Космический Эндшпиль

Глава 2. Балтийский стапель и цифровая нервная система.

Через двое суток после жёсткого, сокрушительного разноса старой академической гвардии в Подмосковье мой правительственный спецборт Ту-104, рассекая свинцовые облака своими стреловидными крыльями, уже уверенно шёл на посадку на закрытом пригородном военном аэродроме под Ростоком. За обледеневшим, подёрнутым морозными узорами стеклом иллюминатора до самого горизонта расстилалась заснеженная, скованная серым, затяжным балтийским льдом территория Германской ССР. Холодное море дышало белёсой мглой, укутывая побережье.

Объединённая Германия, превращённая моим жёстким прогрессорством и послезнанием из двадцать первого века в мощнейший, неудержимый европейский индустриальный локомотив Спецкомитета, теперь жила по суровым, прецизионным, но сытым законам немецкого социалистического орднунга. Здесь больше не было места послевоенному хаосу.

На серой от предательской наледи взлётной полосе меня встречал неприметный чёрный бронированный «Мерседес» в плотном оцеплении парней из МГБ Штази, замерших в плотных кожаных пальто. Но едва я открыл массивную, глухо щёлкнувшую дверцу машины, спасаясь от пронизывающего балтийского ветра, как в нос мне мгновенно ударил тонкий, едва уловимый, изысканный аромат дорогих французских духов. Этот запах в одну секунду начисто выветрил из головы всю душную кабинетную пыль московских ведомств, заседаний и министерств.

На заднем кожаном сиденье, уютно кутаясь в роскошный, пушистый воротник из чёрного сибирского соболя — ещё одного моего памятного подарка, — меня терпеливо ждала Лиза. В свои неполные двадцать два года Гунди Буш выглядела как настоящая, признанная королева новой европейской социалистической элиты. Прекрасная, зрелая, абсолютно уверенная в себе женщина, чьё точёное лицо регулярно украшало передовицы и обложки ведущих западных спортивных и общеполитических журналов.

Её стальной, несгибаемый, чисто володинский характер, выкованный годами изнурительных тренировок в Сибири и ломанием через колено консервативных судей, теперь заставлял по струнке ходить и вытягиваться в закрытых кабинетах директоров крупнейших немецких промышленных гигантов Рура и Йены. Словно в её хрупком теле жил опыт тридцатилетней суровой министерской школы, перед которым пасовали матерые промышленники старой закалки.

— Здравствуй, Володя, — Лиза тепло, открыто улыбнулась, и на её бледных щеках проступил лёгкий, красивый румянец от балтийского мороза. Она мягко, с глубоким доверием сжала мою ладонь своими тонкими, сильными пальцами фигуристки. — Лаврентий Павлович вчера поздно вечером звонил мне лично по закрытой кремлёвской связи «ВЧ». Сказал, что ты швырнул расчёты Н-1 Королёва в мусорное ведро и заставил стариков из научно-технического совета полностью сливать керосин. В Москве, небось, паника в министерствах? Все обкомы на ушах стоят?

— Обычный рабочий момент, Лизонька, — я хладнокровно, цинично прищурился, устраиваясь поудобнее рядом с ней на глубоком кожаном сиденье автомобиля, пока «Мерседес» мягко, без единого лишнего звука трогался с места. — Королёв после первой вспышки гнева уже вовсю чертит метановые форсунки в своём КБ, у него глаза горят как у мальчишки-первокурсника. Конструкторский азарт — великая вещь, если направить его в нужное русло. Но нам срочно нужны прецизионные немецкие детали. Как идут дела на балтийских верфях?

Лиза на секунду задумалась, глядя сквозь тонированное стекло машины на мелькающие за окном серые аккуратные домики балтийского побережья. Её пальцы нервно перебирали край соболиного воротника — жест, который я научился распознавать за годы нашего партнёрства. Это означало, что она взвешивает каждое слово, прежде чем сказать.

— Немцы работают на пределе, Володя, — наконец произнесла она, и в её голосе прозвучала та самая стальная нотка, которую я ценил больше всего. — Заводы Круппа в Эссене перешли на трёхсменный режим. Оптические цеха Carl Zeiss в Йене отгружают прецизионные линзы для лазерных дальномеров со скоростью, о которой их довоенное руководство даже не мечтало. Но есть проблема. Старая гвардия немецких промышленников — те, кто ещё помнит времена Веймарской республики и гитлеровских заказов — они ворчат. Говорят, что ваши советские допуски слишком жёсткие, что мы требуем невозможного. Что тевтонская точность не может быть поставлена на поток.

Я тихо, цинично рассмеялся под нос. Знакомая история. Старые кадры всегда цепляются за прошлое, даже когда будущее уже стучится в дверь.

— Тогда покажи им, Лиза, — я мягко, но твёрдо сжал её руку. — Покажи им, что тевтонская точность — это не просто красивые слова из довоенных учебников. Это живая, дышащая реальность, которая строит мост к Марсу. И если они не хотят идти в этот мост — найдутся другие, кто пойдёт. Молодые инженеры из Дрездена и Лейпцига, которые выросли на твоих лекциях о сибирском орднунге, они уже готовы заменить стариков.

Лиза кивнула, и в её глазах вспыхнул тот самый холодный, расчётливый огонёк, который я видел в ней с первого дня наших тренировок в Дивногорске. Она поняла. Она всегда понимала с полуслова.

— Хорошо, Володя. Я проведу с ними разговор. Жёсткий разговор. Но сначала — покажи им завод. Покажи им, что мы строим не просто ракеты, а нервную систему новой Империи.

«Мерседес» уверенно, без задержек миновал три эшелона вооружённой охраны, КПП и колючую проволоку Штази, после чего плавно въехал на закрытую, строго охраняемую территорию колоссальной судостроительной верфи. На фоне низкого, свинцового зимнего неба высились гигантские портальные краны, похожие на застывших доисторических ящеров. В морозном воздухе густо пахло гарью, окалиной, свежим мокрым бетоном, мазутом и солёным, замерзающим морем.

Мы вышли из машины и в сопровождении офицеров охраны оперативно поднялись на верхнюю смотровую площадку огромного закрытого эллинга, где эхо шагов гулко разносилось под высокими сводами.

Там, глубоко внизу, в ослепительных, синеватых вспышках сотен сварочных аппаратов, покоилось ОНО. Грандиозное, пугающее своей монументальной, первобытной мощью инженерное чудовище из сверхпрочного авиационного титанового сплава. Сверху этот титановый хребет действительно выглядел как прочный корпус футуристической атомной субмарины грядущего века. Стокилограммовые, плечистые немецкие рабочие и прецизионные инженеры в синих комбинезонах с эмблемами Крупп-СССР, словно муравьи, плотно облепили массивные титановые шпангоуты.

Вот только внутри этой «подводной лодки» не было и не предвиделось торпедных аппаратов, жилых кубриков экипажа и огромных балластных цистерн. По моим секретным чертежам из двадцать первого века там, в стерильных условиях, монтировались тридцатиметровые баки для жидкого метана, сложнейшая многослойная вакуумно-экранная изоляция и посадочные узлы под тяжёлые гидравлические опоры лунной станции Леонова.

Прочный корпус «субмарины», рассчитанный на колоссальное давление океанских глубин, идеально, по всем законам физики моего послезнания, подходил для защиты космонавтов от убийственной космической радиации, жёсткого рентгеновского излучения, солнечных вспышек и запредельного вакуума Вселенной. Мы строили танк для глубокого космоса под видом морского охотника.

К нам быстрым, чеканным шагом подошёл главный немецкий инженер КБ — пожилой, подтянутый пруссак в очках с толстыми линзами, бережно держа подмышкой объёмный рулон синек и чертежей. Он уважительно вытянулся по струнке перед Елизаветой, безоговорочно признавая её стальной авторитет, веско кивнул мне и чётко доложил на чистом немецком языке, чеканя каждое слово:

— Товарищ Ворон, фрау Гунди... Титановый сплав по вашим прецизионным допускам отлит на металлургическом заводе безупречно, структура идеальная. Точность каждого шва непрерывно проверяем ультразвуком с помощью новых свердловских приборов Спецкомитета — дефектов ноль, раковин и микротрещин не обнаружено. К концу этого месяца «прочный корпус подлодки» будет полностью, абсолютно герметичен.

Адвокаты нашей закрытой структуры из Лондона на прошлой неделе без малейших задержек перевели очередной крупный транш роялти от патентов на наши счета в швейцарских и франкфуртских банках — валюты на закупку точной электроники и гидравлики в Штутгарте хватает с избытком. Капиталисты сами, своими руками исправно и послушно оплачивают каждый винтик своего грядущего исторического поражения. Система работает как часы.

Я размеренно кивнул, чувствуя, как внутри просыпается тот самый холодный, расчётливый азарт тренера, который видит, что его план работает безупречно. Но это была только половина шахматной партии.

— А теперь, — я повернулся к Лизе, и в моём голосе прозвучала та самая стальная нотка, которую она так хорошо знала, — покажи им следующее. Покажи им, что мы строим не просто корпус, а нервную систему.

Лиза понимающе улыбнулась — редкая, тёплая улыбка, которую она позволяла себе только наедине со мной. Она повернулась к главному инженеру и веско произнесла на чистом немецком:

— Герр Мюллер, проводите товарища Ворона в цех цифровой электроники. Покажите ему первые образцы бортовых процессоров серии «М-6».

Мы спустились со смотровой площадки и прошли через серию шлюзовых камер, каждая из которых герметично закрывалась за нами с тяжёлым металлическим лязгом. Воздух становился всё суше, чище, стерильнее. Наконец, последняя дверь открылась, и мы вошли в помещение, которое выглядело как кадр из научной фантастики.

Огромный, залитый мягким белым светом зал, где рядами стояли стойки с мигающими индикаторами. В центре — массивный стол, на котором лежали первые образцы бортовых процессоров серии «М-6» — титановые пластины размером с ладонь, покрытые микроскопическими схемами, которые я помнил по учебникам из своего будущего.

Немецкие инженеры, молодые, увлечённые, с горящими глазами, стояли у столов, проверяя параметры. Они подняли головы, увидев нас, и замерли в почтительном молчании.

— Товарищ Ворон, — один из инженеров, молодой парень с аккуратной бородкой и ясными голубыми глазами, шагнул вперёд. — Это первые образцы процессоров «М-6», собранные по вашим чертежам. Мы уже провели первые тесты. Они работают. Они действительно работают.

Я подошёл к столу, взял одну из пластин в руки. Она была лёгкой, холодной, идеально гладкой. Я провёл пальцем по микроскопическим схемам, чувствуя, как внутри просыпается то самое чувство, которое я знал с детства — чувство тренера, который видит, что его подопечный готов к главному старту.

— Какие параметры? — спросил я, не поднимая глаз.

— Тактовая частота — двадцать мегагерц, — ответил инженер. — Память — шестьдесят четыре килобайта. Энергопотребление — в десять раз меньше, чем у ламповых аналогов. Надёжность — девяносто девять процентов.

Я уверенно кивнул. Это было только начало. В моём будущем эти процессоры казались примитивными, но для пятьдесят седьмого года это был прорыв, который менял всё.

— Хорошо, — я положил пластину обратно на стол и повернулся к инженерам. — Но это только прототипы. Нам нужны тысячи таких пластин. И каждая должна быть идеальной. Вы понимаете, что от этих процессоров зависит не просто полёт на Луну. От них зависит будущее всей Империи.

Инженеры молча согласились. В их глазах я видел то самое, что искал — не страх, не подобострастие, а холодную, расчётливую решимость. Тевтонский орднунг в действии.

Лиза стояла рядом, наблюдая за мной. В её глазах читалось то самое понимание, которое было дороже любых слов. Она знала, что я чувствую сейчас. Она знала, что это был момент истины — момент, когда всё, что мы строили годами, начинало обретать форму.

— Пойдём, — я повернулся к ней. — Нам нужно поговорить. Наедине.

Мы вышли из цеха цифровой электроники и поднялись на небольшую террасу, которая выходила на Балтийское море. Ветер бил в лицо, холодный, солёный, живой. Внизу, в порту, качались на волнах серые корабли, их силуэты тонули в вечерней мгле.

Лиза подошла к перилам, оперлась на них, глядя на море. Её волосы, тёмные, тяжёлые, развевались на ветру. Она казалась такой хрупкой, такой живой на фоне этого стального, индустриального мира, который мы строили.

— Ты устал, Володя, — тихо произнесла она, не оборачиваясь.

Я замер. Это был не вопрос. Это было утверждение. Она видела то, что я скрывал от всех — от Берии, от Сталина, от академиков. Она видела меня настоящего.

— Нет, Лизонька, — я подошёл к ней, встал рядом, оперся на перила. — Я не устал. Я просто... задумался.

— О чём?

— О том, что мы строим, — я посмотрел на море, на серые волны, которые разбивались о бетонные стены порта. — О том, что всё это — ракеты, процессоры, заводы — это только инструменты. А главное — это люди. Те, кто будет лететь на Марс. Те, кто будет строить новую Империю. Те, кто будет жить в мире, который мы создаём.

Лиза неторопливо повернулась ко мне. В её глазах блестели слёзы — редкие, драгоценные слёзы, которые она позволяла себе только наедине со мной.

— А ты, Володя? — её голос дрогнул. — Ты будешь жить в этом мире? Или ты снова исчезнешь в своих кабинетах, в своих совещаниях, в своих планах?

Я молча посмотрел на неё. Это был тот самый момент, который я ценил больше всего — момент, когда я мог быть не тренером, не стратегом, не преемником Империи. А просто человеком. Просто Володей.

— Я буду жить, Лиза, — я мягко взял её за руку, почувствовал, как её пальцы сжимают мои, крепко, до боли. — Я буду жить. Потому что у меня есть ты. И это... это дороже всего.

Она прижалась ко мне, уткнулась лицом в моё плечо, и я почувствовал, как её тело дрожит от тихих рыданий. Я обнял её, прижал к себе, чувствуя, как внутри просыпается то самое, что я прятал от всех — тепло, нежность, любовь.

Мы стояли так долго, молча, глядя на серое Балтийское море, на качающиеся корабли, на вечернюю мглу. Это был наш момент. Редкий, драгоценный момент, когда мы могли быть просто мужем и женой, стоящими на пороге новой эпохи. Завтра снова начнётся война. Завтра нужно будет снова надевать броню тренера и стратега. Но пока дул этот балтийский ветер, мы были просто Володей и Лизой.

А в это самое время, за тысячи километров от Ростока, в душных, накуренных кабинетах Пентагона и ЦРУ в Лэнгли разворачивалась совсем другая драма.

Куратор европейского отдела ЦРУ Майклсон, тот самый, что год назад потерпел сокрушительное фиаско и чудом избежал трибунала после провала операции «Овальный капкан», теперь сидел в своём кабинете, бледный, осунувшийся, с трясущимися руками. Перед ним на столе лежал свежий доклад разведки — секретные аэрофотоснимки, сделанные высотными самолётами-шпионами U-2 над советскими полигонами в Сибири и на Балтике.

На снимках были видны новые объекты — гигантские эллинги и комплексы, окружённые колючей проволокой, со странными, футуристическими сооружениями, которых не было в открытых каталогах советской военной техники.

— Что это, чёрт возьми? — Майклсон ударил кулаком по столу, и кофе в чашке расплескался. — Что они строят там, в Ростоке и Сибири?

Его помощник, молодой аналитик с испуганными глазами, нервно переминался с ноги на ногу.

— Сэр, мы не уверены. Но по предварительным данным... это может быть новый тип ракетных двигателей. Метановых. И корпуса, рассчитанные на сверхвысокое давление, как у атомных субмарин.

— Метановых?! — Майклсон вскочил со стула. — Но это же... это же невозможно! Метан не даёт достаточной тяги для тяжёлых ракет! Это же... это же бред!

— Сэр, — помощник сглотнул, — но если они нашли способ... если они решили проблему удельного импульса...

Майклсон медленно осел обратно в кресло. Он понимал, что это значит. Если Советы действительно создали метановые двигатели для тяжёлых ракет — это меняло всё. Это означало, что они могли строить многоразовые корабли. Что они могли летать на Луну и обратно. Что они могли...

— Боже мой, — прошептал Майклсон. — Они обошли нас. Они обошли нас на десятилетия.

Он посмотрел на чёрно-белые снимки U-2, на эти странные, футуристические сооружения в сибирской тайге и балтийских эллингах, и почувствовал, как внутри поднимается холодная, липкая волна страха.

Это был не просто технологический прорыв. Это был стратегический кошмар.

И Майклсон понимал, что Вашингтон не готов к этому. Что Пентагон не готов. Что вся американская машина холодной войны внезапно оказалась перед лицом противника, который играл по другим правилам.

По правилам будущего.

В Лондоне, в мрачных кабинетах МИ-6, реакция была не менее драматичной.

Шеф британской разведки, седой лорд с каменным лицом, сидел за массивным дубовым столом, глядя на те же аэрофотоснимки, которые получил от американцев через каналы НАТО.

— Это невозможно, — произнёс он, наконец, нарушив долгое молчание. — Русские не могли... они не имели ресурсов...

— Милорд, — его помощник, молодой офицер с аристократическими манерами, нервно теребил край пиджака, — но снимки подлинные. Мы проверили. Это не фальшивка.

Лорд медленно кивнул. Он понимал, что это значит. Что если Советы действительно создали метановые двигатели — Британия оказалась в ещё более унизительном положении, чем она думала.

Остров без континентальных союзников. Франция — в орбите Москвы. Германия — часть Кремниевого Союза. А Британия... Британия осталась одна.

— Что мы можем сделать? — спросил он, наконец.

— Сэр, — помощник сглотнул, — мы можем только... наблюдать. И надеяться, что они не используют это преимущество против нас.

Лорд горько усмехнулся. Надеяться. Единственное, что оставалось Британии — надеяться на милость тех, кого она ещё вчера называла врагами.

Это было унизительно. Это было унизительно до глубины души.

Но это была реальность.

Капкан, сплетённый из сибирского кремния, балтийского титана и метанового пламени, неумолимо захлопывался над старым миром. И ключи от этого капкана лежали в кармане восемнадцатилетнего парня, который сейчас стоял на берегу Балтийского моря, держа за руку свою жену.

Глава 3. Западный цугцванг и экономический мат.

За две недели до шпионского саммита в Лондоне, в январе одна тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года, в подземном бункере Спецкомитета под Москвой, разворачивалась совсем другая сцена — сцена, которая определила судьбу западной космической программы на десятилетия вперёд.

Я сидел за массивным дубовым столом, на котором были разложены карты ПВО, схемы размещения оборонных заводов и папки с грифом "Совершенно секретно". Напротив меня, нервно перебирая нефритовые чётки, сидел Лаврентий Павлович Берия. Его пенсне поблёскивало в свете настольной лампы, а лицо было сосредоточенным, почти суровым.

— Лаврентий Павлович, — я спокойно, без малейшей суеты разложил перед ним три папки с чертежами, — операция "Кокон" готова к запуску. Нам нужно решить последний вопрос: какие именно чертежи мы будем сливать американцам, англичанам и французам.

Берия хищно прищурился, глядя на папки.

— И что ты предлагаешь, Володя? — его голос прозвучал низко, с той самой чекистской ноткой, которую я научился распознавать за годы нашего партнёрства.

— Мы дадим им реальные чертежи Королёва и Глушко, — я постучал пальцем по первой папке. — Трёхступенчатая ракета Н-1 на керосине и жидком кислороде. Тридцать двигателей на первой ступени. Всё абсолютно подлинное, со всеми расчётами лучших математких умов СССР.

Берия нахмурился.

— Но зачем? Зачем давать им настоящие чертежи? Мы же можем слить фальшивки...

— В том-то и суть, Лаврентий Павлович, — я хитро прищурился, чувствуя, как внутри просыпается тот самый холодный, расчётливый азарт тренера, который видит, что его план работает безупречно. — Если мы дадим им фальшивки, они поймут, что их обманули. А если мы дадим им реальные чертежи, но с микронными неточностями в гидродинамике форсунок и углах наклона камер сгорания — они никогда не узнают, что их обманули. Они будут думать, что это их собственные ошибки. Что это их инженеры не смогли правильно скопировать наши технологии.

Берия кивнул, и в его глазах вспыхнул тот самый огонёк, который я видел в нём с первого дня нашего знакомства — огонёк чекиста, который понимает, что его ученик превзошёл учителя.

— Гениально, — произнёс он. — Они будут сжигать миллиарды на заведомо тупиковую технологию, думая, что это наша секретная разработка. А когда их ракеты начнут взрываться на стартовых столах, они будут винить себя, а не нас.

— Именно, — я кивнул. — Но это ещё не всё. Мы дадим каждому из них разные чертежи. Американцам — одну версию, англичанам — другую, французам — третью. И каждая версия будет содержать свои уникальные микронные неточности. Когда они попытаются склеить эти куски дезинформации вместе, они получат не формулу триумфа, а монолитный инженерный тупик.

Берия рассмеялся — хищно, с тем самым кавказским акцентом, который я так хорошо знал.

— А что насчёт Лизы? — спросил он, внезапно став серьёзным. — Она готова координировать поставки титана и кремния на Запад?

— Лиза всегда готова, — я спокойно ответил, чувствуя, как внутри просыпается то самое чувство гордости, которое я испытывал, думая о ней. — Она уже координирует поставки через берлинские фирмы Спецкомитета. Западные КБ будут покупать у нас титан и кремний, чтобы строить свои керосиновые ракеты. Они будут сами, своими руками финансировать наше технологическое превосходство.

Берия кивнул, и в его глазах читалось то самое понимание, которое было дороже любых слов.

— Хорошо, Володя. Запускай операцию. Но помни: если кто-то из них заподозрит обман, мы должны быть готовы к любому развитию событий. Мои дивизии Внутренних войск всегда наготове.

— Не заподозрят, Лаврентий Павлович, — я уверенно посмотрел ему в глаза. — Цугцванг — это шахматный термин. Ситуация, когда любое действие противника ухудшает его положение. Мы загнали их в цугцванг. И они не смогут из него выйти.

Через два месяца после запуска операции "Кокон", в накурённом кабинете закрытого джентльменского клуба в лондонском Мэйфэре, разворачивалась сцена, которая определила судьбу западной космической программы.

Куратор европейского отдела ЦРУ Майклсон сидел за массивным круглым столом, нервно крутя в толстых пальцах гаванскую сигару. Он выглядел осунувшимся, постаревшим, с серым, землистым лицом от вечных бессонных ночей. Но в его глазах читалась не паника, а холодная, расчётливая решимость профессионала, который понимал, что проигрывает партию, но ещё не готов признать поражение.

Напротив него, вальяжно откинувшись на мягкую кожаную спинку глубокого кресла, расположился шеф британской военной разведки МИ-6. Он с подчёркнутым аристократическим снобизмом лениво помешивал серебряной ложечкой остывающий в фарфоровой чашке чай, всем своим видом показывая, что британская корона стоит выше всей этой суеты Нового Света.

Чуть поодаль, нервно поправляя безупречные накрахмаленные манжеты, сидел официальный представитель французской внешней разведки SDECE. Его испуганный, затравленный взгляд непрерывно метался от американца к англичанину.

— Давайте без этих ваших извечных британских прелюдий и затянутых дипломатических реверансов, джентльмены, — Майклсон жёстко, со стуком опустил массивную ладонь на стол, бесцеремонно прервав вежливую английскую тишину. — Вашингтон точно знает, что ваши оперативники в Потсдаме перехватили секретный курьерский пакет и скопировали часть чертежей советского трёхступенчатого монстра. Мои аналитики в Лэнгли уже три недели бьются над гидродинамикой топливных магистралей этой гигантской советской ракеты Н-1. Мы наглухо уперлись в стену. Нам срочно нужны ваши данные по турбонасосным агрегатам Валентина Глушко.

Шеф МИ-6 тонко, чисто по-актерски улыбнулся, аккуратно пригубив свой чай.

— Полноте вам шуметь на весь Мэйфэр, Майклсон. Мы полностью готовы к честному паритету и союзническому обмену. Но вы ведь тоже, если мне не изменяет память, утаили от нашего аналитического отдела секретную спецификацию по высококипящему ядовитому гептиловому топливу, которую ваша агентура якобы выкрала на заводах в Куйбышеве? Давайте играть открыто, как и положено джентльменам. Мы меняем нашу инженерную карту на вашу технологическую карту.

Торговля пошла жёстко, цинично, с вековыми взаимными обидами и мелочным, крысиным подозрением. Шпионы с фальшивыми улыбками выкладывали на янтарное сукно папки с грифами строжайшей секретности, обменивались микроплёнками и шифровальными блокнотами, жадно фиксируя каждую деталь.

Но каждый из них внутренне торжествовал и ухмылялся, будучи абсолютно уверенным в собственной хитрости и превосходстве: "Я отдал этим дуракам лишь общую принципиальную схему Королёва, а самый главный технологический козырь — микронные допуски центробежных форсунок и состав сплава — приберёг исключительно для своей страны. Наша версия чертежей русских максимально близка к реальности. Мы первыми построим этот лунный корабль и обгоним и проклятых Советов, и этих спесивых, глупых союзников!"