Ferrum

Azkavar

Ferrum

Глава 1

Железо не прощает сомнений. Слабый удар — металл остынет, промах — заготовка испорчена. В кузнице всегда один и тот же запах: угольная пыль, окалина и запах кожаного фартука. Снова взлет молота. Каждый удар отдается в плече тупой болью.

Наковальня была старше деревни. На боку чернела выщербина — старый след, происхождение которого никто уже не помнил. Свежего железа здесь давно не видели. В работу идут обломки прошлого: сточенные до обуха ножи, лопнувшие обода, ржавый хлам. Чтобы выковать один наконечник для рогатины, приходится перебирать горы мусора. Здесь истина проста: сталь не рождается из блеска, она рождается из грязи и терпения.

Поселение задыхалось среди истощенных полей, которые с каждым годом рожали больше камней, чем хлеба. Со стороны гор подступал лес — черный и жадный, словно выжидающий.

Оно приткнулось у подножия горы, чьи склоны уходили в облака. Скалы напоминали изъеденный временем хребет мертвеца, выступающий из земли. Гора не защищала от ветра — она лишь напоминала о том, насколько все вокруг мертво и неподвижно.

Вдоль тропы теснились несколько покосившихся лачуг, сгрудившихся вокруг высохшего, забитого камнями колодца. Стены домов, сбитые из изъеденного дерева, едва держались, скрепленные смесью из дорожной пыли, соломы и грязи. Время и сырость превратили дерево в труху, которая крошилась под пальцами, а крыши большинства строений давно просели внутрь. Зияющие дыры в кровле были наспех заткнуты лоснящейся от жира и копоти ветошью, которая бессильно хлопала на ветру.

Жителей осталось двенадцать. Старики — желтая кожа, натянутая на острые скулы, и суставы, похожие на грубые наплывы шлака. Они не живут, а просто дотлевают, вцепившись в свои лачуги. Изабель — единственное, что удерживало здесь жизнь. Она знала цену каждому стеблю, способному прорасти сквозь отравленную почву; ее пальцы, вечно темные от сока горьких трав, ежедневно латали то, что время и голод разрывали на части. Изабель кормила деревню сказками о воителях и свете, пока реальность вокруг гнила в тишине. На каждое ее слово звучал удар молота — с каждым разом все громче.

Ее сказки казались мягкими, как несбывшийся сон, но молот парня бил честнее — как удар по зубам. Он вбивал сталь в тишину, пока звон в ушах не заглушил чужой голос. В этом месте выживало только твердое и холодное.

Бастиан, слыл кузнецом, хотя от его ремесла осталось одно лишь название. Он казался частью умирающего пейзажа — таким же надломленным, как почерневшие бревна кузницы. Когда он ковылял от горна к верстаку, волоча левую ногу, хотелось отвернуться. Трудно искать героев в преданиях Изы, когда перед глазами — живое доказательство того, что время творит с людьми.

За Бастианом водились странности. В лесу он никогда не ступал туда, где почва могла просесть, и никогда не подставлял спину открытому пространству. Бывало, кузнец часами молча всматривался в кривые наконечники рогатин, словно видел в ржавом железе то, что оставалось скрытым для других.

Парень стоял у края навеса, глядя на проулок. Серая мгла зацепилась за проваленные крыши. Воздух был неподвижен, пропитан запахом прелой соломы и застарелой гари — дыханием места, которое разучилось жить и теперь медленно остывало.

Сухое постукивание дерева о камень вырвало его из оцепенения. Он не оборачивался. Этот ритм впечатался в память слишком глубоко: хромой шаг, тяжелый упор на посох, короткая пауза. Отец.

Бастиан замер в нескольких шагах. От него веяло остывшим железом и застарелым потом.

— Авре, — его голос прозвучал как треск сухой коры. — Пустые ведра сами не наполнятся. Живо к реке.

Парень посмотрел на его узловатые пальцы, сжимавшие дубовое навершие. В его тоне не было злости — только сухая необходимость. Спорить с Бастианом было так же бесполезно, как пытаться согреться у горна, в котором третий день не было угля.

Дужки ведер, ледяные и скользкие от сырости, привычно рванули плечи вниз, к самой грязи. Сделав несколько шагов, Авре не удержался и обернулся.

Бастиан уже забыл о нем. Он сидел на обрубке бревна у входа в кузницу, положив посох на колени. В его руках покоился старый косарь с выщербленным лезвием. Бастиан взял точильный камень.

Звук пошел сразу — резкий, скрежещущий, будто металл сопротивлялся самой попытке вернуть его к жизни. Бастиан работал короткими, выверенными движениями. Авре завороженно смотрел на его кисти: в них не было и капли той дрожи, что била стариков-соседей над миской похлебки. Пальцы смыкались на стали мертвой хваткой, а плечи под ветошью рубахи расправились, образуя жесткую, прямую линию. Искр не было — сталь была слишком старой и тупой, — но сам ритм работы внушал безотчетный страх. Так не работают калеки. Так не работают те, кто смирился.

— Не стой, Авре, — бросил он, не поднимая головы.

Голос был тихим, но перекрыл скрежет камня. Бастиан не смотрел в сторону парня, но каким-то образом почуял взгляд. Авре резко отвернулся и зашагал к реке, чувствуя, как внутри ворочается липкое беспокойство. Кузнец, хромой старик с посохом, в эту секунду казался опаснее лесных тварей, которыми Иза пугала Авре в детстве по ночам.

Бастиан никогда не тратил воздуха на длинные слова. Для него, как и для всей деревни, парень был просто Авре — коротким, обрубленным звуком. Это короткое имя подходило к засаленной рубахе и вечно грязным рукам. Оно было таким же невзрачным, как и сами руины вокруг.

Но под наслоениями гари и пыли скрывалось иное. Аврелас.

Это полное имя парень носил как тайный, почти постыдный груз. Его мать словно спрятала его под грубой оболочкой. В этом имени слышался ритм, чуждый этим местам, — отголосок мира, который еще не успел окончательно умереть. Авре было тем, кем он казался. Аврелас — тем, кем он был.

Юноша вырос среди этих серых теней еще до того, как в его жизни появился Бастиан. Кузнец пришел из внешней пустоты, принеся с собой запах гари и тяжелую хромоту. Война, с которой он вернулся, оставалась для парня чем-то безликим — далекой стихией, которая высасывает из мира все живое, оставляя после себя лишь калек и ржавое железо.

Представление Авре о войне не имело ничего общего с преданиями Изы. В их кузнице никогда не ковали щитов или мечей. Горн принимал лишь обломки лемехов и гнутые гвозди, которые Бастиан бесконечно перерождал в грубые копалки. Для кузнеца война была вором: она забрала из мира добрую сталь, оставив деревне лишь ржавый мусор.

Свой лук из ясеня парень смастерил сам. В месте, лишенном иного оружия, самоделка давала шанс не сдохнуть с голоду. Лук не годился для подвигов, но позволял добыть ворону или тощего зайца. Владение им не было предметом гордости — лишь инструментом выживания, таким же обыденным, как умение развести костер в сырую погоду.

Дорога к реке пролегала мимо погоста, где серое крошево камней медленно тонуло в земле. Авре привык к тишине мертвецов. Остановившись, чтобы перехватить ведра, он посмотрел на свои ладони. Пальцы одеревенели от мозолей, набитых тетивой и молотом.

Авре вспомнил, как утром Бастиан передавал ему кружку. Кузнец не просто протянул ее — он контролировал все пространство вокруг. Локоть прижат к ребрам, свободная рука открыта, готова перехватить удар или нанести его. Авре видел это сотни раз, но только сейчас осознал: отец двигался как хищник, запертый в теле калеки.

Берег встретил холодом. Вода была темной, почти черной. Авре неторопливо черпал ее, когда на опушке, у самого края леса, мелькнуло пятно. Заяц. Крупный, с клочковатой шерстью и впалыми боками. Мясо. Авре привычно поправил ремень лука. Две стрелы с костяными наконечниками сухо стукнули в колчане.

Зверь уводил его вглубь, через павшие ели. На склоне Авре оступился — нога ушла в рыхлую прель под вывернутым корнем. Он выругался, выдернул ногу и замер. Под слоем хвои светлел край бруса.

Парень разгреб землю. В яме не было сокровищ — только железо, проигравшее войну времени. Проржавевшая кольчуга слиплась в рыжий ком, рассыпавшийся под пальцами. Рядом — дырявый панцирь, изъеденный кавернами. На самом дне лежал меч в рассохшихся ножнах. Кожа на рукояти истлела, гарда поросла налетом. Мусор, который Бастиан не смог выбросить, но и не решился держать в доме. Прошлого здесь было больше, чем стали.

Хруст ветки заставил Авре вскинуть голову.

Запах псины пришел вместе с тенью. Волк вышел из-за ели — истощенный, со свалявшейся шкурой и выпирающими ребрами. Зверь не рычал, экономя силы. В его желтых глазах не было безумия, только расчетливый голод.

Авре медленно потянулся к тетиве, но волк не стал ждать.

Он бросился молча. Авре успел вскинуть лук, используя его как шест, но вес зверя сбил парня с ног. Он рухнул в яму, прямо на острые края отцовского панциря. Железо больно впилось в лопатки.

— Прочь! — прошипел парень, задыхаясь.

Пасть щелкнула в ладони от горла. Авре подставил предплечье. Зубы вошли глубоко: сухой хруст, вспышка боли, горячая кровь. Вскрикнув, парень лихорадочно зашарил по дну ямы. Пальцы сомкнулись на рукояти меча. Он рванул его, но клинок намертво застрял в разбухших ножнах. Авре не стал тратить секунды — перехватил меч за ножны обеими руками и, извернувшись под тяжестью волка, ударил набалдашником эфеса ему в висок.

Удар вышел глухим. Волк взвизгнул, разжал челюсти и отлетел в сторону.

Аврелас выкатился из ямы, прижимая окровавленную руку к груди. Кровь была густой, она быстро темнела на рукаве. Зверь стоял в трех шагах, припав на передние лапы. Его шатало, из уха текла струйка крови, но он все еще смотрел на добычу. Волк не уходил — он ждал, когда парень ослабнет.

Он снова схватил меч, используя его теперь как опору. Железо лязгнуло о камни. Волк сделал ложный выпад. Авре качнулся, едва не потеряв равновесие, и инстинктивно взмахнул тяжелыми ножнами. Хищник отпрянул, почуяв что-то твердое и опасное.

— Пошел!

Авре начал отступать к реке. Спина горела от ссадин, каждый шаг отзывался пульсацией в прокушенной руке. Волк следовал за ним тенью, сохраняя дистанцию. Он ждал, когда человек споткнется.

Лес начал редеть. Впереди показалась река.

У самой кромки он замер. Сил идти дальше с мечом и раненой рукой не осталось. Он зашел в воду по лодыжки; холод обжег кожу. Волк застыл на берегу. Зверь не любил воду, особенно когда добыча огрызалась железом. Секунда тянулась вечность. Наконец волк коротко рыкнул, развернулся и скрылся в подлеске. Он выбрал жизнь, а не ужин.

Авре рухнул на колени прямо в мелководье. Опустил руку в поток — прозрачная струя мгновенно окрасилась алым. Парень посмотрел на меч: ржавчина, гнилая кожа, чужая кровь. Теперь он знал секрет отца, и этот секрет стоил ему куска плоти.

Нужно было возвращаться. Бастиан увидит рану. Поймет, где был парень. Тишина в кузнице сегодня будет особенно тяжелой.

Авре шел к дому Изы, зажимая предплечье и волоча меч. Старые ножны скребли по сухой траве. Ведра остались там, у черной воды. Сейчас его мир сузился до пульсации боли и веса стали.

Бастиан ждал у кузницы. Его посох глубоко ушел в мягкую землю, костяшки пальцев побелели. Он смотрел, как сын проходит мимо, не оборачиваясь. Видел ржавый металл, который Авре сжимал мертвой хваткой. Кузнец не проронил ни слова. В тишине деревни слышался лишь шаркающий шаг и скрежет ножен о камни.

Иза открыла дверь прежде, чем Авре успел коснуться досок. В лицо ударил запах полыни и старого жира.

— Клади это на пол, — она кивнула на меч.

Меч глухо ударился о дерево. Только теперь Авре почувствовал, как сильно его бьет дрожь.

Старуха работала быстро: срезала рукав, обнажая серо-синие рваные дыры. В тусклом свете лампы раны казались глубокими колодцами. Иза взяла костяной скребок и принялась вычищать грязь и шерсть. Авре зажмурился, впиваясь ногтями в лавку.

— Кость цела, — бросила она, накладывая вязкую мазь. — Но мясо будет заживать долго. Волк был просто голоден. Дурной крови в нем не видать, но лихорадка все равно свое возьмет.

Она туго стянула руку льном. Повязка мгновенно потемнела.

— Забирай свое железо и уходи. Бастиан не спускает глаз с моей двери.

Авре поднял меч. Теперь оружие казалось неподъемным. Он вышел на улицу, где сумерки уже превратили деревню в скопление серых теней.

Бастиан все еще стоял у кузницы. Когда Авре подошел, отец перехватил посох, словно для удара, но лишь указал им на меч.

— Я нашел это в лесу, отец. — Авре протянул оружие рукоятью вперед. Это был жест признания и просьбы одновременно.

Бастиан взял меч. Не разглядывая, он просто задвинул его за пояс фартука, как обычный молоток.

— С такой рукой ты его не удержишь, — бросил он. — Иди в дом.

Опершись на посох, кузнец направился к реке. Ему все еще нужна была вода, и он шел за ней сам, превозмогая хромоту. Аврелас смотрел ему в спину. В фигуре кузнеца не было ничего героического — просто старый калека, уходящий в сумерки с ржавым куском железа.

В доме пахло остывшей золой и старым деревом. Авре лег на лавку, не раздеваясь. Рана пульсировала в такт сердцу. Лихорадка подступила быстро — сначала легким ознобом, затем тяжестью в затылке. Сон пришел тяжелый, без образов.

Он проснулся под утро, когда свет за окном был еще серым. Из кузницы доносился скрежет. Авре сел; левая рука отекла, но пальцы слушались.

Бастиан сидел у точила. Он медленно вращал круг, прижимая клинок к камню. Искры летели на кожаный фартук. Он не перековывал меч — он снимал с него ржавчину, готовя металл к правке. Слой за слоем уходила рыжая грязь, обнажая серую, изъеденную язвами сталь. Режущая кромка клинка шла волнами.

Бастиан не оборачивался.

— Раздувай горн, — бросил он. — Надо выправить полосу. На холодную лопнет.

Авре подошел к мехам. Кожа сухо заскрипела, выталкивая воздух в угли. В кузнице стало жарко. Бастиан выхватил клинок из горна. Сталь не сияла — она оставалась тусклой, цвета застоявшейся крови. Металл не искрился в углях; он словно всасывал в себя жар, оставаясь темным даже в самом сердце пламени.

— Бей, — приказал Бастиан.

Авре опустил молот. Удар заставил его вздрогнуть. Это не был привычный чистый звон. Металл отозвался утробным, захлебывающимся гулом, который прошел сквозь рукоять и отозвался в локтях. Казалось, под бойком не сталь, а плотная кость, которая сопротивляется с тихой, злобной силой.

С каждым ударом гул становился отчетливее. Он напоминал хрип человека, пытающегося говорить через перерезанное горло. Вибрация передавалась в раненую руку. Ожог под бинтами запульсировал, а в голове на мгновение вспыхнул чужой образ: холодный дождь, вкус меди во рту и прерывистое дыхание над самым ухом.

Бастиан работал молча, но его движения стали дергаными. Он правил полосу, почти не глядя на нее, словно боялся увидеть в бликах что-то лишнее.

— У него странный голос, — выдохнул Авре, вытирая пот. — Металл так не звучит.

— Сталь помнит все, через что прошла, — отрезал Бастиан, не поднимая глаз. — А эта сталь видела слишком многое. Не слушай ее, парень. Просто бей, пока она не станет прямой.

Когда закончили, клинок остывал неестественно долго. Темнота вокруг него будто сгустилась, а каверны, оставшиеся от ржавчины, теперь напоминали старые, плохо зажившие шрамы. Авре не решился коснуться клинка без клещей. Чужая, холодная мысль обожгла сознание: приложи он ладонь к этой стали, она не просто обожжет — она узнает его.

— Завтра пойдешь в лес за новым топорищем. Рука должна привыкнуть к нагрузке. — Кузнец посмотрел на окровавленную повязку. — Мертвецам сталь не нужна.

Глава 2

Утро было холодным. Лихорадка отступила, оставив после себя липкую слабость и звон в ушах. Бастиан не дал ему хлеба. Вместо этого вручил топор и указал на стену леса.

— Найди вяз. Молодой, в локоть толщиной.

Бастиан не смотрел на повязку парня.

Авре двинулся в сторону чащи. Каждый шаг отзывался в левом предплечье тупой, давящей болью. Топор за поясом мешал идти: тяжелая железка то и дело съезжала, оттягивая штаны, и грубая веревка больно врезалась в тазовую кость. Парень на ходу пытался сдвинуть обух подальше назад, но узел только сильнее затягивался на пояснице. У реки было тихо. Вода казалась густой и черной. Парень замер, прислушиваясь. Лес молчал — слышно было только, как под рубахой тяжело и хрипло ходит грудь. Нужное дерево нашлось быстро. Авре взялся за инструмент. Левая рука была почти бесполезна: он не мог обхватить древко, пальцы не слушались. Ему пришлось прижать забинтованное предплечье к топорищу, используя поврежденную конечность лишь как подпорку.

Аврелас начал рубить. Удары были слабыми и неточными. Топор соскальзывал, выбивая лишь мелкую щепу. По повязке поползло свежее красное пятно. Авре стиснул зубы. Он вспомнил слова отца. Если вернется без вяза, Бастиан не станет тратить на него время.

Через час дерево рухнуло. Авре тяжело дышал, прислонившись лбом к холодной коре соседней ели. Рука горела так, словно волк все еще терзал ее зубами.

Он закончил перерубать вяз и принялся отсекать лишние ветки, когда заметил на древесине странный след. Стальной болт впившийся в дерево. В отличие от привычных Авре широких охотничьих стрел, этот снаряд был коротким, толщиной с мизинец, и лишенным изящества.

Парень медленно выпрямился. Он посмотрел на свежий пень, затем на то, как растянулась в траве крона, мысленно возвращая ствол в вертикальное положение. Болт был старым, потемневшим, он глубоко ушел в древесину, но если бы дерево все еще стояло — снаряд прилетел бы прямиком с холмов, перечеркивая тропу, по которой Авре ходил за водой.

Аврелас подхватил топор и срубленную заготовку. Он не стал выковыривать болт. Он уходил из леса, стараясь не бежать, хотя затылком чувствовал холодный прицел невидимого стрелка... В этом лесу сталь Бастиана была не единственной.

Юноша шел через подлесок. Он миновал речной изгиб, и вышел на открытую пустошь, отделявшую лес от крайних лачуг.

Бастиан взял вяз за комель и рывком втащил его в кузницу. Дерево прочертило борозду в пыли.

— Клади руку на наковальню, — приказал он.

Парень повиновался. Холодный металл наковальни обжег воспаленную кожу. Бастиан коротким движением ножа разрезал бинты. Ткань сошла вместе с корками, обнажая рваные края. Рана выглядела плохо: края припухли, по ним пошли багровые разводы.

Бастиан вытащил из углей стальной прут. Кончик металла светился ровным белым светом.

— Дыши, - коротко бросил Бастиан.

Авре не успел подготовиться. Когда раскаленное железо коснулось рваных краев раны, из его груди вырвался хриплый крик, перешедший в сдавленный стон. Тело дернулось, инстинктивно пытаясь уйти от боли, но Бастиан навалился сверху, прижимая предплечье парня к наковальне всем своим весом.

Шипение плоти заполнило кузницу. Авре зажмурился так сильно, что в глазах поплыли красные пятна. Он чувствовал, как пот мгновенно пропитал рубаху, а челюсти сжались с такой силой, что в зубах что-то хрустнуло. Запах паленого мяса был тошнотворным.

Когда Бастиан убрал прут, Авре не упал, но его колени подогнулись. Он тяжело дышал, хватая ртом горячий воздух кузницы. Слезы, которые он не мог сдержать, прочертили чистые дорожки на его покрытом сажей лице.

Бастиан бросил остывающий металл в угли, не глядя на парня. Авре обмяк, его рвало желчью на земляной пол.

— Дыши, — Бастиан не смотрел на него.

Кузнец взял меч с наковальни. Сталь, очищенная от ржавчины и выправленная, тускло блеснула в свете горна. Он не дал его в руки парню. Вместо этого он убрал клинок в ножны и повесил их на крюк высоко за наковальней.

Бастиан указал на вяз, принесенный из леса.

— Обтесывай его. Сделаешь болванку по весу как этот клинок. Пока не научишься бить деревом так, чтобы оно звенело, сталь в руки не возьмешь.

Авре поднялся, вытирая лицо тыльной стороной здоровой ладони. Обожженная рука висела плетью, пальцы подергивались.

— Работай. Рука должна привыкнуть к весу. Если дерево будет гулять в хвате - настоящая сталь отрубит тебе ноги раньше, чем ты коснешься врага. Боль - это просто сигнал что ты еще жив.

Аврелас молча потянулся к дереву. Пальцы на раненой руке не слушались, но он заставил их сомкнуться на топорище. Каждое движение было пыткой. Бастиан не помогал. Он вернулся к горну.

Юноша сел на гнилой пень, зажав вяз между коленями. Левая рука, туго перетянутая чистым холстом поверх сожженной плоти, ощущалась как чужая. Он взял широкий нож. Стружка отходила неохотно - вяз дерево живое, упрямое.

— На тропе был болт, — прохрипел парень. — Вбит в вяз. Арбалетный.

Бастиан замер. Он не стал оборачиваться, продолжая смотреть в затухающий горн.

— Свежий? — коротко спросил он.

— Сгнил почти. Один наконечник торчит.

Кузнец заметно расслабил плечи, но руку с посоха не убрал.

— Старая засада, — буркнул он. — Видать, кто-то караулил дорогу еще в те времена, когда здесь было на что охотиться. Раз болт остался в дереве, значит, стрелок либо промахнулся и побоялся лезть за ним, либо ему стало уже все равно.

— Как мы его раньше не видели? — спросил Авре, не поднимая глаз от вяза. — Тропа-то одна.

Бастиан хмыкнул.

— Лес осыпается, парень. Старая ель рухнула в прошлую бурю. Раньше этот вяз в гущаке стоял, а теперь — как на ладони. Мы годами ходим мимо смерти и не видим ее, пока солнце не упадет под нужным углом.

Бастиан работал молча. Его молот падал на очередную заготовку лемеха с пугающей регулярностью. Каждый удар отдавался в зубах Авреласа.

К полудню болванка начала обретать форму. Это был грубый, угловатый кусок дерева, лишенный изящества, но повторяющий длину и баланс отцовского меча. Авре намеренно оставил рукоять толстой, чтобы пальцам приходилось сжимать ее с силой.

Бастиан остановил работу молотом. Он вытащил из кармана фартука горсть сушеных ягод, перемешанных с серой овсяной крупой, и молча кинул их на край наковальни. Следом кузнец поставил зазубренную глиняную кружку с кипяченой водой. Она была еще горячей, с неприятным привкусом древесного угля и копоти.

— Ешь. Пей по глотку, — Бастиан вытер пот со лба обугленной ладонью.

Юноша сгреб сухую смесь здоровой рукой. Ягоды были жесткими и кислыми, сырая крупа застревала в зубах. Он жевал медленно, проталкивая ком в горло. Теплая вода обжигала пересохший язык, но она была единственным, что гарантировало - завтра он проснется от лихорадки в мышцах, а не от рези в кишках. Парень выпил половину, чувствуя, как тепло расходится по груди, и отставил кружку в тень наковальни.

— Вставай, — бросил Бастиан. — Рубаха остынет — мышцы встанут колом.

Авре поднялся. Спина была липкой от холодного пота.

— Выпад. Прямо перед собой. Острие на уровне горла, — Бастиан указал посохом на столб, подпирающий навес кузницы. — Бей так, чтобы дерево не скользило, а входило в цель.

Юноша сделал шаг. Правая рука взметнулась, увлекая за собой тяжелую заготовку. Удар пришелся в столб вскользь, дерево глухо стукнуло, и отдача отозвалась в ожоге такой вспышкой, что у парня потемнело в глазах. Болванка выскользнула из пальцев.

— Подними, — сухо сказал Бастиан. — Выронишь в бою — умрешь. Подними и бей снова.

Авре поднял заготовку. Плечо ныло, локоть казался набитым битым стеклом. Снова выпад. Снова удар. Столб покрывался мелкими вмятинами. К сотому разу он перестал чувствовать жжение - рука просто онемела, превратившись в негнущийся рычаг. Кожа под бинтами намокла: то ли от пота, то ли от сукровицы.

— Твой выпад медленный, — Бастиан подошел и перехватил вяз. — Ты думаешь о боли в руке, а должен думать о точке, которую хочешь пробить. Ты не бьешь дерево. Ты протыкаешь пустоту. Вес тела должен уходить в острие, а не в плечо.

Авре снова встал в стойку. Он чувствовал, как подрагивают колени. Воздух в кузнице стал густым от гари. Он замахнулся и ударил снова. Звук столкновения дерева о дерево стал суше.

— Еще раз, — повторял Бастиан на каждый десятый удар.