения внутри зеркала клубился, медленно переливаясь, плотный белый туман. Он не таял и не выходил за пределы круглых рамок, словно жил по своим собственным, неведомым законам физики. Александр закрыл крышку, спрятал пудреницу в карман куртки рядом с дипломом КАИ и посмотрел на ночное небо. Завтра был Сеятель. Завтра был Новосибирск. Его великое и сложное восхождение к посту Администратора Земли началось. В кармане куртки лежало направление в Новосибирский Академгородок. Туда, где Лаврентьев и Казначеев уже прощупывали границы реальности. Парень вновь достал зеркальце и бережно сжал его в кулаке. Путь к звездам, закрытый врачами, только что открылся с совершенно другой стороны.

Александр шёл по темнеющему берегу, но шаги его замедлились. Серебряный значок КМС на куртке больше не грел, а пудреница в кармане словно налилась свинцовой тяжестью. Ментальный радар, ворочавший воспоминания, упёрся в самую глубокую, кровоточащую рану его юности. В ту самую правду, которую он прятал от однокурсников за рёвом моторов и дерзкими инженерными эскизами. Все эти годы — Бийск, Чарыш, завод Горбунова, парашютные прыжки, Як-18 и безумные кроссовые трассы — всё это было не ради спортивных кубков. Всё это было подчинено одной, яростной, ослепительной цели. Александр хотел в космос. Не просто летать среди облаков, а вырваться за пределы атмосферы, туда, где звёзды не мерцают, а горят чистым, ровным светом. КАИ был для него лишь первой ступенью ракеты-носителя. Шанс казался осязаемым, протяни руку — и коснешься. Почётным членом их Казанского аэроклуба ДОСААФ был сам Андриан Николаев — Космонавт-3, легендарный сокол Чувашии, дважды Герой Советского Союза. Николаев часто прилетал в Казань, лично следил за молодежью и в конце концов совершил чудо — пробил в Звездном городке квоту. Высшее руководство Центра подготовки космонавтов разрешило провести экспериментальный отбор кандидатов прямо из числа лучших студентов-пилотов и парашютистов Казанского Авиационного Института, одновременно и курсантов аэроклуба ДОСААФ.

Александр прошёл все предварительные сита. Его лётные характеристики были безупречны, прыжков — с избытком, инженерные знания — на уровне. Он уже видел себя в заветном оранжевом скафандре. А потом был Институт авиационной и космической медицины в Москве. Абсолютный, стерильный ад. В памяти Сашки в красках вспыхнули те недели. Бесконечные, изнуряющие тесты. Вращающиеся кресла Барани, центрифуги, выжимающие из тела последние силы, барокамеры, где воздух разрежали до высоты в двенадцать километров, датчики, облепившие грудь, как холодные пиявки. Он терпел всё. Его мозг, верный своему инженерному принципу, отсекал боль и головокружение, выдавая идеальные показатели. Он был уверен, что победил.

Приговор медицинской комиссии прозвучал как выстрел в упор на взлёте:

— Годен к лётной работе без ограничений, — сухо произнес полковник медицинской службы, не поднимая глаз от медицинской карты. — Но к космическим полетам... Отказать. Обнаружена микроскопическая, скрытая аномалия проводящих путей миокарда. В земных условиях и на сверхзвуке Ту-22 — ерунда, проживёшь до ста лет. Но при длительных перегрузках в двенадцать единиц сердце может выдать сбой. Извини, парень. Космос не для твоих сосудов. Следующий.

Это был удар невероятной, сокрушительной силы. Хрустальный дворец его мечты, который он строил с двенадцати лет на берегах Чарыша, рухнул, погребая под обломками саму суть его жизни. В тот день Александр вышел из госпиталя в осеннюю московскую слякоть и впервые в жизни почувствовал себя абсолютно пустым. Земным. Привязанным к этой грязи гравитацией навсегда. Неделю он не мог спать. Закрывая глаза, он видел не приборную панель Як-18, а глухую, черную бездну Вселенной, которая захлопнула перед ним свои врата. Его душили дикая обида на собственное тело, ярость от несправедливости медицины и глухое отчаяние. Зачем тогда были все эти победы в Бийске? Зачем таймерные модели, зачем риск на мотокроссе, если всё уперлось в дурацкий клапан сердца, который он даже не чувствовал?

Но Александр выжил. Он переплавил эту колоссальную душевную боль в совершенно иную, холодную и расчётливую силу.

— Вы думаете, всё так просто? — прошептал он тогда в пустом купе поезда Москва-Казань, сжимая кулаки до белых костяшек. — Нет. Если медицина не пустила моё тело в космос, я заставлю космос спуститься на эту землю. Я буду строить ракеты, я укрощу гиперзвук, я создам технологии, которые взломают саму природу времени. Я всё равно буду там. Он пережил этот крах. Сердце, отбракованное врачами, переродилось, став монолитом, готовым выдержать любые социальные и политические шторма. Отрезанный от Звездного городка, Александр обратил свой взгляд на Сибирь — на Новосибирский Академгородок, где физики ворочали энергиями звезд.

Сев опять на корягу, Александр закрыл глаза. В его ушах всё еще перекликались звенящая тишина планера, свист строп парашюта, форсажный рев Ту-22 на заводе и родное, надежное ворчание движка Як-12. Весь этот колоссальный, эмоциональный сплав высоты, скорости и преодоления человеческого страха кристаллизовал его суть. Он достал из кармана куртки серебряную пудреницу. Белый туман внутри неё вдруг резко раздался в стороны, и за круглым стеклом на долю секунды возник чёткий, ослепительный образ кабины невероятного, футуристического космического корабля, несущегося сквозь звезды со скоростью, превосходящей Мах-20. Александр улыбнулся. Он убрал артефакт в карман. Небо Волги провожало его мерцающими звёздами. Пора было идти на вокзал. Поезд до станции Сеятель уже ждал.

Александр остановился у железнодорожных путей казанского вокзала. Он достал пудреницу и в последний раз перед посадкой в поезд открыл её крышку. Белый туман за стеклом вдруг бешено закрутился, и сквозь него, прямо в сознание героя, прорвался далёкий, ироничный и ласковый голос той самой девушки в белом:

«Глупые земные врачи... Они искали сбой в сердце, не понимая, что в твоём миокарде уже тогда прорастали нити ДНК Высшей расы. Твоё сердце не слабое, Александр. Оно просто настроено на частоту Луны. Жди, Сиф. Твой космос от тебя никуда не уйдет».

Александр усмехнулся, захлопнул серебряную крышку и уверенно ступил на подножку вагона. Поезд дёрнулся, набирая ход. Впереди была станция Сеятель. Впереди была великая Сибирь.

Поезд «Москва — Новосибирск» мерил километры с тяжёлым, маховиковым упорством. Стук колёс на стыках рельсов звучал монотонно, как метроном, отсчитывающий секунды, которые безжалостно отделяли его от Волги, от той ночи, от самого себя. За окном купе в бесконечном, гипнотическом танце проплывали серые силуэты уральских предгорий, сменявшиеся глухой, непроглядной стеной сибирской тайги. В купе пахло хлорированным чаем, мокрым сукном казённых одеял и дешёвым табаком из коридора. Но для него эта реальность перестала существовать. Все трое суток пути он почти не спал и не прикасался к еде. Его пальцы, привыкшие намертво держать руль кроссового мотоцикла на крутых виражах, сейчас осторожно, словно величайшую драгоценность, сжимали маленькую женскую пудреницу. Он открывал её каждые полчаса. Прагматичный разум авиатора, воспитанный на строгой логике формул, требовал увидеть в кругляшке стекла собственное бледное лицо, тёмные круги под глазами от бессонницы и качающийся плафон вагонной лампы.

Но законы оптики были мертвы. На протяжении всей дороги внутри пудреницы, прямо за стеклом, медленно и плотно клубился густой, ослепительно-белый туман. Он двигался автономно, закручиваясь в аккуратные спирали, совершенно не реагируя на жёсткую тряску вагона и стук колес. Временами туман уплотнялся, словно пытался сформировать какой-то рельеф, но затем снова рассыпался на мириады белых хлопьев. Его охватывал холодный, липкий ступор. Проводница, заглядывая в купе, качала головой, видя, как молодой, крепкий парень часами сидит неподвижно, уставившись в копеечное дамское зеркальце. А он не мог оторваться. Этот туман гипнотизировал его, утягивал внутрь.

Каждую минуту его тянуло закрыть глаза, встряхнуть головой и признать, что та ночь на покачивающейся коряге была лишь галлюцинацией, преддорожным мандражом или сном. Но прохладный металл пудреницы в его ладони был абсолютно материален. Одиночество, которое раньше служило ему верным щитом, теперь превратилось в глубокую, голодную воронку, на дне которой клубилась эта белая пелена.

В его мыслях, перебивая стук колес, крутились её последние слова: «Действительность — это иллюзия...» Если этот туман — иллюзия, то почему он кажется ему более живым, чем весь этот громыхающий поезд, уносящий его в неизвестность? Он ждал. Он всматривался в белые вихри за стеклом до рези в глазах, чувствуя, что за этой пеленой скрывается ответ на главный вопрос его жизни. Он ещё не знал, что эта пудреница — его первый, квантовый узел связи с миром, который находится далеко за пределами земного неба.

Перед глазами стояла она. Ее силуэт в белом платье, её взгляд, её невероятные, невозможные слова: «Ты ведь все равно найдешь способ взлететь, инженер?». Это не было мимолётным увлечением или юношеской влюбленностью. Это было сродни тому чувству, когда он впервые увидел «Ту-22» — абсолютное, пугающее знание, что его жизнь изменилась навсегда. Наваждение? Сумасшествие? Парень то и дело запускал руку в карман, нащупывая твёрдый, необъяснимо тёплый серебряный предмет. Каждую ночь, когда попутчики засыпали, а в проходе гас свет, он тайком открывал пудреницу. В слабом отсвете садящегося за лесом солнца или при луне внутри серебряной рамки неизменно клубился медленный белый туман. Плотный, похожий на пар над Чарышём в осенний рассвет, он жил своей скрытой, чуждой жизнью. Он пробовал коснуться его пальцем — но натыкался на глухую, невидимую преграду, словно туман был заперт за сверхпрочным, идеально гладким стеклом. Разум авиаконструктора, привыкший к строгим формулам сопротивления материалов и аэродинамики, пасовал перед этой чертовщиной. Внутри рос азарт исследователя: если это существует, значит, у этого есть физический закон. И он его найдет.

На исходе третьих суток поезд, наконец, сбавил ход. За окном в густых сумерках замелькали редкие огни. Станция Сеятель встретила его тишиной, резко контрастирующей с грохотом Транссиба. Он сошёл на деревянную платформу с одним чемоданом, в котором лежали пара смен белья, дипломы и загадочное зеркальце. Вечер был тёплым, июньским, густо пахнущим молодой сосновой хвоей, нагретой за день землёй и цветущей дикой малиной. Настоящее сибирское лето, короткое, но яростное. Парнишка вдохнул этот чистый, лишённый заводской гари воздух и поднял голову. Небо над Сеятелем было огромным и совершенно чистым. И там, в черной глубине, высыпали звезды. Крупные, колючие, невероятно близкие — точно такие же, какими они казались ему в детстве на Алтае. Отрезанный медицинскими комиссиями от полетов, здесь, в самом сердце сибирской науки, он снова стоял лицом к лицу со своей вселенной. Космос словно ждал его. Он подхватил чемодан и зашагал по лесной тропинке, ведомый указателями в сторону строящегося Академгородка. Шаг был уверенным. Он приехал побеждать.

Глава 2. Любовь вне зеркала.

Добравшись до своего Института, он был немного ошарашен известием, что выпускников институтов ждут только к первому сентября. К этому сроку для них подготовят место проживания, а директор примет их и с каждым лично побеседуя, распределит их по лабораториям. Вернувшись на Сеятель, Александр с первым поездом отправился к родителям, где не был полгода.

Мы ужинаем, разговор ни о чём. И тут родители завели, в очередной раз, разговор о том, что им пора нянчить внуков, а для этого я должен жениться. Я молча ел, не отвечая на их вопросы, но отец что-то сегодня особо сильно завёлся, и наседал на меня по этой теме. Вообще-то я с детства привык всё заранее обдумывать и строить планы на следующий день и ближайшее будущее. Иногда, с раннего детства, забравшись в укромное место, летом обычно на сеновал, или под одеяло на кровати перед сном, я предавался мечтаниям и фантазиям, навеянные либо прочитанными историями в книгах, либо придуманные самим. В своих детских романтических мечтаниях я был главным героем приключений по всему миру и даже вселенной. Фантастические, придуманные мной истории, уводили меня от серых реальных будней, часто не очень привлекательных в мир сказочных героев. Конечно я всегда у себя в голове разделял мир фантазий и реальные планы на будущее. В детстве срок планирования ограничивался, как правило, одним – двумя днями, по мере взросления глубина планов увеличивалась, сначала на годы, потом на десятилетия. Например, я стал заниматься авиамоделизмом, затем поступил в КАИ, где учился и одновременно пытался заниматься авиаспортом с целью поступления в группу космонавтов, всё это было спланированно заранее, начиная с 12 -14 лет. И сейчас у меня в голове всё будущее на ближайшие 5 – 10 лет было разложено по полочкам и годам, но вот полочки, или хотя-бы строчки жениться, у меня там пока не было. Громкий голос отца вывел меня из задумчивости и я, не сдержавшись, тоже несколько повышенным тоном заявил: