Ferrum

Аврелас замер.

Чужая одежда сидела непривычно. Шинель давила на плечи, сапоги были великоваты, а запах чужого тела не уходил, сколько ни дыши.

Он посмотрел на свои руки. Кровь на них уже начинала подсыхать.

Юноша подобрал арбалет. Тяжелая, неуклюжая штука. Он покрутил его в руках, не понимая, как работает этот механизм, стянутый грязной бечевкой. Для него это было не оружие, а просто сложная железка с деревом. Он не знал, как натягивать тетиву и куда прижимать приклад, чтобы не выбило плечо. Но он не бросил его. В этом мире даже то, чем ты не умеешь пользоваться, имело цену — как товар или как угроза.

Авре закрепил арбалет поверх сумки, где уже лежали запасные болты. Он вытянул из ножен меч дезертира. Это была простая пехотная сталь: широкое лезвие с зазубринами, потемневшая гарда и обмотанная стертой кожей рукоять. Оружие, которое понятно любому: оно создано, чтобы рубить мясо и колоть.

Парень посмотрел на свой проклятый меч. Тот казался черным провалом в реальности, поглощающим свет костра, которого не было. Аврелас перевел взгляд на дезертирскую сталь. На мгновение ему захотелось бросить свою ношу здесь, в гнилой хвое, и уйти, забрав этот понятный солдатский тесак.

Авре замахнулся, но рука дрогнула. Чужой меч вдруг показался ему ненастоящим. Он бросил его рядом с мертвецом.

Теперь Аврелас выглядел иначе. В чужом тряпье, в тяжелых сапогах, он стал похож на того, кого только что убил. Парень переложил свое барахло из мешка в трофейную сумку.

Он поднялся, пробуя вес новой обуви на мягкой почве. Аврелас не стал закапывать тело и не стал тушить угли. Он просто развернулся и пошел дальше в чащу, стараясь привыкнуть к тому, как чужая одежда трется о его тело при каждом шаге.

Плечо дергало. Авре остановился, когда адреналин начал остывать, пропуская вперед тупую, пульсирующую боль.

Болт прошел по касательной, но глубоко. Рана не просто кровоточила — она горела, словно к коже приложили раскаленный прут. Аврелас понимал: в сыром лесу, в грязном тряпье дезертира, любая царапина могла стать смертельной через пару дней. Гниль забирала людей быстрее, чем сталь.

Парень опустился на ствол поваленного дерева. Нужно было что-то делать, пока рука окончательно не занемела.

Авре выудил из сумки кусок чистой ветоши, который прихватил еще из кузницы, и зубами оторвал длинную полосу. Достал кинжал. Лезвие было в бурых разводах чужой крови. Он вытер его о сухую сторону шинели, а затем, зажмурившись, прижал холодный металл к краю раны, проверяя, нет ли внутри щепок от арбалетного ложа или кусков сукна.

Грязь была повсюду: на его руках, на чужой шинели, в самом воздухе.

Парень зубами затянул узел на повязке, перехлестнув ткань через подмышку. Ткань мгновенно потемнела, впитывая кровь, но давление немного притупило боль. Аврелас тяжело выдохнул, чувствуя, как пот катится по виску, оставляя чистые дорожки на испачканном золой лице.

Теперь он пах не только кузницей и лесом. Он пах кровью. Своей и чужой.

Авре осторожно поднялся, придерживая раненое плечо. Арбалет за спиной стал казаться вдвое тяжелее, а чужие сапоги давили на подъемы, напоминая, что он идет в теле мертвеца.

Аврелас понимал: если сейчас не вымыть из раны лесную грязь и ворс от чужой шинели, к рассвету плечо раздует, и он не сможет поднять даже кинжал.

Он побрел на слух. Лес здесь становился реже, почва под ногами сделалась зыбкой, чавкающей. Наконец, между корнями блеснула черная вода — неширокий ручей, забитый палой листвой и ветками.

Юноша опустился на колени у самого берега. Зубами и здоровой рукой он стянул с себя чужую шинель, морщась от резкой боли, прошившей спину. Рана на плече выглядела скверно: рваные края, багровая корка и налипшая серая труха.

Он зачерпнул пригоршню ледяной воды. Холод был таким острым, что на мгновение дыхание перехватило. Аврелас плеснул водой на плечо, и из горла вырвалось глухое рычание. Он не жалел себя — он просто вычищал плоть, сдирая грязь пальцами, не обращая внимания на то, как свежая кровь тонкими струйками стекает в ручей.

Когда рана стала казаться ему чистой, он вспомнил старый способ, который видел у Изы . Оглядевшись, Авре нашел старую сосну с глубоким шрамом на коре, из которого сочилась густая смола. Живица.

Парень наковырял кинжалом несколько липких комков. Резкий запах ударил в нос, перебивая вонь чужого пота. Аврелас размял смолу пальцами, согревая ее, и, сцепив зубы до хруста, прилепил этот вязкий пластырь прямо на рваное мясо.

Боль вспыхнула с новой силой. Смола будто раскаленным клином вошла под кожу. Она запечатала рану, не давая воздуху и влаге добраться до крови.

Он снова обмотал плечо полосой ветоши, затягивая узел так туго, как только мог. Рука ныла, но пальцы все еще сжимались. Он не умрет. По крайней мере, не сегодня.

Аврелас натянул шинель обратно. Он поднял арбалет, стряхнул с ложа налипшую грязь, и посмотрел вдоль ручья.

Парень чувствовал, как силы вытекают из него вместе с липким теплом под повязкой. Живица жгла кожу, но эта боль была единственным, что не давало ему окончательно провалиться в туман усталости. Ему нужно было уйти от воды — ручей в этом лесу был слишком шумным соседом, за его всплесками легко пропустить шаги другого дезертира или кого-то похуже.

Он нашел место в паре сотен шагов выше по склону. Выворотень старой ели образовал подобие косого навеса. Под ним было сухо, пахло хвоей и старой землей. Авре залез в самую глубь, притиснувшись спиной к шершавому стволу. Каждый вдох отдавался в раненом плече тупым ударом молота.

Парень достал сумку дезертира. Сухарь, твердый как обломок гранита, не поддавался. Авре положил его в рот, позволяя слюне медленно размягчить корку. Вкус был отвратительным — плесень и старая мука, — но желудок отозвался голодным спазмом.

Рядом, в пределах досягаемости здоровой руки, он положил арбалет и свой кинжал. Проклятый меч, прислоненный к корню, казался в этой тесноте лишним, чужеродным телом. Его холод теперь ощущался постоянно, как ледяная игла, приставленная к бедру.

Аврелас жевал медленно, глядя перед собой немигающим взглядом. Сон подкрадывался незаметно, тяжелый и липкий. Он знал, что спать в его состоянии — риск, но тело больше не спрашивало разрешения.

Он подтянул колени к груди, кутаясь в чужую, вонючую шинель. Она была большой, колючей, но она хранила тепло его собственного тела. Глаза закрылись сами собой. Последним, что он почувствовал перед тем, как провалиться в забытье, был запах смолы и железа, въевшийся в самую кожу.

Глава 6

Парня разбудил удар носком сапога в бедро. Не сильный, скорее брезгливый, каким проверяют, сдохла скотина или еще дышит.

Авре открыл глаза. Над ним стоял человек в такой же засаленной шинели, с лицом цвета сырой земли. В руках он держал обломок копья, используя его как трость.

— Живой, — сказал тот и сплюнул под корень.

Аврелас не вскочил. Он медленно сел, придерживая плечо. Живица намертво присохла к куску ветоши, кожа под ней пульсировала. Рядом стояли еще двое, один ковырял в зубах щепкой, глядя куда-то мимо парня.

— Пятый? — коротко спросил тот, что с копьем, кивнув на номер полка на обшлагах шинели.

Юноша просто кивнул. Горло саднило.

— Мы из Третьего. Идем в овраг, там костер. Вставай, если ноги ходят.

Они не ждали ответа. Повернулись и побрели сквозь кустарник, загребая сапогами палую листву. Авре поднялся, подобрал арбалет, меч и подхватил сумку.

Логово было в старой яме под скалой. Грязный брезент, натянутый на колья, прикрывал костер, который больше дымил, чем грел. Там сидело еще несколько человек. Они не обернулись на пришедших. Один точил нож о плоский камень, другой пытался вытряхнуть что-то из сапога.

— Нашли под елью, — бросил проводник, усаживаясь у огня. — Раненый.

Авре сел с краю, на мокрое бревно. Плечо ныло. Он положил арбалет на колени, не зная, с какой стороны к нему подступиться, если спросят. Проклятое железо на поясе тянуло вниз, становясь неподъемным рядом с этим сбродом.

Ветеран , с мутными от вечного недосыпа глазами, посмотрел на него.

— Болты есть?

— Два, — ответил Аврелас.

— Мало. Ладно, сиди. Вечером решим, куда тебя деть.

В лагере было тихо. Здесь не травили байки. Слышалось только шипение сырых дров и скрежет камня по металлу — кто-то монотонно правил зазубренный тесак.

Авре сидел чуть в тени, подальше от дыма. Плечо дергало, под шинелью становилось мокро и горячо. Он чувствовал, как чужая одежда липнет к коже, смешивая его кровь с чужим потом.

Один из дезертиров, сидевший напротив, лениво кивнул на арбалет:

— Замок не заедает? Тряпьем перемотан, будто в нем дух едва держится.

Юноша невольно сжал пальцы на дереве ложа. Холодный пот выступил на лбу. Он не знал, как проверить замок, не выстрелив себе в ногу или не показав, что он впервые держит эту штуку в руках.

— Стреляет, — коротко бросил он и сразу отвел взгляд, делая вид, что занят сумкой.

В углу под брезентом лежала гора хлама. Аврелас присмотрелся: обломки инструментов, погнутые котелки, ржавые части конской упряжи. Железо. Такое же мертвое, как в тайнике , но здесь оно было облеплено грязью и запекшейся кровью.

Проклятый меч на поясе словно стал горячим. Холод сменился тяжелым, тягучим давлением. Авре поправил ремень, пытаясь унять эту вибрацию металла, которая, казалось, была слышна в тишине оврага.

— Эй, — старший сплюнул в костер. — Глянь котел. Сможешь заклепать ?

Он не спрашивал. Он проверял.

Парень посмотрел на котелок, брошенный ему под ноги. Дыра в дне была размером с палец. Для него это была минутная работа, но сейчас, с раненым плечом и среди людей, которые убьют его за лишний сухарь, это превращалось в испытание.

Аврелас медленно потянулся к котелку, стараясь не выдать судорогой раненое плечо. Железо отозвалось привычной тяжестью, но пальцы слушались плохо, стали чужими. Он взял небольшой молоток и оправку, которую ему кинул один из дезертиров.

Положив котелок на плоский камень, он начал аккуратно выравнивать края пробоины. Глухие удары металла о металл вязли в воздухе оврага. Нужно было найти хоть какой-то обрезок жести. Парень кивнул на груду хлама:

— Отрежь кусок от того ковша, — голос звучал хрипло, — иначе не заклепаю.

Пока он возился, вминая края заплатки в дно и чувствуя, как пот щиплет рану под шинелью, дезертиры вернулись к разговору.

— На север надо забирать, — подал голос тот, что сидел с краю, кутаясь в драный плащ. — За перевал. Там леса густые, в них полк спрятать можно, не то что нас пятерых. Переждем, пока лихорадка утихнет, а там к вольным поселениям выйдем.

Разговор на мгновение оборвался. Тишина не была внезапной — она навалилась постепенно, как туман. Слышно было только, как трещит сушняк в костре и как Авре мерно вбивает заклепку, стараясь не смотреть на меченого, что сидел напротив. Тот смотрел в огонь, и в его глазах отражались багровые угли.

— На север... — повторил старший, и в его голосе прорезался ломкий смешок. — Ты, малый, видать, только по трактам маршировал, раз такие сказки любишь.

Он обернулся к лесу, черневшему за краем оврага, и понизил голос до шепота.

— На севере сейчас не леса, а кости. Говорят, оттуда твари спустились. Те, что ростом с молодую сосну, а кожа у них — как старая кора, мечом не просечешь. Они не убивают сразу. Они тебя, как яблоко, надкусывают и ждут, пока ты соком изойдешь, чтобы свежим сожрать. Живьем перемалывают, кость за костью, а ты еще кричишь, пока они из тебя внутренности тянут.

Аврелас замер. Молоток завис в паре дюймов от котелка. Вибрация проклятого меча на поясе стала почти невыносимой, будто металл радовался, слыша об этом.

— Брехня это, — неуверенно буркнул сторонник севера, но сам потянулся к ножу на поясе.

— Брехня? — старший сплюнул в костер, и пламя на миг посинело. — Ну, иди. Проверь.

Слова о великанах, пожирающих плоть, еще дрожали в сыром воздухе, когда из-за гребня оврага приполз звук. Он не был похож на эхо сказанного — скорее, он был его жутким продолжением. Это был не топот и не лязг, а вязкое, многоголосое копошение, словно по прелой листве волокли что-то огромное и рыхлое. Бессвязный гул накатывал волнами: хрипы, тяжелое дыхание и шуршание десятков ног, не знающих строя.

Дезертир, предлагавший идти на север, застыл с открытым ртом, так и не успев возразить. Его лицо, только что багровое от спора, в один миг стало серым, как пепел в костре. Старший медленно, не сводя глаз с темной кромки оврага, опустил ладонь на землю, будто пытаясь нащупать дрожь земли от шагов тех, о ком он только что предупреждал. Гул становился плотнее. Теперь в нем отчетливо слышалось хлюпанье грязи и нечленораздельное бормотание — так могли бы звучать люди, у которых во рту вместо языка осталась лишь запекшаяся кровь.

Аврелас почувствовал, как меч на поясе из горячего превратился в ледяной костыль. Холодный пот, выступивший от боли в плече, теперь застыл коркой. Около тридцати глоток выдавали этот единый, монотонный шум, от которого в овраге стало тесно. Они шли не таясь, просто сминая лес своим весом. Металл в руках парня дрогнул — котелок едва не выскользнул, и этот звук в навалившейся тишине показался ему громом.

Первая фигура отделилась от древесного мрака почти бесшумно. Женщина. Тряпье, когда-то бывшее платьем, висело на ней грязными ошметками, облепив иссохшее тело. Она просочилась в круг света от костра, замерев на самом краю оврага. Лицо, замазанное слоями старой пыли и копоти, казалось маской, на которой горели два безумных глаза.

Она обвела дезертиров и замершего парня пустым взглядом, в котором не было ни страха, ни узнавания. Внезапно ее пальцы — костлявые, с обломанными черными ногтями — взметнулись к лицу. С диким, животным усилием она впилась ими в собственную глазницу. Аврелас услышал влажный звук, от которого к горлу подступила тошнота. Женщина не закричала; она лишь глухо зашипела, выдавливая глазное яблоко, будто совершала давно заученный ритуал.

За ее спиной тьма вскипела. Из-за деревьев, ломая кусты и спотыкаясь о корни, хлынула остальная толпа. Около тридцати теней — такие же оборванные, покрытые коростой и грязью, с лицами, превращенными в кашу из безумия и боли. Они не бежали в атаку, они просто валились вперед, единой массой, заполняя овраг своим зловонным дыханием и бессвязным воем.

— Назад! — старший рванул меч из ножен, но лезвие звякнуло о камень, когда он попятился. — Пяться к склону!

— Она же... сама себе... — меченый захлебнулся словами, глядя, как по щеке женщины в тряпье течет темная струя. — Вали ее! Стреляй, мать твою!

— В кого?! — заорал дезертир с арбалетом, водя дрожащим наконечником по массе тел. — Их там целая орава! Гляди, они прут прямо на огонь!

— Бей в колено! Сбивай с ног! — ветеран наконец перехватил рукоять, но голос его сорвался на хрип. — Это просто шваль деревенская!

Толпа за спиной женщины не издала ни боевого клича, ни команды. Слышно было только, как десятки ног месят грязь и как кто-то в первых рядах надсадно втягивает воздух. Толпа навалилась скопом, бездумно и тяжело, просто выдавливая дезертиров с их насиженного места к самой стене оврага.

Они не нападали — они просто занимали пространство, как прибывающая вода, не считаясь с тем, что их плоть рвется о выставленные клинки.

Авре не успел встать. Грязевой поток из тел обрушился в овраг раньше, чем он сообразил бросить котелок. Один из нападавших — грузный мужчина с косматой бородой и белесыми глазами — просто вывалился из темноты прямо на него.

Все произошло вязко, как в дурном сне. От мужчины разило кислятиной и старой мочой. Аврелас дернулся назад, раненое плечо прострелило острой болью, и он, почти не глядя, выхватил из-под шинели меч.

Сталь вошла мягко, почти без сопротивления. Мужчина навалился всей массой, насаживаясь на клинок, и Авре почувствовал, как чужое тепло хлынуло ему на пальцы.

На мгновение время замерло. Нападавший не вскрикнул, не попытался вытащить лезвие. Он просто продолжал смотреть сквозь юношу, его руки судорожно шарили по плечам парня, пытаясь то ли обнять, то ли вцепиться в горло. Авре вжался спиной в холодную землю, парализованный этой близостью. Он только что убил человека, но не чувствовал триумфа — только липкое замешательство. Почему тот не защищался? Почему лез на меч, как скотина на нож?

Металл с всхлипом вышел из плоти. Тело мужчины обмякло, заваливаясь в сторону, но за его плечом уже маячила следующая фигура. Дезертиры рядом что-то орали, звенела сталь, но для него мир сузился до этого пятна крови на руках и взгляда покойника.

Авре судорожно дернул ногой, вырываясь из-под осевшего тела. Сапог скользнул по мокрой траве, испачканной тем, что только что было живым человеком. Шорох шагов и хриплое дыхание толпы теперь заполняли весь овраг, вытесняя воздух.