Тени моего мира

Мария Трофимова

Тени моего мира

Глава 1

Глава 1

Зима в этом городе была липкой. Не снежной, не красивой — просто мокрой, серой, с противным ветром, который забирался под воротник и не отпускал до самого дома. Алина ненавидела такие вечера. Когда слякоть хлюпает под ногами, автобусы переполнены, а руки мёрзнут даже в перчатках, потому что перчатки — дешёвые, с дырками на пальцах.

Она шла от метро к дому. Обычный маршрут, который она прошла тысячи раз. Мимо ларька с шаурмой, мимо аптеки, мимо остановки, где всегда кто-то курил. Сегодня курил парень в чёрной куртке — обычный парень, обычный вечер. Алина даже не посмотрела на него.

Одни и те же мысли сверлили её изнутри, не давая дышать. Заезженная пластинка: работа, унизительная вспышка начальника, тишина коллег, за которой она чувствовала осуждение. И липкое, тошнотворное чувство от того, что она опять не смогла отказать. Опять.

Она думала о маме. О вчерашнем звонке, который закончился криком. О том, что её мать никогда не была довольна. Ничем. Никем. Особенно — дочерью. О том, что завтра будет то же самое. И послезавтра. И через год. И что она, кажется, начинает с этим свыкаться — а это самое страшное.

Алина шла и снова, в который уже раз, прокручивала в голове сценарии. Те самые, которые, как назло, приходят всегда потом — когда поздно, когда ситуация уже случилась, когда обидные слова прозвучали, обида уже проглочена, а нужный ответ рождается лишь на пороге дома. Слишком поздно. Как всегда.

Девушка каждый раз мысленно репетировала ответ начальнику — на тот случай, если он снова сорвётся изза чужой ошибки. Она миллион раз прокручивала в голове картину, как не будет прятать взгляд, не будет съёживаться или оправдываться дрожащим голосом. Представляла, как спокойно и твердо встречает его взгляд:

«— Сергей Викторович, я попрошу вас сбавить тон — мы всётаки на работе. И в будущем, прежде чем обвинять меня, выясните, кто действительно виноват. Я не готова быть вашей личной девочкой для битья»

Алина рисовала в воображении эту сцену: вот она заходит в курилку — не робко, не стараясь стать незаметной, а с едва уловимой усмешкой, будто всё происходящее её лишь слегка забавляет. Её взгляд неторопливо скользил по «девочкам», что вечно шептались у неё за спиной, перемывая косточки её гардеробу, личной жизни и одиночеству. В этом взгляде читалось тихое превосходство — словно она видела их насквозь: пустые сплетни, мелочные интересы, отчаянную жажду чужих драм, чтобы хоть както раскрасить собственные серые будни. Она медленно проходила мимо, и в этой неторопливости читалось главное — ей нечего доказывать этим людям. Пусть шепчутся сколько угодно: их слова не задевали, не ранили, просто не дотягивались до неё.

И мама. Это было самое больное — рана, которая не затягивалась годами.

Алина знала этот диалог наизусть, до последнего вздоха, до каждой интонации. Мамин голос — с укоризной, с привычным, отточенным годами «а вот у других — не то, что у тебя». Каждый раз эти слова впивались все глубже и глубже, потому что за ними всегда стояло одно: мама не видела в ней человека. Она видела в ней лишь проект, который не удался. Дочь, которая не оправдала ЕЕ ожиданий. Не такую, как хотелось. Не ту…

И Алина прокручивала в голове этот разговор — снова и снова, бесконечно, как человек, который возвращается к одной и той же боли, в надежде на то, что однажды она сама вдруг пройдет. Она бы не стала кричать. Крик — это слабость, мама сразу услышит в нём подтверждение своей правоты. Нет. Она бы говорила тихо, почти шёпотом, таким тоном, от которого становится холодно и даже страшно:

— Мама, послушай. Я не буду такой, как ты. И не буду такой, как ты хочешь. Моя жизнь — не твоя вторая попытка. Я - не исправление того, что у тебя не сложилось. Если ты способна услышать меня — настоящую, а не выдуманную — я рядом. Если нет, я уйду. Не со зла. Просто, потому что не могу больше жить тобой выдуманную жизнь.

И в трубке повисла бы тишина. Густая, тяжёлая, незнакомая. Тишина, в которой мама впервые осталась наедине не с обидой на дочь, а с собой — с осознанием того, что она сделала со своим ребенком, с тем, кем сама стала, как годами растила рядом с собой человека, которого никогда не существовало.

Алина прокручивала эти сценарии снова и снова. Каждое слово выверяла, каждую интонацию, каждый взгляд. Она почти чувствовала вкус этой победы — терпкий, сладкий, пьянящий.

Но всё это было только в её голове.

Потому что на деле она знала: она никогда не сможет этого сказать. Ни начальнику. Ни коллегам. Ни матери.

Она откроет рот — и из него вместо ледяного спокойствия вылетит жалкое «извините» или «я поняла». Она посмотрит на коллег и отвернётся — как всегда, сделав вид, что не слышала. Она ответит маме: «Да, мам, ты, как всегда, права» — просто чтобы побыстрее закончить этот разговор и не чувствовать себя виноватой ещё сильнее, чем уже чувствует.

И от этого знания — от этого бездонного пропастного понимания собственной слабости — на душе становилось так погано, что хотелось выть в голос. Прямо посреди улицы, под этим липким снегом, при свете жёлтого фонаря.

Потому что страшнее всего — не когда тебя обижают. А когда ты знаешь, что у тебя есть слова, есть сила, есть право — и ты всё равно молчишь. Когда ты предаёшь себя сама, снова и снова, по сто раз на дню.

Алина сжала кулаки в карманах пальто. Пальцы онемели от холода — или от злости, она уже не различала.

«Вот почему я такая?» — промелькнуло в голове, как всегда, как заезженная пластинка, которую уже тошнит слушать.

Она смотрела на мокрый асфальт и понимала, что эти сценарии никогда не станут реальностью. Но почему-то продолжала прокручивать их. Снова и снова. Всю дорогу до дома. Все тысячу шагов от метро до подъезда.

Может быть, потому что иначе — если перестать прокручивать — то внутри останется совсем пусто.

И она шла дальше. Поворот налево, ещё сто метров. Дом уже видно — серая панельная свечка, грязный подъезд с выбитым стеклом.

Она остановилась у скамейки. Прямо под фонарём, который жёлто-белым пятном вырезал мокрый асфальт.

«Мне не хочется туда возвращаться», — подумала Алина и удивилась собственной мысли.

В квартире её никто не ждал. Никто не включил свет, никто не спросил: «Как день?» — не потому, что не заботятся, а потому что там просто никого. Только стены. Только вещи. Только чайник, который она щёлкает сама. Только телевизор, который она включает для фона, чтобы не слышать пустоты.

Она стояла и смотрела на мокрый двор. Снег — грязный, подтаявший, перемешанный с песком — лежал по краям тротуара. Машины стояли в ряд, спящие, молчаливые. Где-то лаяла собака, где-то хлопнула дверь подъезда.

И вдруг ей стало остро, до боли в груди, понятно: она не на своём месте.

Вот это чувство — когда надеваешь чужой свитер, и он велик, и руки тонут в рукавах, и ты выглядишь в нём смешно, и каждый, кто видит тебя, понимает: эта вещь — не твоя. Она точно так же чувствовала себя в собственной жизни.

Здесь что-то было не так. Не с работой. Не с мамой. Не с коллегами. С ней. С ней самой. Потому что она, сама того не заметив, строила жизнь из чужих ожиданий. Из «так надо». Из «так принято». Из «чтобы не расстраивать маму». Из «чтобы начальник не уволил». Из «чтобы коллеги не думали плохо».

А где была она? Где было то, чего хочется ей по-настоящему?

Она закрыла глаза. Вдохнула влажный, противный воздух с запахом выхлопных газов и жареного мяса из ларька. И поняла, что если бы кто-то сейчас спросил: «Чего ты хочешь?» — она бы не ответила.

Она бы знала, чего не хочет: не хочет завтра идти в этот офис, не хочет слышать мамин голос, не хочет пить чай в одиночестве, не хочет чувствовать себя приложением к чужой жизни.

Но чего хочет — она не знала.

Может быть, именно это и было самым страшным. Не начальник. Не мама. Не коллеги. А то, что внутри — зияющая пустота, в которую она боится заглянуть. Потому что, если заглянуть, можно увидеть, что там ничего нет. Или — что там целый мир, который она похоронила за своим вечным «всё нормально».

Она поёжилась. Поправила шарф — дешёвый, синтетический, который колол шею.

Парень в чёрной куртке ушёл. Остановка опустела.

Алина повернулась к дому. Сделала шаг. Остановилась.

«А если я не пойду?» — мысль вспыхнула, как искра на ветру, дерзкая, почти отчаянная. «Если просто развернусь и уйду? Прямо сейчас. В метро, на вокзал, в другой город — всё равно. В этом пальто, с этой сумкой, без плана, без денег, без объяснений…»

Сердце ёкнуло — и вдруг забилось иначе: не тяжело, не в такт усталости, а быстро, жадно, будто уже бежало впереди неё. В этом ударе была не паника, а надежда — чистая, острая, как первый глоток морозного воздуха. Казалось, мир на секунду замер, поджидая её решения, и в этой паузе звенело предвкушение: вот оно, сейчас всё изменится.

Она постояла ещё минуту — она тянулась, как липкий снег под ногами, но теперь в этой тягучести чувствовалось напряжение перед прыжком, перед чемто новым. Каждая секунда будто становилась тяжелее от ожидания, и в то же время — легче, потому что в ней уже жила свобода. Ещё шаг — и всё пойдёт подругому.

Внезапно, без крика, без свиста ветра, без единого звука, нарушившего эту серую тишину. Просто в двух шагах от неё, прямо на мокрый асфальт, рухнуло тело.

Алина застыла. Мир будто выключился на долю секунды — ни мыслей, ни вдоха, только ледяная пустота и эта нелепая, страшная картина перед глазами.

Девушка медленно осмотрелась в поисках места. Откуда он мог упасть. Но рядом не было высотных домов, только старые трёхэтажки, и ни одно окно не было открыто. Может, с дерева? Но деревья стояли голые, их ветки не выдержали бы даже птиц.

Мужчина лежал на боку. Грязный, худой, в рваной куртке. Длинные волосы слиплись от грязи, щетина покрывала пол-лица. Он выглядел как бомж, которых много в этом районе.

Алина хотела пройти мимо. Правда хотела. Она не знала, как помочь такому человеку. Вызвать скорую? Но он дышал. Она видела, как поднимается его грудь.

Позвать прохожих? Но их не было. Только она и мокрый асфальт.

Она сделала шаг вперёд.

И в этот момент он открыл глаза.

Это было странно. Потому что у него не были глаза человека, который спит на улице. У него были глаза человека, который видел то, что другим недоступно. Они были яркими, почти светящимися в этом сером вечере. И он смотрел на неё так, будто искал. Будто узнавал.

Она застыла.

— Ты… — прошептал он. Его голос был хриплым, как будто он не говорил долгое время. — Слава богу, это ты?

Алина моргнула.

— Что? — выдохнула она. — Ты откуда вообще взялся? Друг, ты живой вообще?

Он попытался приподняться, но его руки подкосились. Он снова упал на локоть и выругался — негромко, сквозь зубы, но в этом звуке было столько силы, что Алина вздрогнула.

— Послушай, — сказала она, сама не зная, зачем говорит. — Ты можешь встать? Я… я не знаю, куда тебя проводить, но… мне кажется, тебе нельзя здесь оставаться. Здесь холодно. Ты замёрзнешь.

Он поднял на неё глаза.

— Ты меня не боишься? — спросил он.

— Боюсь до чертиков — честно сказала Алина. — Но еще я больше боюсь, что ты умрёшь здесь, а я буду винить себя в этом всю жизнь.

Он не ответил. Он просто смотрел на неё и, кажется, впервые за долгое время улыбнулся — криво, слабо, но улыбнулся.

— Помоги мне встать, — сказал он. — Я… я тебе всё объясню. Только не сейчас. Сейчас я не могу говорить долго. У меня почти нет сил.

Алина с трудом сглотнула, пытаясь прогнать ком в горле. Внутренний голос надрывался, кричал, царапал сознание: «Остановись! Он чужой! Грязный! Он буквально свалился с неба — это ненормально!» Но вопреки всему, вопреки здравому смыслу, её рука сама собой потянулась вперёд — медленно, будто преодолевая невидимую тяжесть. И ко гда его пальцы сжали её ладонь, она почувствовала что-то странное. Тепло. Не от его руки — она была холодной. А откуда-то изнутри. Как будто он касался её не рукой, а чем-то другим.

— Я Алина, — сказала она.

— Знаю, — ответил он. — Я Денис. И я знаю, кто ты на самом деле.

Он помолчал, не отпуская её руки, и добавил — тише, почти шёпотом:

— Алин, пора домой. Нам срочно нужно вернуться обратно. Только без тебя я не справлюсь…

Глава 2

Глава 2

Слова повисли в воздухе. «Домой». «Обратно».

Она не понимала, о чём он, но почему-то не могла заставить себя спросить. Девушка во все глаза уставилась на Дениса. В голове роились мысли: «Боже, псих какой-то». Но ноги не двигались. Не потому, что страх сковал — страха не было. Было что-то другое. Что-то в нём — в этом чужом, грязном, свалившемся из неоткуда человеке — было до боли знакомым. Родным.

Головой девушка понимала, что правильным было бы скорее бежать от него, мало ли что. Какие еще тараканы у этого человека, но Алина как будто приросла к месту. Она смотрела на него во все глаза и пошла… пошла домой, краем глаза отмечая, что Денис плетется позади.

Она привела его в свою квартиру.

Это был маленький закуток на первом этаже старой хрущёвки. Тесная прихожая, кухня, где можно было развернуться только если повернуться боком, и две комнаты со старыми диванами. Конура — так Алина называла это про себя. Алина знала, что квартира выглядит убого. Но она не могла оставить его на улице. Не после того, как он свалился из ниоткуда, да еще и утверждает, что знает её.

Мы молча сидели на кухне. В голове роилось множество вопросов — не только к этому незнакомцу, внезапно свалившемуся на меня, но и к самой себе. «Алина, ты с ума сошла? Ты его не знаешь. Кто он? Откуда? Псих? Маньяк? А ты взяла и привела его домой». И всё же где-то в глубине теплилось что-то — не надежда даже, а робкая мысль: а вдруг это правда.

Денис стоял у подоконника, сжимая кружку с чаем. Не пил — только держал, будто грелся. Он странно не вписывался в эту кухню: большой, сильный, он заполнял собой всё пространство. И пусть выглядел как бездомный — грязный, обросший, — в нём чувствовалась порода. Взгляд человека, привыкшего повелевать.

Алина стояла напротив, прислонившись к холодильнику, и пыталась понять, что она вообще делает.

— Ты сказал, что знаешь, кто я на самом деле. И что нам пора домой, — начала она. — Что ты имел в виду? Ты уверен, что я — именно та, кого ты ищешь? Судя по шишке на лбу, тебя хорошо приложило. Ты вообще понимаешь, что всё сказанное тобой звучит как бред?

— Нет, — его голос был тихим, но твёрдым. — Это не бред. Я Дэнис Дан-Ар-Эн, Правитель Запределья. Но ты... — он чуть запнулся, — всегда называла меня Денис. И это, если честно, жутко бесило. Никто другой себе этого не позволял.

На секунду в нём прорезалось что-то звериное — быстрая, недобрая усмешка. И тут же ушло вглубь.

— Ты — Алина. Ты тоже оттуда. Когда-то я отправил тебя сюда. Потому что думал, что ты предала меня. — Он замолчал. И добавил, тише: — Теперь я знаю, что ошибался.

Алина моргнула. Она хотела рассмеяться, сказать, что он сумасшедший. Но она не могла. Потому что что-то внутри неё — давно забытое, спрятанное — отозвалось на его слова.

— Ты рехнулся, — сказала она, но голос её дрогнул.

— Возможно, — он поднял на неё глаза. — Но если я не безумен, тогда правда в том, что я тебя предал. И горько за это поплатился. Но те, кто отправил меня сюда, рассчитывали, что мы оба погибнем. И если мы не вернёмся, то никто не узнает правды.

Она смотрела на него. На его измученное лицо, на глаза, которые всё ещё сохраняли странный, потусторонний свет. Он был грязным, худым и выглядел как безумец. Но она верила ему. Сама не знала почему, но … верила. А внутренний голос вопил: «Это бред. И если ты веришь — значит, и ты, наконец-то, съехала с катушек». Она продолжила.

— Допустим, — медленно сказала она. — Допустим, я поверю. Что дальше? Как мы вернёмся? И что это вообще за мир — это ваше Запределье?

Денис отставил кружку. Впервые за всё время он смотрел не на неё, а куда-то сквозь — будто видел перед собой что-то, чего не было в этой тесной кухне.

— Запределье... — начал он, и уже одно это слово прозвучало иначе. Мягче. Будто он произносил имя близкого человека. — Ты спрашиваешь, что это за мир. Я отвечу. Только ты не перебивай. Потому что, если я остановлюсь — боюсь, не смогу начать снова.

Он провёл ладонью по лицу, будто стирая усталость.

— Представь небо. Не такое, как здесь — серое, низкое, будто придавленное. А высокое. Такое, что, если долго смотреть, начинает кружиться голова. Солнце там не слепит — оно греет. Всё время. Даже когда идёт дождь, ты чувствуешь его тепло на коже. А дождь там... — он чуть улыбнулся, и на этот раз улыбка вышла настоящей, — дождь там тёплый. Как парное молоко. И пахнет не сыростью, а чем-то живым. Травой, мёдом, землёй после долгой жажды.

Он замолчал на секунду, будто прислушиваясь к чему-то далёкому.

— Земля там дышит. Я не говорю красиво — она правда дышит. Под ногами чувствуешь, как она живая. Реки не просто текут — они поют. Ветер не просто дует — он разговаривает. И люди там... — он поднял глаза на Алину, — люди там другие. Не потому, что лучше. А потому, что помнят. Помнят, что мир — не просто место, где ты ешь и спишь. Мир — это то, что тебя создало. И если ты к нему с уважением — он ответит.

Он оттолкнулся от подоконника и сделал шаг к столу. Голос его стал тише, но в этой тишине было больше силы, чем в крике.

— Магия там не диковина. Не цирк. Не то, чем хвастаются перед соседями. Это... как дыхание. Если ты умеешь дышать — ты просто дышишь. Не гордишься этим. Не прячешь. Просто живёшь. Но тех, в ком дар сильнее обычного — тех уважают. Не боятся. Уважают. Потому что они — часть мира. Его голос. Его руки.

Он остановился напротив неё.

— Есть семьи, в которых дар передаётся от поколения к поколению. Как цвет глаз. Как форма рук. Но есть одна семья, в которой дар... больше. Он не просто передаётся — он живёт. Это мой род. Дан-Ар-Эн. Мы правим Запредельем не потому, что захватили трон. А потому, что мир сам выбрал нас. Много поколений назад. И с тех пор мы не просто правители. Мы — стражи. Мы слышим, что шепчет земля. Что поёт вода. Что говорит огонь. Что шепчет ветер. Мы можем взять любую из четырёх стихий — и она подчинится. Можем стать зверем. Можем сделать зверем камень. Можем...

Он запнулся. Посмотрел на свои руки — грязные, исцарапанные. И тихо закончил:

— Можем многое. Но не всё.

Он поднял на неё глаза, и в них снова вспыхнул тот самый потусторонний свет.

— А потом появилась ты.

Пауза. Долгая. Он будто собирался с силами.

— Сначала никто не понял. Ребёнок как ребёнок. Но потом ты стала взрослеть — и вот тогда началось. Сначала вода. Ты могла успокоить реку одним словом. Потом огонь — ты не обжигалась. Совсем. Потом воздух. Потом земля. Каждый год — новый дар. Каждый год — твоя сила росла. Мы проверяли. Долго. Тщательно. Ты не из нашего рода. Ни по крови, ни по знаку. Но ты владела всем. Понимаешь? Всем. Тем, что нам достаётся по праву рождения, ты овладела сама. Без учителей. Без книг. Просто потому, что оно было в тебе.

Он смотрел на неё так, будто видел впервые.

— Мы не могли тебя оставить. Не потому, что боялись. А потому, что... — он подыскивал слово, — потому что ты была чудом. Настоящим. И мы решили тебя учить. Сделать тебя придворным магом. Сильнейшим из всех. Ты должна была стать... — он усмехнулся, но без горечи, — должна была стать тем, кем я никогда не был и не смог бы стать при всем желании. Тем, кто может больше, чем просто править. Тем, кто может понять сам мир.

Он замолчал. И добавил, уже совсем тихо, почти шёпотом:

— Так мы и познакомились.

Он опустил взгляд.

— У меня нет магии здесь. Она заблокирована. Но я знаю, как её разбудить. Тебе придётся вспомнить. Всё. Кем ты была. Что случилось. Почему я отправил тебя сюда. И тогда мы сможем вернуться.

— А если я не захочу вспоминать?

Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула боль.

— Тогда ты останешься здесь. Навсегда. И никогда не узнаешь, что могла быть другой. Сильной. Свободной. Той, кто заслуживал лучшего...

Затем он замолк. Надолго. Так долго, что она успела услышать, как бьётся её собственное сердце. — И я останусь... Здесь... В этом мире...

Без магии.

Без силы.

Я буду медленно умирать...

День за днём.

Пока не останется ничего.

Глава 3

Глава 3. Две недели — два мира

Тьма.

День первый. Денис

Он пришёл в себя на земле.

Холодной, мокрой, с противным запахом выхлопных газов и прелой листвы. Небо над ним было серым — не просто пасмурным, а выцветшим, будто кто-то вылил на него ведро грязной воды и забыл размешать. Он не понимал, где он. Но знал одно: его выбросили. Насильно. Безжалостно. Как мусор.

Он попытался встать. Тело не слушалось. Внутри было пусто — так пусто, что он слышал собственное сердце, и оно билось глухо, как в пустой комнате. Магия выжжена. Стержень вырван. Он был просто телом. Грязным, слабым, беспомощным… чужим.

Он лежал на асфальте и смотрел в небо. Где-то там, за этой серой пеленой, был его мир. Солнце. Тёплый дождь. Земля, которая дышит. Он закрыл глаза и попытался вспомнить — но образы ускользали, как вода сквозь пальцы. Только запах. Слабый, почти неразличимый — запах старого дерева и нагретого камня. И тут же исчез.

Потом он почувствовал, что кто-то приближается. Силуэт на фоне серого неба. Женщина.

Она наклонилась над ним. И он узнал её, но никак не мог в это поверить.

Алина.

Она смотрела на него так, будто видела впервые. Она не знала, кто он. Не помнила. Конечно, не помнила — он сам приговорил её к этой ссылке, стёр часть её памяти, чтобы она не страдала. А теперь лежал перед ней — беспомощный и грязный — и не мог произнести ни слова.

Она помогла ему встать. Привела в свой дом. Напоила чаем. Укрыла пледом. Смотрела с недоверием, но не выгнала.

Он не знал, что чувствовать. Стыд? Благодарность? Боль?

Он сидел на её кухне, сжимал кружку — и не мог понять, почему она такая тёплая. В его мире чай пили из других чаш. Лёгких, почти невесомых, с рисунком, который менялся в зависимости от настроения того, кто держал. Здесь чашка была тяжёлой, простой, белой. И чай был другим. Горьким. Терпким.

Он сделал глоток. И поморщился.

— Не нравится? — спросила она.

— Нет, — сказал он. — Просто... другой.

Она не стала спрашивать, какой. Просто села напротив и стала смотреть, как он пьёт. И в этом взгляде было столько всего — недоверие, страх, любопытство, — что он опустил глаза.

Он знал одно: он должен выжить. Вернуться. Найти правду. И — возможно — исправить свою самую большую ошибку.

Но сначала — просто дожить до утра. В этом чужом, сером, холодном мире.

День первый. Алина

Она привела его домой, хотя весь её разум кричал: это безумие.

Он сидел на её кухне, пил чай, и его глаза — странные, светящиеся в полумраке — не отпускали её. Она хотела задать тысячу вопросов, но он почти не говорил. Только смотрел — как будто видел что-то, чего она не замечала.

Она всё-таки спросила. Немного. Кто он. Откуда. Почему оказался на улице.

Он ответил. Коротко. Скупо. Как будто каждое слово давалось ему с трудом. Сказал, что его зовут Дэнис Дан-Ар-Эн. Что он из другого мира — Запределья. Что там есть магия, есть люди, которые ею владеют. Что его род правит уже много поколений. И что она — Алина — тоже оттуда. Была одной из них.

Она слушала и не верила. Но что-то внутри неё — глубоко, под слоем усталости и недоверия — отзывалось на его слова. Слабо. Почти неслышно. Но отзывалось.

Больше он не сказал ничего. Только сжал кружку так, что побелели пальцы, и замолчал.

Она не стала давить. Просто села напротив и стала смотреть, как он пьёт. И в этом взгляде было столько всего — недоверие, страх, любопытство, — что он опустил глаза.

Она легла спать с чувством, что совершила огромную ошибку. Но почему-то ей не хотелось, чтобы он ушёл.

За окном шёл дождь. Серый, мелкий, бесконечный. Как её жизнь.

Она лежала и слушала, как он дышит в соседней комнате. Тихо. Ровно. И от этого дыхания в квартире становилось не так пусто. Она сама не поняла, как заснула.

А когда заснула — увидела сон.

Высокие окна. Свет, падающий с потолка — не такой, как здесь. Тёплый, золотистый, живой. Чьи-то руки, показывающие ей знак — она не помнила, какой. Голос — незнакомый, но почему-то родной. Он смеялся. Потом — тишина.