Космический Эндшпиль

Лиза встала. Она была ниже его на голову, но в этот момент казалась выше всех в комнате.

— Герр фон Хальден. Когда я в семнадцать лет училась делать тройной аксель, мой тренер сказал мне: «Невозможно — это слово для тех, кто сдаётся до того, как упадёт.» Я падала! Но я вставала! У вас есть три месяца. Или у вас есть Баутцен. Выбирайте.

Она развернулась и вышла из зала. За ней бесшумно двинулись двое оперативников Штази.

Дверь закрылась с мягким щелчком.

Фон Хальден долго сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь. Потом повернулся к своим адвокатам и тихо, хрипло произнёс:

— Закрывайте швейцарские контракты. Все. И звоните в Дрезден. Нам нужны инженеры.

На улице, у чёрного «Мерседеса», Лиза села на заднее сиденье и закрыла глаза. Её руки мелко дрожали — не от страха, а от адреналинового отката. Она не любила эти игры. Она не любила ломать людей. Она любила лёд, музыку, запах берёзовых дров и тёплые руки Володи.

Но лёд был далеко. А Рур был здесь. И Рур нужно было построить.

Она открыла глаза, посмотрела на серое небо над Эссеном и сказала сама себе:

— Ещё один завод. Ещё один. И ещё. Пока не построим всё.

Она достала из кармана титановый телефон, нажала цифру один и удержала. Через две секунды в наушнике раздался голос Володи:

— Лизонька?

— Готово, Володя. Крупп подписывает.

— Молодец, моя железная леди.

Лиза улыбнулась — редкой, тёплой улыбкой, которую она позволяла себе только с ним.

— Не железная. Просто упрямая.

— Это одно и то же, — тихо рассмеялся Володя.

Связь оборвалась. Лиза убрала телефон и посмотрела в окно, на дымящие трубы заводов, которые теперь принадлежали Империи.

Глава 5. Рубикон для преемника.

К январю одна тысяча девятьсот пятьдесят девятого года маховик Космического эндшпиля раскрутился до своего предельного, критического рубежа.

В Москве, в отличие от заснеженного, строгого и дисциплинированного Ростока, пахло не свежим солёным балтийским ветром, а сухим, пронзительным подмосковным морозным дымом, едкими выхлопами министерских ЗИСов и тем самым леденящим, удушливым подковерным страхом. Этот липкий, парализующий волю страх десятилетиями витал в бесконечных лабиринтах и коридорах Старой площади, когда грозовые тучи над партийной номенклатурой сгущались до абсолютного, смертоносного предела. Воздух столицы был буквально пропитан предчувствием тектонических потрясений.

Внутренние чистки гигантского партийного аппарата, запущенные Спецкомитетом Лаврентия Берии, уже вовсю резали по живому, не считаясь с высокими чинами, былыми регалиями, партийным стажем и прошлыми заслугами. Никиту Хрущёва и его ближайшее, самое преданное и крикливое окружение аккуратно, без лишнего шума, треска и газетной помпы отодвинули от реальных рычагов управления великой державой, сослав под благовидным и неоспоримым предлогом «серьёзного ухудшения состояния здоровья» на дальние, глухие хозяйственные объекты далеко за Урал, под неусыпный надзор местных управлений МГБ.

Но огромная, неповоротливая, глубоко эшелонированная чиновничья машина СССР, прочно привыкшая за послевоенные годы к элитным спецпайкам, персональным государственным дачам, закрытым распределителям и безграничной, безответственной власти над миллионами простых людей, вовсе не собиралась сдаваться без боя. Старые, прожжённые номенклатурщики, затаившиеся в тишине министерских кабинетов, прокуренных коридорах Госплана и залах ЦК, прекрасно понимали: если этот двадцатилетний Володя Ворон со своим безжалостным сибирским орднунгом, кремниевыми процессорами и многоразовыми метановыми ракетами будущего доведёт своё дело до логического конца — их сытый, понятный и насквозь гнилой мир падёт навсегда.

Их просто безжалостно, как отработанный шлак, выбросят на обочину истории за абсолютной, тотальной профнепригодностью в новом технократическом веке.

И ради сохранения своих преференций, мелких шкурных интересов, дач и власти эти люди пошли на самое страшное, циничное преступление против Родины — они открыли дверь внешнему врагу, устроив яростный, грязный торг за спиной собственного народа. Они решили разыграть свою партию против Спецкомитета, надеясь использовать западные штыки и доллары.

В закрытых, наглухо изолированных номерах элитного ведомственного санатория под Барвихой, надёжно скрытого среди вековых подмосковных сосен и укутанного глухими сугробами, под прикрытием мощного электронного глушения МГБ, развернулся настоящий шпионский вертеп. Торг шёл со слюнами во все стороны, до хрипоты в горле, до налитых кровью глаз и сорванных связок.

На массивном дубовом столе, заваленном секретными картами ПВО, чертежами и схемами размещения новейших оборонных заводов Спецкомитета в Дивногорске, от диких криков дрожали хрустальные фужеры с дорогим армянским коньяком. Заговорщики распродавали страну оптом.

Осколки хрущёвской оппозиции, бывшие первые секретари обкомов и крупные министерские чины, натурально теряли всякий человеческий облик от нервного тика, паники и подступающего к горлу страха. Но это были не карикатурные злодеи из бульварных романов. Это были уставшие, напуганные люди, которые годами строили карьеру в системе, где предательство каралось расстрелом, а теперь, загнанные в угол чистками Берии, видели только один выход — торг с внешним врагом. Они убеждали себя, что это не предательство, а «спасение страны от безумия молодого выскочки». Что они «возвращают страну на правильный путь». Что они «герои», а не изменники.

Напротив них, хладнокровно откинувшись на спинки кожаных кресел, сидели кадровые, прожжённые резиденты ЦРУ Майклсона и французской внешней разведки SDECE, внимательно фиксируя каждое слово советских перерожденцев. В глазах агентов ЦРУ эти чиновники были лишь полезным, грязным инструментом, расходным материалом Холодной войны. Американский резидент сохранял ледяное, глубокое внутреннее пренебрежение, глядя на этого разъярённого, предавшего собственную Родину советского барина, готового продать Кремль и все секреты оборонки за обещание личной сытой кормушки.

— Да вы просто не понимаете, джентльмены, с кем вы имеете дело! Вы недооцениваете опасность! — брызгая слюной и со всей дури стуча кулаком по столу, орал бывший заместитель заведующего важным отделом ЦК, чья блестящая карьера была помножена Вороном на круглый ноль. — Если этот читинский выскочка запустит свои верфи и заводы в Ростоке на полную мощность, нам всем конец! Он полностью перестраивает всю структуру государственного управления, заменяя партийных кадров своими сопливыми технократами! Мы сдаём вам не просто Росток, Бремен и Куйбышев, мы отдаём вам всю технологическую карту Спецкомитета, все секретные допуски по кремниевым микросхемам! Но мы хотим чётких, железных, зафиксированных на бумаге гарантий!

После переворота в Москве и физического устранения Ворона вся объединённая Германия, все её заводы, верфи Круппа и патенты на процессоры должны остаться под нашим личным, эксклюзивным контролем! Мы будем делить будущие планетарные дивиденды на равных, как полноправные хозяева, а не просто выполнять ваши приказы из Вашингтона! Вы получите Тюменскую нефть и Якутские алмазы оптом, по бросовым ценам, но оставьте нам право рулить этой территорией! Мы хотим править!

Заговорщики уже мысленно пилили Госплан и представляли себя всесильными директорами транснациональных корпораций, ведя себя в точности как худшие нувориши из Володиного двадцать первого века. Нервы у заговорщиков сдавали ежеминутно, душная атмосфера номера была насквозь пропитана паранойей, подозрением и липким потом.

Прямо посреди заседания партийные чиновники в панике срывались со своих мест, подбегали к массивным аппаратам шведской спецсвязи, установленным на тумбах, и судорожно дрожащими пальцами набирали номера своих высокопоставленных кураторов в высших эшелонах московской власти. Они требовали немедленных консультаций, панически, сорванными голосами шепча в телефонные трубки:

— Алло! Иван Васильевич? Французы упираются, не хотят гарантировать нам долю в урановых рудниках ГДР! Что делать? Нажимать на них? Припугнуть, что перекроем канал утечки по Глушко и Королёву? Время уходит, Ворон через три дня возвращается из Берлина с окончательными чертежами метанового флота, надо решать сейчас! Завтра Майклсон требует отмашку на операцию в порту Ростока, они хотят подорвать титановый стапель, уничтожить корпус «подлодки»! Дайте добро!

В их извращённом понимании это была не просто банальная, позорная продажа государственных секретов — это был грандиозный, планетарный раздел мира и будущих космических дивидендов, где они наивно надеялись стать новыми полноправными хозяевами планеты под щедрым и надёжным крылом Запада.

Они не подозревали, даже в самом страшном, кошмарном сне не могли себе представить, что вся эта мышиная возня, каждый их хриплый крик, каждый звонок кураторам на Старую площадь и каждый брызг слюны проходили под тотальным, пристальным и непрерывным присмотром ведомства Лаврентия Берии.

В соседней комнате, искусно замаскированной под обычную электрощитовую санатория, лучшие оперативники МГБ в массивных наушниках хладнокровно крутили бобины немецких магнитофонов «Телефункен», фиксируя каждую секунду этого гнусного предательства на секретные магнитные ленты. Щелчки реле, адреса конспиративных квартир, имена заговорщиков в Политбюре — всё ложилось в папки спецслужбы. Заговорщики наивно верили, что они ещё ведут какую-то свою независимую, хитрую игру.

Они и близко не понимали, что ещё не пережили ту грандиозную, тотальную и сокрушительную чистку, на которую прямо сейчас был готов разъярённый, взбешённый до самой глубины души Лаврентий Павлович Берия. Рубикон заговорщиками был перейдён, и пощады им не было.

В подмосковном бункере Спецкомитета Лаврентий Павлович Берия буквально взрывался на месте, не в силах больше сдерживать клокочущих внутри яростных эмоций. Его бледное лицо шло багровыми, опасными пятнами, он наотмашь, нервно сорвал с переносицы своё круглое пенсне, швырнул его на полированный стол так, что едва не разбил хрупкие стёкла, и в сердцах, задыхаясь, грязно матерился на двух языках. Председатель стучал кулаками по картам, требуя немедленно поднять по боевой тревоге три элитные дивизии внутренних войск, окружить Барвиху тяжёлыми танками и расстрелять всех номенклатурных заговорщиков на месте без суда, следствия и лишних допросов, прямо у санаторного забора.

— Мерзавцы! Твари номенклатурные! Крысы! — во весь голос орал разъярённый Берия, бешено меряя шагами комнату бункера и потрясая кулаками в воздухе. — Страну продают за американские винтики и обещание сытой жизни! Землю Луны делят на куски, крысы тыловые, пока наши люди на заводах в три смены в Сибири пашут! Да я их прямо сейчас, лично в бетонные подвалы Лубянки закопаю! Подпиши приказ на экстренный штурм Барвихи, Владимир! Чего мы ждём?! Их нужно уничтожить до рассвета, пока они не передали коды! Они же завтра в Ростоке диверсию утворят, титан наш балтийский, марсианский крейсер взорвут! Выжгут всё!

И в этот самый критический, изломный момент на полную мощность включался холодный, абсолютно трезвый и циничный расчёт двадцатилетнего Володи Ворона. Я сидел за столом абсолютно спокойно, лениво крутя в пальцах простой карандаш, и всем своим видом, давящей внутренней энергетикой охлаждал бешеный, разрушительный пыл горячего кавказского чекиста. Внутри моего юного тела сидел умудрённый жестоким жизненным опытом восьмидесятилетний старик-тренер, который прекрасно знал законы тактики: если сорваться на эмоции сейчас и устроить преждевременную, кровавую бойню — вся шпионская сеть Майклсона мгновенно уйдёт на дно, оборвав концы, а Белый дом в Вашингтоне поймёт, что наживка раскрыта.

Я смотрел на Берию, который бегал по комнате, потрясая кулаками, и понимал: он не глуп. Он просто другой. Он чекист. Он привык решать через силу, через Лубянку, через расстрелы. А я — тренер. Я привык ждать. Я привык думать на десять шагов вперёд. И именно поэтому Сталин выбрал меня, а не его. Не потому, что я умнее. А потому, что я другой.

— Успокойтесь, Лаврентий Павлович. Сядьте наконец на место и выпейте воды, — мой голос прозвучал как арктический лёд, мгновенно остужая душную комнату бункера. — Вы сейчас ведёте себя как паршивый, трусливый, неопытный боксёр, который хочет в первом же раунде с открытым забралом выбежать на центр ринга, устроить хаотичный махач ради дешёвых аплодисментов трибун и выдохнуться за две минуты. А мне нужен чистый, техничный, гроссмейстерский нокаут в двенадцатом раунде, когда их хваленая рыночная экономика сама сдохнет от истощения. Ваша ярость сейчас — это лучший, самый бесценный подарок для ЦРУ. Ну арестуете вы их прямо сейчас, ну расстреляете у забора. А дальше что? Майклсон мгновенно перекроет все каналы связи, в Вашингтоне объявят тревогу, и мы никогда не вытащим их главную, глубоко затаившуюся резидентуру в Париже и Лондоне.

— Пусть поторгуются ещё пару дней, Лаврентий Павлович, — я цинично, хищно улыбнулся, глядя в растерянные глаза Берии. — Пусть побрызгают слюнами от жадности у своих фужеров, пусть делят нашу Луну и Марс на своих никчёмных, фальшивых бумажках. Они уже покойники, Лаврентий Павлович. Они мертвы, просто они об этом ещё не знают. Нам сейчас жизненно необходимо, чтобы они дали финальную, зафиксированную отмашку своим людям на верфях в Ростоке на проведение диверсии — вот тогда мы накроем всю шпионскую сеть целиком, одним сокрушительным ударом, и в ГДР, и в Москве. Поймаем их прямо за руку, с поличным, у титанового корпуса. Холодный расчёт, Лаврентий Павлович. Никаких эмоций. Играем строго по моей тренерской схеме. С рельсов орднунга мы не сойдём.

Берия тяжело, шумно дышал, его широкая грудь вздымалась под суконным кителем, но под моим ледяным, давящим тренерским взглядом он постепенно остывал, чувствуя, как пасует его чекистский опыт перед безупречной гроссмейстерской правотой человека из двадцать первого века. Председатель со стуком опустил гранёный стакан с водой на стол, поправил воротник и хмуро, веско кивнул, окончательно подчиняясь стальному сибирскому орднунгу.

А в это же самое время на подмосковной Ближней даче в Кунцево вся эта грандиозная, раскалённая шпионская драма невероятно, до самой глубины души веселила Иосифа Виссарионовича Сталина.

Вождь народов сидел в своём глубоком, мягком кресле у весело потрескивающего камина, держа в руках свежие, только что доставленные генералом спецсвязи Николаем Власиком стенограммы из подслушанного санатория Барвихи и подробные доклады наружки о спорах Берии с Вороном. Сталин долго, беззвучно, до слёз смеялся в свои седые усы, качая головой от запредельной, восхитительной и безжалостной наглости этой разыгрываемой партии. Коба чувствовал, что его Империя находится в надёжных, стальных руках, способных переиграть весь мир.

Ведь совсем недавно он сам, лично, долгими десятилетиями варился в этой удушливой номенклатурной каше, сам тащил весь этот страшный, неподъёмный груз великой Империи, не спал ночами и лично выжигал заговоры Тухачевского, Ягоды и Ежова стандартными, тяжёлыми репрессивными методами тридцатых годов. Тогда у него под рукой не было кремниевых микрочипов, высотных разведчиков и Штази Лизы, приходилось действовать топором, Лубянкой и трибуналами. А сейчас этот молодой парень из будущего разыгрывал изящный, чистый и бескровный гамбит.

— Каков мальчишка, Николай... — Сталин удовлетворённо крякнул, откладывая бумаги на кофейный столик и поворачиваясь к замершему у двери Власику. — Лаврентия, старого, битого волка нашей госбезопасности, как пацана на коротком поводке держит, пыл ему вовремя охлаждает! Тот с наганом бегать хочет, дивизии по тревоге поднимать, а этот читинский кудесник цифрами, графиками и марсианским вектором его в секунду успокаивает. Про бокс ему толкует. Молодец. Сильный преемник у нас растёт, Николай. Зубастый, хладнокровный, расчётливый. Настоящий вожак стаи.

Сталин поднялся со своего кресла, привычным жестом заложил руку за борт серого кителя и задумчиво подошёл к огромному окну, за которым глухо шумели старые подмосковные сосны, густо укутанные февральским снегом. Его взгляд в одну секунду стал свинцово-веским, жёстким, государственным.

— Наша грядущая метановая ракета на Луну, этот полёт Алексея Леонова — и есть тот самый главный, великий Рубикон для него, Николай. Заговорщики из министерств думают, что сорвут его своей диверсией в Ростоке, наивно надеются выгодно продать нас Западу. Что же, пусть попробуют. Вот на этом историческом изломе Володя и должен доказать мне, всей стране и будущей истории, может ли он тащить весь этот гигантский, неподъёмный груз великого государства на своих плечах уже без моей вечной страховки.

Сталин помолчал, попыхивая трубкой, глядя в окно на заснеженные сосны. Затем повернулся к Власику, и в его глазах читалась та самая холодная, трезвая решимость, которую генерал спецсвязи научился распознавать за десятилетия службы.

— Дай ему полную, абсолютную свободу действий, Николай. Контрразведку и Штази подчинить Ворону. Пусть Ворон ставит свой метановый мат капиталистам так, как он сам задумал. Я хочу видеть этот триумф своими собственными глазами.

Власик молча кивнул, готовясь выйти. Но Сталин поднял руку — жест, который означал: «Погоди, это ещё не всё».

— Но ты, Николай, держи три дивизии Внутренних войск на повышенном боевом дежурстве. Не поднимай по тревоге — Ворон не любит, когда ему мешают. Но если он споткнётся, если заговорщики начнут передавать коды Западу раньше времени — ты действуешь немедленно, без моего разрешения. Понял?

Власик молча кивнул. Он понимал. Всегда понимал.

— Лаврентий — хороший исполнитель, — почти задумчиво произнёс Сталин, снова поворачиваясь к окну. — Дивизии, МГБ, расстрелы — это его стихия. Но первое лицо? Нет. Он не умеет ждать. Не умеет думать на десять шагов вперёд. Он привык решать силой. А империя сейчас требует не силы — требует ума. Требует тренера, а не чекиста.

Он помолчал, попыхивая трубкой.

— Одними словами мы этот мир всё равно перевернём, если парень где-то споткнётся. Но он не споткнётся. Я в него верю. А если всё-таки споткнётся — ты знаешь, что делать.

Власик молча, с огромным, искренним уважением поклонился Вождю и вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой тяжёлую дубовую дверь.

Сталин остался один у окна. Он долго стоял неподвижно, глядя на заснеженные сосны, на серое февральское небо, на далёкий горизонт, за которым простиралась его Империя.

В его глазах больше не было веселья. Не было усмешки. Была только холодная, стальная решимость человека, который знал: он дал мальчишке свободу. Но он не дал ему права на ошибку. Потому что ошибка — это не просто поражение. Это конец всего, что они построили. Конец Империи. Конец эпохи.

Сталин задумчиво попыхивал трубкой, и дым от неё смешивался с серым февральским небом за окном.

Судьба Холодной войны, предателей из номенклатурных кресел Старой площади и Хозяев Кремля была окончательно передана в руки двадцатилетнего попаданца. Маховик Космического эндшпиля со свистом набирал необратимые обороты.

Но Сталин держал руку на пульсе. Всегда.

Г