Ferrum

Солнце медленно сползало к горизонту, окрашивая вход в кузницу в цвет запекшейся крови. Авре продолжал наносить удары. К вечеру его пальцы так сильно затекли, что он не смог бы разжать их, даже если бы захотел. Вяз стал частью его предплечья. Бастиан молча наблюдал за каждым движением, опираясь на свой посох. В этом бесконечном повторении не было подвига -только монотонная, изматывающая шлифовка живого мяса под мертвое дерево.

Когда стало слишком темно, чтобы видеть метки на столбе, Бастиан кивнул.

— Довольно. Иди в дом. Завтра повторишь вдвое больше.

Авре опустил вяз. Он не чувствовал ни гордости, ни облегчения. Только холод, быстро пробирающийся под промокшую рубаху, и глухую пульсацию в ране.

Он постоял, восстанавливая дыхание. Где-то за кузницей лениво стрекотали сверчки, а в горне догорали последние угли. День закончился так же молча, как и начался. Кузница погрузилась в сумерки. Меч на стене остался висеть на прежнем месте - холодное напоминание о том, как далеко ему еще до настоящей стали.

Тренировки превратились в бесконечный цикл. Утром Аврелас до одури бил вязом в столб, пока рука не переставала чувствовать ожог, а в полдень Бастиан гнал его к наковальне. Ковка больше не была ремеслом - это было продолжение уроков боя. Бастиан заставлял его держать тяжелые клещи раненой рукой. Сталь должна была стать привычной, как собственная кость.

— Металл чувствует страх, — бросал Бастиан, когда Авре неточно опускал молот. — Если ты боишься обжечься или промахнуться, ты уже проиграл. Бей.

Вечером, когда Аврелас едва передвигал ноги, Бастиан брал свой посох и молча уходил в сторону леса. Его не было долго. Бастиан возвращался в густых сумерках, припадая на больную ногу сильнее обычного. Каждый шаг давался ему с видимым трудом: сапог тяжело впечатывался в промерзшую грязь, а плечо дергалось вверх, компенсируя хромоту. В одну из таких ночей, когда мороз начал пробираться под кожу, он вошел в кузницу и, не говоря ни слова, бросил на утоптанный земляной пол обмякшую тушку лисы.

Звук был глухим, влажным. Мех зверя был облезлым, рыжина почти полностью съедена серой дорожной пылью и запекшейся кровью. Лиса казалась маленькой, истощенной, как и все в этом лесу, но для них это было сокровище. Это было мясо.

— Сними шкуру, только не испорти, — коротко приказал кузнец.

Его голос был сухим, как треск остывающих углей. Бастиан даже не взглянул на парня, он сразу прошел к горну, тяжело опустившись на низкую скамью. Аврелас стоял над тушкой, чувствуя, как в горле встает комок. Запах зверя — острый, мускусный, смешанный с холодом — мгновенно заполнил тесное пространство кузницы.

Парень медленно потянулся к поясу, доставая нож. Металл холодил пальцы, а рукоять, обмотанная засаленной кожей, привычно легла в ладонь. Он опустился на корточки. Ожог на руке, тогда еще свежий и ярко-алый, отозвался резкой пульсацией, стоило только сжать нож крепче.

Они развели костер на улице, между кузницей и домом Изы. Старуха пришла сама, неся в подоле сморщенные грибы и горсть сухих, кислых ягод. В котелке закипела вода. Лиса была тощей, жилистой, ее мясо пахло лесной сыростью и старым жиром, но никто не жаловался.

Иза методично резала грибы, ее пальцы двигались в такт движениям Бастиана, который помешивал варево длинной деревянной ложкой.

— Кормить будем в старом амбаре, — тихо сказала Иза. — Совсем ослабли.

Бастиан кивнул. В умирающей деревне еда была не праздником, а распределением шансов на выживание. Это варево - горькое, пахнущее хвоей и диким зверем - предназначалось не им. Оно было для тех немногих немощных стариков, что еще доживали свой век в перекошенных избах, не в силах даже собрать хворост.

Когда похлебка была готова, они вместе с Изой разлили ее по щербатым плошкам. Мясо лисы, жесткое как резина, разделили на равные волокна, смешивая с овсяной крупой и ягодами, чтобы обмануть пустые желудки.

Аврелас не отрывал взгляда от Изы. Он смотрел, как она, ссутулившись под тяжестью пустых подносов, медленно уносит миски прочь от огня. Она уходила в густую, пахнущую сырым подвалом темноту амбара — туда, к теням, которые когда-то, в прошлой, солнечной жизни, были людьми. Теперь они были лишь звуками: хрипом, сухим кашлем и шорохом лохмотьев.

— Почему мы отдаем им все? — спросил Аврелас. Его голос прозвучал на удивление хрипло, словно связки тоже высохли и покрылись налетом золы.

Он не смотрел на кузнеца, продолжая сверлить взглядом затухающие угли. Красные точки света мерцали в сером пепле, как глаза умирающих зверей. В этом вопросе не было злобы — только усталость и непонимание того, зачем кормить тех, кто уже не может поднять топор или принести воды.

— Это наша память. Они знают, как здесь цвели яблони и как пах хлеб из настоящей печи. Без них мы просто кучка бродяг, застрявших в лесу. Пока они едят — мы все еще люди, Авре. Мы храним в них то, что делает нас чем-то большим, чем просто двуногие звери, рыскающие в поисках падали. Он встал, опираясь на посох.

— Завтра на рассвете. Столб сам себя не разобьет.

Бастиан ушел в сторону кузницы, тяжело волоча левую ногу по подмерзшей грязи. Звук его шагов — шаркающий, неритмичный — долго затихал в сумерках, пока не утонул в шелесте ветра. Аврелас остался у костра один. Огонь уже не грел, он лишь лениво лизал обгоревшие края бревен, выбрасывая в небо редкие, умирающие искры.

Запах вареной лисы все еще висел в холодном воздухе, липкий и едкий. Он дразнил голод, заставляя рот наполняться пустой, горькой слюной, но в общем котле, почерневшем от многолетнего нагара, осталась только мутная жижа на самом дне. Парень медленно опустился на колени, чувствуя, как холод земли мгновенно пропитывает штанины. Он зачерпнул жижу горстью, стараясь не упустить ни капли. Жир был холодным, неприятно скользким, с привкусом старой шерсти и золы. Аврелас слизывал его с ладони, закрыв глаза, пытаясь обмануть желудок, который уже давно скрутило тугим узлом.

Это не насыщало. Оно лишь напоминало о том, что живое тело — прожорливая, вечно требующая своего обуза. Каждый глоток только сильнее раздувал искру голода, превращая ее в настоящий пожар в груди.

Он поднял руку и долго смотрел на свои пальцы, испачканные в сером налете. Ожог на левой кисти затянулся грубой, багровой коркой. Кожа вокруг него натянулась так сильно, что казалась чужой, мертвой, похожей на древесную кору. Она трескалась при каждом, даже самом осторожном движении, сочась сукровицей.

Юноша с трудом поднялся, чувствуя, как затекли суставы. Костер окончательно сдох, оставив после себя лишь горсть седого пепла. Аврелас побрел к дому, едва переставляя ноги. Деревня вокруг него казалась вымершей, погруженной в липкий, сизый туман.

В густой темноте амбара, где Иза еще недавно раздавала остатки похлебки, кто-то глухо и натужно кашлял. Звук был сухим, как треск ломающейся на морозе кости. Аврелас замер на мгновение, вслушиваясь в этот хрип. Ему показалось, что он слышит, как само время уходит из этого места вместе с этим кашлем. Деревня, притаившаяся в тенях, доедала последнюю лису и покорно готовилась к очередной долгой ночи — ночи, которая для кого-то из стариков, чье дыхание становилось все короче, могла стать последней.

Глава 3

Тренировки с вязом стали рутиной. Аврелас научился не тратить силы на широкий замах; он понял, что удар начинается с пятки, проходит через бедро и только в конце вылетает сухим коротким толчком. Вяз в его руках больше не гулял. Столб в кузнице был избит в щепки на уровне человеческого кадыка.

Бастиан показал три движения. Первое — встречный укол: короткий выпад всем телом, когда меч становится продолжением кости. Второе — увод: не принимать удар на сталь, а встретить чужой клинок плашмя, под острым углом. Нужно было лишь коснуться его, позволяя вражескому мечу самому соскользнуть в пустоту. Сила здесь не решала — только точность. Промахнувшись, противник сам проваливался вперед, открываясь для ответного тычка. Третье — удар навершием: когда враг оказывался слишком близко, в лицо летело тяжелое яблоко меча.

— Не ищи красоты, — повторял Бастиан, опираясь на посох. — Ищи кратчайший путь к мягкому.

Кузнец вколачивал в парня одну истину: сталь об сталь — это крайняя мера. Если принять удар жестко, под прямым углом, чужой клинок либо переломит твой, либо выбьет его вместе с кистью.

В полдень они прерывались. Еда была неизменной: миска серой каши из толченого зерна и кореньев, запитая кипятком. Они ели молча, глядя на остывающий горн. Желудок ныл от скудности рациона, но мышцам этого хватало, чтобы не встать окончательно.

Бастиан кинул на наковальню обломок старой косы и зазубренный кусок тяжелого обруча.

— Меч ты еще не заслужил, а с вязом против человека не выстоишь. Скуем тебе кинжал.

Юноша рассматривал бесформенные куски металла. Коса была сделана из хорошей, твердой стали, но она была слишком тонкой и хрупкой. Обруч же состоял из мягкого, вязкого железа.

— Сваривай их, — приказал Бастиан. — Твердое — внутрь, мягкое — на обкладки. Тебе нужно узкое трехгранное жало. Такой клинок не режет, он дырявит. Им бьют в зазоры доспехов или под нижнее ребро.

Авре вытянул клинок с четким высоким ребром. Коса дала твердую сердцевину, а мягкое железо обруча - вязкие обкладки. Он следил, чтобы спуски шли вровень.

— Не делай его слишком тонким у рукояти, — наставлял он, пока Авре правил кромку легким молотком. — Это не кухонный нож. Им придется пробивать плотную кожу или ватник.

Закалку проводили в лохани с отработанным маслом, черным и густым, которое Бастиан годами сливал из осей старых телег. Оно воняло гарью и старым металлом.

— Вода убьет такой тонкий клинок, — Бастиан прищурился на вишневый отблеск раскаленного острия. — Сталь слишком напряжена. Масло примет жар мягче.

Авре опустил кинжал в черную жижу. Раздалось глухое шипение, вверх поднялся едкий дым, от которого заслезились глаза. Он держал клинок неподвижно, чувствуя через клещи, как масло содрогается от жара металла.

Когда дым рассеялся, Авре вытащил кинжал. Острие покрылось ровным слоем нагара. Он осторожно провел по нему старым напильником — металл не поддался, оставив лишь едва заметный серый след. Знак, что закалка прошла успешно.

— Теперь отпуск. — Бастиан указал на край горна, где угли уже подернулись серым пеплом. — Положи на теплые камни. Сталь не терпит спешки. Если оставишь так, клинок разлетится в щепки при первом же ударе о кость.

Оружие вышло невзрачным. Узкое лезвие с высоким ребром, лишенное блеска. Бастиан нашел обрывок задубевшей кожи и помог парню сшить простые ножны.

— Носи его за поясом, со стороны спины, — Бастиан показал, как расположить рукоять под правую руку, — в бою кинжал — это последний довод. Его не обнажают для угроз. Клинку место в деле, когда сошлись грудь в грудь и нужно просто проткнуть то, что стоит перед тобой.

Вечером, пока над огнем медленно обугливалась тощая птица, Бастиан заговорил о защите. Отсветы костра прыгали в его глазах, замирая в жестких складках у рта. Он все еще пах дымом горна и кислым потом.

— Латы — это привилегия мертвецов, — буркнул он, вороша угли посохом. — Они дают ложное чувство бессмертия. Но в латах ты тяжел, ты гремишь и быстро устаешь. Если упал в грязь — уже труп. Твоя броня должна быть в голове, а не на плечах.

— Сделаешь малый щит, — продолжал Бастиан. — Сосну коли вдоль на тонкие плахи. Клади их в два слоя — один поперек другого, проклеивай рыбьим клеем и стягивай кожей. Если положишь в один слой, первый же удар топора расщепит его до рукояти. Клей возьмешь у Изы.

Юноша слушал, переворачивая мясо.

— Щит - это не стена, за которой прячутся, - продолжал Бастиан. - Это активное оружие. Им не только принимают удары, им бьют в лицо, ломают носы и отбивают руки. Если ты просто закроешься и будешь ждать, тебя убьют. Он взял свой посох и коротким, жестким движением толкнул воздух в сторону Авреласа.

Не пытайся остановить чужую сталь в упор. Встречай ее краем щита, под углом. Пусть чужой замах пролетит мимо, утягивая врага за собой. Его собственный вес — твой лучший союзник. Пока он заваливается вперед, потеряв опору, ты бьешь кинжалом.

Бастиан замолчал, глядя на огонь.

— Лучшая защита — это не стальная скорлупа. Это умение оказаться там, где меча противника уже нет. Помни об этом.

Бастиан снял птицу с вертела. Он не стал ее делить, а просто положил на плоский камень между ними. Мясо было сухим и пахло гарью, но в животе Авре сразу возникла тягучая пустота.

— Ешь, — Бастиан указал ножом на тушку. — Завтра пальцы должны слушаться. Работа с клеем ошибок не прощает.

Авре оторвал тонкое крыло. Кости хрустнули, на губах остался привкус золы.

— Почему ты не носишь щит, если он так хорош? — спросил парень, пережевывая жесткие волокна.

Бастиан посмотрел на свою левую ногу, вытянутую к огню. Посох лежал рядом, как третья конечность.

— Мой щит остался в поле, которого больше нет, — кузнец не мигая смотрел в пламя. — Его развалили одним ударом, и та же сталь вгрызлась мне в плече. С тех пор я предпочитаю, чтобы между мной и врагом было больше места, чем может дать кусок дуба.

Он поднялся, опираясь на посох, и его тень накрыла юношу, став огромной и изломанной.

— Посох не умеет резать, — тихо произнес кузнец, и в его голосе не было сожаления, только странная, холодная решимость. — Он не входит в плоть. Он просто удерживает мир на расстоянии вытянутой руки. Щит, который ты сделаешь, нужен тебе для того же. Не для того, чтобы стать палачом, а чтобы у тебя всегда был выбор — нанести удар или просто не дать ударить себя. Сталь, которую ты носишь за спиной, — это тупик. Посох и щит — это путь.

Бастиан на мгновение замер, глядя в пустоту.

— Когда ты вынимаешь клинок, ты уже проиграл часть себя. Если дерево в твоей руке заставит врага отступить — ты сохранил жизнь не ему. Ты сохранил ее себе.

Он развернулся и ушел в темноту дома, мерно постукивая посохом. Авре остался один. Костер догорал, и в наступившей тишине парень коснулся рукояти кинжала. Сталь была холодной, но посох кузнеца, прислоненный к порогу мгновение назад, казался сейчас гораздо более опасным оружием. Он лег не сразу. Еще долго лежал, прислушиваясь к редкому стуку дождевых капель по крыше, пока усталость не сморила его.

Авре вылез из-под шкур. В лачуге застыл тяжелый, стоячий воздух. Сквозь щели в крыше падали тонкие лучи тусклого летнего солнца. Тепла они не давали.

Ожог на предплечье заныл. Кожа, прижженная каленым прутом, стянулась. Рана была чистой, без гноя, но глубокой — железо выжгло мясо почти до кости. При попытке сжать кулак руку пробило сухой, режущей болью.

Бастиан уже ушел. Из кузни доносился металлический скрежет.

Юноша вышел наружу. Деревня тонула в безмолвии. Пять лачуг, облепленных сухой грязью, и обглоданный каркас амбара. На земле - ни травинки, только серая пыль, которая липла к ногам.

Парень толкнул дверь в жилье Изы. Внутри было душно. В чугунке булькало серое варево из голов и костей той мелкой рыбешки, что Бастиан выудил вчера из обмелевшей заводи. Улова едва хватило на пустую похлебку.

Иза сидела в углу. Она распутывала обрывки старой сети, впиваясь в узлы костлявыми пальцами. Старуха не подняла головы, когда Авре подошел к очагу.

— Клей готов? — спросил Авре.

Иза подняла взгляд. Глаза ее были мутными, как застоявшаяся вода.

— Готов. Самый сок из костей выварила. Будет держать, пока дерево не сгниет.

Она зачерпнула вязкую жижу и вылила в плошку Авре. Слизь тянулась длинными нитями, воняла илом и старой чешуей.

— Как старики? — тихо спросил парень. — Ганс и остальные.

Иза остановила черпак.

— Скрипят. Ганс вчера кору жевал, десны в кровь стер. Сил нет даже глотать. Лежат, ждут, когда холод вернется. Зимой умирать привычнее.

Юноша промолчал. Он оставил на столе полоску кожи и вышел.

В кузне Бастиан скреб ржавчину с обломка косы. Посох стоял рядом.

— Принес?

— Да.

Авре выложил на верстак три коротких обрубка сосновой доски. Это были серые и колкие остатки дверной рамы; ожог на предплечье заныл, когда парень взял нож.

Он не стал подгонять бруски друг к другу, а осторожно расщепил их вдоль волокон на тонкие плоские плахи. Дерево крошилось. Сметя труху ладонью, парень взял плошку, подцепил щепкой густую массу и смазал плоскости заготовок. Слизь воняла болотом.

Первый слой щеп он выложил горизонтально, а поверх — второй, вертикально. Щит получался не больше тарелки. Чтобы клей взялся, Авре прижал заготовку к верстаку всем весом, уперевшись в нее левой рукой.

Ожог сдавило. Сухая корка на коже натянулась, но не лопнула; боль была тупой, давящей.

— Малый щит быстрее, — бросил Бастиан, не оборачиваясь. — Большой тебя свяжет. Умрешь от усталости раньше, чем от удара.

Из стыков между слоями полезли мутные капли.

— Дави, пока не застынет, — добавил кузнец. — Рыба схватит дерево. Если разойдется — выбросишь. Чинить гниль нельзя.

Авре выпрямился. Рука затекла, ожог подергивало. Он поднял щит за края: сбитая в два слоя заготовка держалась крепко, клей встал грязными потеками.

— На одном клею развалится, — сказал Бастиан, возясь со старым лемехом. — Прошивай железом. В углу узда гнилая валялась, выдирай из нее проволоку.

Обрывки сбруи нашлись под горой ветоши. Кожа упряжи давно превратилась в труху и рассыпалась в пальцах черной пылью. Внутри остались серые скрученные жилы. Железо было тусклым, в рыжих пятнах.

— В горн кинь, — посоветовал Бастиан. — Отойдет, станет мягче.

Авре сунул проволоку в угли. Раздул мехи. Кожаный мешок свистел через дыры, но жар пошел. Когда железо стало малиновым, он вытащил его клещами и бросил на земляной пол. Пока металл остывал, Авре взял тонкий прут. Раскалил кончик добела.

— Дырки жги, — сказал Бастиан. — Ножом сухую сосну только расколешь.

Авре прижал каленое острие к краю щита. Дерево зашипело, повалил едкий дым. Пахнуло жженой корой.

Юноша прожег отверстия по краю щита, сшивая оба слоя древесины. Он начал продевать остывшую проволоку сквозь черные дырки. Под витки металла подкладывал клочки старой кожи, чтобы жила не перерезала мягкую сосну. Концы скручивал клещами. Потемневшее железо податливо вминалось в подкладки, намертво стягивая планки.

— Рукоять из ремня делай, — Бастиан кивнул на козлы. — Только жиром пропитай, а то он сухой, как щепка.

Аврелас взял полоску серой, ломкой кожи. Она трещала при каждом сгибе. Парень макнул пальцы в плошку с мутным рыбьим жиром и начал втирать его в ремень. Пахло падалью и илом. Кожа медленно темнела, впитывая вонючую смазку, становилась тяжелой и гибкой.

Он приладил ремень к внутренней стороне, просунул концы в отверстия и затянул их остатками проволоки. Острые хвосты железа вбил в сосну обухом ножа.

Авре просунул кулак в кожаную петлю. Щит был липким, грязным и тяжелым. Но когда он встряхнул рукой, слои сидели плотно, как влитые.

— Пойдет, - буркнул Бастиан. — Свое отслужит.

Бастиан взял посох. Он накинул на плечи серый плащ.

— Попробую зайти за дальний овраг, — сказал он, не глядя на парня. — Вчера видел там свежую землю. Может, корни какие остались или крыса вылезла.

Дверь кузни скрипнула и закрылась. Авре остался один.

В мастерской было тихо. Только уголь в горне пощелкивал, остывая. Парень положил свой щит на верстак. Рука с ожогом ныла. Он обернулся к дальней стене, где висел меч.

Металл был темным, почти угольным. Даже после чистки и перековки он не давал бликов. Матовая, тяжелая полоса железа. Юноша помнил, как этот клинок вел себя под молотом - издавал звуки, похожие на утробный стон.

Аврелас подошел ближе. Пахло не сталью. От меча шел холодный, сухой запах, как от камня. Парень протянул руку, не решаясь коснуться рукояти.

Юноша коснулся навершия кончиками пальцев. Металл обжег холодом. Ожог на предплечье внезапно затих, боль ушла глубоко внутрь, сменившись ледяным онемением. Он отдернул руку и попятился.

Авре схватил свой кулачный щит и сел на трухлявый пень, стараясь не смотреть на стену. Дерево и рыбья слизь были ему понятны. Но не этот меч.

Парень взял сверток со своим обыденным пайком и направился к Гансу. Ноги привычно вязли в липкой грязи, перемешанной с золой.

Он толкнул дверь его лачуги. Внутри стоял густой, сладковатый запах мяса.

Ганс сидел в углу спиной к двери. Его плечи дергались. Раздался влажный, чавкающий звук.

— Ганс? — тихо позвал Авре.

Старик обернулся. Его лицо было покрыто черными жилами, раздувшимися под кожей. Подбородка не было видно за слоем багровой жижи. В руках он сжимал человеческую стопу - тонкую, с обломанными ногтями Марты. Ганс не ответил, из его горла вырвался клокочущий звук.

Безумец прыгнул.

Парень едва успел вскинуть щит. Ганс врезался в него всем весом. Аврелас упал на спину, придавливая сосновыми досками грудь старика. Ганс клацал зубами рядом с его лицом. Изо рта несло сырым мясом и гнилью. Его пальцы, ставшие жесткими, как когти, рвали рукав парня, пытаясь добраться до ожога.

Авре закричал, но звука не вышло. Только хрип. Он ударил ребром щита Ганса в лицо. Раздался хруст — проволока прорезала губу старика.

Ганс не почувствовал боли. Он вцепился зубами в край щита, вырывая щепки. Рыбный клей скрипел, но держал.

Парень вывернулся и навалился сверху. Он начал бить. Авре не умел убивать, поэтому просто обрушивал щит вниз, как молот.

Первый удар пришелся в переносицу. Брызнуло темным.

Второй — в челюсть. Нижняя кость ушла в сторону, повиснув на лоскуте кожи.

От каждого удара в локоть парня отдавала тупая боль, а дерево щита вибрировало, впитывая хруст чужих костей.

Наконец, Ганс затих. Авре отполз в сторону, тяжело дыша. Руки дрожали. В углу лежала Марта.

Парень поднялся, опираясь на окровавленный щит. Он вышел на улицу, так и не разжав кулак. Пальцы одеревенели, намертво прикипев к рукояти через слой подсыхающей крови, и щит казался уродливым продолжением его собственной руки. Солнце все так же тускло светило сквозь серую дымку. Ничего не изменилось, кроме того, что в деревне стало на двух человек меньше.

Он посмотрел на свою руку. Ожог горел. Авре вытер лицо рукавом, размазывая чужую кровь.

Аврелас зашел в кузню и бросил щит. Руки по локоть были в темной жиже. Она не стекала, а липла к коже, как деготь. Он окунул руки в бадью. Вода сразу помутнела, но грязь сходила неохотно, собираясь под ногтями и в складках кожи.

Стук посоха снаружи стал громче. Бастиан вошел, плащ его был сухим, а его лицо серым от пыли. Он посмотрел на парня, потом на бадью с водой, которая потемнела от смываемой грязи.

— Ганс, — сказал Авре, задыхаясь.

— Он ел Марту. Я забил его щитом. У него под кожей были черные нити. Как корни.

Бастиан подошел к верстаку, положив посох. Его взгляд упал на стену, где висел меч. Клинок оставался темным и неподвижным.

— Гниль в крови, — тихо произнес кузнец. — Когда живот пустой слишком долго, тело начинает жрать само себя. А потом и других.

Он взял тряпку и бросил парню.

— Вытирайся насухо.

— Сожги щит. Дерево впитало дрянь, кидай его в горн.

Щит казался тяжелее, чем раньше. Он засунул его в угли горна. Сухая сосна вспыхнула мгновенно. Пламя было странным — не рыжим, а тускло-зеленым, с едким вонючим дымом. Рыбный клей шипел, проволока изгибалась в огне, как живая.

Глава 4

Бастиан сидел на гнилом пне, зажав клинок между колен, и медленно стягивал с него мешковину. Тень от верстака ложилась на лицо кузнеца , скрывая глаза. Авре стоял напротив. Воздух в кузне застыл, пахло жженым деревом от догоревшего щита.

— Я никогда не называл тебя сыном, — произнес Бастиан.

Он не поднимал головы. Его пальцы медленно вели по темному ребру стали.

— Я знаю, — ответил Авре.

Голос парня был плоским. Родство в этом мире было роскошью, которую нельзя было съесть или переплавить. Отсутствие общего имени было такой же деталью быта, как трещина на наковальне.