Космический Эндшпиль

Они не знали, не могли даже в самом страшном, кошмарном сне представить, что контрразведка Берии под личным, ежеминутным контролем Государственного советника Ворона изначально, с ювелирной точностью внесла в каждую копию "украденных чертежей Н-1" свои уникальные, математически выверенные микроскопические неточности. Контрразведчики сознательно сместили баланс гидродинамики и углы форсунок.

Склеив эти куски дезинформации вместе на своих громоздких, занимающих целые этажи ламповых суперкомпьютерах, западные спецслужбы получили не формулу триумфа, а монолитный инженерный тупик.

Операция "Кокон" растянулась на семь лет — с пятьдесят седьмого по шестьдесят четвёртый. Это была не простошпионская акция, а длительная стратегия измора.

Первый предсерийный прототип американской сверхтяжёлой ракеты на керосине и жидком кислороде разнесло в мелкие клочья прямо на стартовом столе на мысе Канаверал в пятьдесят восьмом году. На тридцатой секунде предпускового прогрева двигателей, из-за той самой "володинской" микронной неточности в гидродинамике форсунок, топливо пошло в неуправляемый разнос, вызвав мгновенный прогар камеры сгорания.

Огромный огненный гриб высотой в полтора километра взметнулся над океаном, в секунду превратив в пепел и оплавленный шлак весь стартовый комплекс и сжигая полтора миллиарда долларов американских налогоплательщиков за один короткий миг. Взрывная волна выбила стёкла в радиусе двадцати миль вокруг, а бледные операторы НАСА в бункерах заворожённо смотрели на экраны, где плавились датчики.

Через год точно такой же керосиновый монстр, но уже британского производства, устроил настоящий филиал преисподней на секретном полигоне в Шотландии. Из-за кавитации и паразитных вибраций в топливной магистрали, намеренно заложенной советским орднунгом в чертежи, гигантская титановая сигара просто со страшным звуком схлопнулась внутрь себя на высоте пяти километров, превратив гордость Британской Короны в груду горящего, дымящего посреди болот железа.

Французский аналог ракеты и вовсе взорвался прямо в закрытом ангаре при заправке гептилом в пятьдесят девятом году, отравив ядовитым, удушливым химическим облаком половину атлантического побережья страны.

Западные КБ и лучшие учёные зашли в глухой, непробиваемый тупик. Физика Королёва в их руках почему-то отказывалась работать по законам земной природы. Но признать своё поражение и тотальный шпионский провал спецслужбы НАТО не могли — это означало военный трибунал, неминуемую отставку и вечный позор.

И тогда началось самое интересное.

Майклсон, сидя в своем кабинете в Лэнгли, получил свежий доклад от аналитиков. Они сравнивали чертежи, полученные от англичан и французов, с теми, что были у американцев. И обнаружили нечто странное.

— Сэр, — его помощник, молодой аналитик с испуганными глазами, нервно переминался с ноги на ногу, — мы провели сравнительный анализ. Чертежи, которые мы получили от МИ-6, отличаются от наших на микронном уровне. Углы форсунок смещены на две десятых градуса. Гидродинамика топливных магистралей — другая.

Майклсон поднял глаза от бумаг.

— И что это значит?

— Сэр, — помощник сглотнул, — это значит, что либо англичане получили другие чертежи, либо... либо мы все получили поддельные чертежи. И кто-то намеренно внес в них разные неточности, чтобы мы не могли их сравнить и обнаружить обман.

Майклсон осел обратно в кресло. Он понимал, что это значит. Что если все три разведки получили разные версии чертежей — это значит, что их обманули. Что все эти миллиарды, которые они сожгли на керосиновых ракетах, были потрачены впустую. Что они вели себя как дети, которые играют в песочнице, пока взрослые играют в шахматы.

— Боже мой, — прошептал Майклсон. — Нас обманули. Нас обманули всех до единого.

Он посмотрел на аэрофотоснимки советских полигонов в Сибири, сделанные самолётами-шпионами U-2, на эти странные, футуристические сооружения, и почувствовал, как внутри поднимается холодная, липкая волна страха.

Это был не просто технологический прорыв. Это был стратегический кошмар.

И Майклсон понимал, что Вашингтон не готов к этому. Что Пентагон не готов. Что вся американская машина холодной войны внезапно оказалась перед лицом противника, который играл по чужим правилам.

По правилам будущего.

В Лондоне, в мрачных кабинетах Даунинг-стрит, реакция была не менее драматичной.

Новоиспечённый премьер-министр Гарольд Макмиллан, вступивший в должность всего две недели назад, сидел за массивным дубовым столом, глядя на финансовый отчет, который лежал перед ним. Его лицо было каменным, но в глазах читалась та самая холодная ярость, которую я научился распознавать у профессионалов высшего уровня.

— Объясните мне, джентльмены, — его голос прозвучал негромко, но в нем отчетливо слышался лед, — почему мое правительство тратит астрономические суммы фунтов стерлингов на постройку ракет, которые с завидным постоянством взрываются на наших глазах? И почему в это же самое время наши оборонные заводы, чтобы хоть как-то продолжать работу, официально, за чистую золотую валюту покупают передовой сверхпрочный титановый и кремниевый прокат... у Советского Союза? Через их берлинские торговые фирмы фрау Гунди Буш?

Министры испуганно переглянулись. Лорд казначейства, заикаясь, попытался оправдаться:

— Ваше превосходительство... Но советский титановый прокат объективно лучший в мире. Без него у наших экспериментальных ракет вообще плавятся сопла еще при зажигании. У нас просто нет таких технологий очистки металла и литья, мы вынуждены платить Москве...

— То есть, — Макмиллан ледяным жестом закрыл папку с отчетом, — мы тратим наши последние золотые резервы на заведомо тупиковую космическую программу, и при этом сами же, своими руками спонсируем и поднимаем экономику Советов, покупая у них металл и электронику? Капиталисты Лондона оплачивают каждый шаг коммунистов в Москве? Это абсолютный абсурд, джентльмены! Это не гонка вооружений, это наше тотальное, добровольное разорение под диктовку Кремля!

Он поднялся со своего кресла, и в его глазах читалась та самая холодная, стальная решимость, которую я ценил у профессионалов.

— Прекратите этот цирк, — веско произнес он. — Мы прекращаем финансирование керосиновых ракет. Немедленно. И начинаем переговоры с Москвой. Возможно, нам пора признать, что мы живём по другим законам. По законам, которые диктует не Вашингтон, а Москва.

А в это же самое время, в Москве, в моём рабочем кабинете на Лубянке, я сидел у окна и смотрел на заснеженные крыши города. За спиной тикали настенные часы. На столе лежал свежий доклад от Лизы — отчёт о последних поставках титана и кремния через берлинские фирмы Спецкомитета.

Дверь открылась, и вошла Лиза. Она была в строгом тёмном костюме, волосы собраны в аккуратный пучок. Но в её глазах я увидел ту самую усталость, которую она прятала от всех — усталость от бесконечных переговоров, от давления немецких промышленников, от необходимости быть железной леди двадцать четыре часа в сутки.

— Операция "Кокон" сработала безупречно, — произнесла она, садясь напротив меня. — Макмиллан прекращает финансирование керосиновых ракет. Начинает переговоры с нами. Англия выходит из космической гонки.

— А Майклсон? — спросил я, не оборачиваясь от окна.

— Майклсон понимает, что его обманули, — Лиза рассмеялась. — Но он не может признаться в этом публично. Это означало бы конец его карьеры. Поэтому он будет молчать. И делать вид, что всё идёт по плану.

Я кивнул, чувствуя, как внутри просыпается то самое чувство удовлетворения, которое я испытывал, когда мой план работал безупречно.

— Цугцванг, — произнёс я. — Они в цугцванге. Любое действие ухудшает их положение. Они могут продолжать сжигать миллиарды на керосиновых ракетах, зная, что они взорвутся. Или они могут признать поражение и начать переговоры с нами. Но в любом случае — они проиграли.

Лиза подошла ко мне, встала рядом у окна, положила руку мне на плечо.

— Ты гений, Володя, — произнесла она. — Ты не просто выиграл космическую гонку. Ты заставил их самих разрушить свою космическую программу.

Я молча посмотрел на неё. В её глазах я увидел не только гордость, но и ту самую нежность, которую она позволяла себе только наедине со мной.

— Это не я, Лиза, — произнёс я. — Это орднунг. Сибирский орднунг. Тевтонский орднунг. Это система, которая работает безупречно. Я просто... тренер. Который направляет её в нужное русло.

Она улыбнулась, редкой, тёплой улыбкой.

— Тогда ты лучший тренер в мире, Володя.

Мы стояли так, молча, глядя на заснеженную Москву, на серые крыши, на далёкие купола Кремля. Это был наш момент. Редкий, драгоценный момент, когда мы могли быть просто мужем и женой, стоящими в центре империи, которую мы построили.

Завтра снова начнётся война. Завтра нужно будет снова надевать броню стратега и железной леди. Но пока падал этот московский снег, мы были просто Володей и Лизой.

И этого было достаточно.

Это было только начало. Операция "Кокон" растянулась на семь лет — с пятьдесят седьмого по шестьдесят четвёртый. И каждый год Запад сжигал миллиарды на заведомо тупиковых керосиновых ракетах. А когда в шестьдесят четвёртом Франция окончательно разорилась и пала — весь мир понял: это была не просто шпионская операция. Это был экономический нокаут.

Глава 4. Текстура времени и запах соболя.

Закрытый правительственный особняк Спецкомитета на глухой, затерянной окраине заснеженного Ростока тонул в серой, сырой, пронзительно холодной балтийской ночи. Пелена влажного приморского тумана надёжно укутывала окрестности. Здесь, за высокими, монументальными кирпичными стенами, которые были скрыты под массивными, нависшими лапами вековых елей, не было слышно ни резкого металлического лязга портальных кранов, ни глухого, непрерывного гула секретных стапелей, где прямо сейчас под видом прочного корпуса подводного крейсера «Антей-М» ковался титановый марсианский корабль будущего. Окружающий мир замер в обманчивом покое.

Я тихо, без лишнего шума прикрыл за собой массивную дубовую дверь, сбросил на руки молчаливому, мгновенно вытянувшемуся по струнке оперативнику Штази своё суконное пальто и размеренным шагом прошёл в гостиную.

В камине мягко, усыпляюще потрескивали сухие берёзовые дрова, отбрасывая длинные янтарные тени на ковёр и стены, а в хорошо прогретом воздухе уютно пахло корицей, крепким заварным кофе и тем самым едва уловимым, сводящим с ума изысканным ароматом французских духов. На стёклах высоких окон с тихим шорохом скрёбся сухой, колючий прибрежный снег.

Лиза терпеливо ждала меня, сидя в глубоком кожаном кресле у самого огня. На ней был простой, уютный домашний кашемировый кардиган крупной вязки цвета слоновой кости, а роскошные тёмные волосы были небрежно, по-домашнему заколоты на затылке простой заколкой. Заметив моё появление, она не вскочила поспешно с места, не бросилась испуганно навстречу, как примерная преданная активистка со страниц советских пропагандистских газет.

Она лишь плавно поднялась во весь свой царственный рост, и в её больших, глубоких глазах в этот миг отразилась такая пронзительная смесь безграничного счастья и затаённой женской обиды, что у меня на секунду перехватило дыхание.

Я молча подошёл ближе, преодолевая разделявшее нас расстояние, и она наконец сделала шаг вперёд, мягко, всем телом упав в мои объятия. Лиза уткнулась лицом в жёсткое сукно моего пиджака, судорожно, со всхлипом вдохнула морозный запах дорожной свежести и замерла, словно панически боясь, что я прямо сейчас растворюсь в холодном воздухе Балтики, превратившись в очередной призрак Холодной войны.

Мои руки легли на её тонкую, гибкую талию, и под мягкой тканью кашемирового кардигана я отчётливо почувствовал, как мелко, едва заметно дрожат её плечи. Вся её напускная стальная уверенность, которой она давила немецких директоров, сейчас испарилась без следа.

— Ты снова прилетел всего на одни сутки, Володя, — почти шёпотом произнесла она, не поднимая головы от моей груди, и в её обычно сильном голосе прорезалась вся та самая горькая, накипевшая за долгие месяцы разлуки обида. — Опять экстренный правительственный спецборт, опять Берия, опять папки с красными грифами секретности... Ты вечно в бегах, Ворон. Ты перекраиваешь карту Европы, ломаешь об колено министров, строишь секретные заводы, а я... я ведь просто женщина, Володя. Я просто хочу обычного, тёплого человеческого тепла. Чтобы ты просто посидел со мной рядом у камина хотя бы одни выходные. Без твоей вечной шпионской шахматной доски, карт, шифровок и баллистических таблиц. Хотя бы два дня, Володя.

Я молча, бережно перебирал пальцами её шелковистые пряди, чувствуя, как внутри моего молодого, восемнадцатилетнего тела глухо, устало и цинично ворочается умудрённый опытом восьмидесятилетний старик-тренер.

В своей прежней жизни, там, в двадцать первом веке, я привык без малейшей жалости жертвовать абсолютно всем — личной жизнью, здоровьем, покоем, близкими людьми — ради секундного олимпийского триумфа моих подопечных на льду. Но сейчас на кону стояли далеко не медали, не кубки и не спортивный престиж. На кону стояло будущее всего человечества, прорыв к звёздам и само выживание Империи в ядерном веке. И время... время Холодной войны утекало сквозь пальцы, как сухой лунный реголит. Его катастрофически не хватало. Каждый день промедления мог стоить нам будущего. Наша взрослая, осознанная юность была принесена в жертву маховику времени, и мы оба это прекрасно, до боли понимали. Мы были обречены нести этот груз, заковав свои чувства в титановую броню Спецкомитета.

— Я здесь, Лизонька. Прямо сейчас я с тобой, — я мягко, ладонью приподнял её точёный подбородок, заставляя заглянуть мне прямо в глаза, и нежно поцеловал в прохладные, подрагивающие губы. — Весь этот грандиозный балтийский стапель, все эти миллиарды патентных роялти из Лондона — всё это не имеет для меня ровным счётом никакого смысла, если вечером в Карлсхорсте мне некому будет накинуть на плечи твоё соболиное пальто.

Лиза грустно, но понимающе улыбнулась, отстранилась на полшага, вытирая пальцем прозрачный уголок глаза, и аккуратно повела меня к накрытому у камина небольшому столику. Она налила в фарфоровые чашки дымящийся чёрный кофе, заполнивший комнату горьковатым ароматом, а затем грациозно присела прямо на мягкий ковёр у моих ног, доверчиво, тепло положив голову на мои колени, и уставилась на пляшущий огонь.

— Я ведь всё прекрасно понимаю, Володя... Правда, понимаю, — выдохнула она, неторопливо перебирая мои пальцы своей тонкой, прохладной ладонью. — Немецкие промышленники Круппа и оптические магнаты из Йены смотрят на меня как на грозную наместницу Москвы, наделённую безграничными полномочиями. Они до смерти боятся Штази и беспрекословно уважают твой жёсткий орднунг. Мы заставили ЦРУ Майклсона тратить миллиарды золота на пустые, взрывоопасные керосиновые бочки. Но скажи мне честно... как? Как ты, управляя этим безумным, планетарным маховиком империи, умудряешься до сих пор выкраивать часы, чтобы лично выходить на каток в Марьиной роще к своим пацанам?

В её тихом голосе прозвучало искреннее, глубокое непонимание первоклассной спортсменки. Она ведь сама была великой чемпионкой, Гунди Буш, и прекрасно, до звона в натруженных мышцах знала, сколько физических и ментальных сил отнимает профессиональный лёд.

— Мои аналитики регулярно присылают доклады из Москвы, — Лиза подняла на меня глаза, в которых в полумраке камина светилось неподдельное изумление. — Ты лично часами ставишь технику прыжка тринадцатилетним мальчишкам, учишь их правильно резать лёд, кричишь на них у бортика, как безумный, деспотичный тренер, а ночью подписываешь патенты на полупроводниковые процессоры и стратегические металлы. Зачем тебе это нужно сейчас, Ворон, когда ты фактически стоишь у руля теневого правительства сверхдержавы? Пусть тренируют другие, у тебя ведь физически нет свободного времени! Ты сгораешь на этой работе!

Я сделал небольшой глоток горького, обжигающего кофе и цинично, хищно улыбнулся, глядя на пляшущие языки пламени в камине.

— Другие не умеют заглядывать на полвека вперёд, Лиза, — хладнокровно, глубоким и ровным голосом ответил я, размеренно поглаживая её по плечу. — Дальний космос, титановые подлодки и метановые двигатели возвращаемого типа — это лишь скелет нашей новой империи. Это просто мёртвое, бездушное железо. Но этому железу нужны живые, стальные люди с психологией абсолютных, безжалостных победителей. Те пацаны в Марьиной роще, которые сегодня сбивают в кровь колени на московском льду, через десять-пятнадцать лет полетят командирами кораблей на Марс. Если я не вколочу в них этот жёсткий сибирский орднунг сейчас, когда им по четырнадцать лет, они вырастут обычными замшелыми советскими чиновниками, номенклатурными трусами и приспособленцами. Я строю не просто ракеты, Лиза. Я на государственном уровне пересобираю саму породу людей. И лёд — лучший психологический полигон для этого. Там нет места фальши.

Лиза долго, сосредоточенно молчала, вслушиваясь в мерный, спокойный стук моего сердца под строгой тканью пиджака. Ей, как никому другому, была понятна эта суровая, деспотичная логика наставника, ломающего реальность ради великого будущего своих учеников.

— А дети, Володя? — спросила она, и в её голосе прозвучала та самая нотка, от которой у меня внутри всё сжалось. — Наши дети. Они тоже вырастут в этом... орднунге? Они тоже будут жить в мире, где каждый день — это гонка, где каждый час расписан до секунды, где отец виден только на передовицах газет?

Я замер. Это был вопрос, которого я ждал и которого боялся. Не потому, что не знал ответа. А потому, что ответ был слишком честным.

— Они вырастут в мире, которого не знает никто, — произнёс я, глядя в огонь. — В мире, где Советский Союз — это не страна с дефицитом и очередями, а Империя, которая строит корабли к Марсу. В мире, где немецкий инженер в Йене и русский рабочий в Красноярске работают плечом к плечу. В мире, где твоя мама — не просто бывшая фигуристка, а человек, который держит под контролем промышленность половины Европы.

Я сделал паузу, чувствуя, как внутри поднимается то самое, что я прятал от всех — не слабость, а что-то гораздо более редкое. Признание.

— Но да, Лиза. Они вырастут в мире, где их отец — это не тот папа, который каждый вечер читает сказки перед сном. Они вырастут в мире, где их отец — это человек, который строит будущее. И я не знаю... правильно ли это. Я не знаю, смогу ли я быть для них тем отцом, которым должен быть.

Лиза плавно подняла голову, посмотрела на меня. В её глазах не было осуждения. Не было обиды. Было только понимание — то самое, глубокое, стальное понимание, которое я ценил в ней больше всего на свете.

— Они вырастут такими, какими ты их воспитаешь, Володя, — произнесла она. — Не тем, что ты будешь с ними каждый вечер. А тем, каким ты будешь, когда они увидят тебя. Если они увидят в тебе человека — они станут людьми. Если они увидят в тебе тренера — они станут тренерами. Если они увидят в тебе преемника Империи — они станут преемниками.

Она снова опустила голову мне на колени, и я почувствовал, как её дыхание становится ровным, спокойным.

— Ты сумасшедший гений, Володя Ворон, — едва слышно, засыпая, прошептала она, утыкаясь носом в моё плечо под мирный, глухой треск прогорающих поленьев. — Но пока ты здесь, рядом со мной... пусть весь этот безумный мир, Спецкомитет и твои марсианские ракеты подождут хотя бы до утра. Давай просто побудем обычными людьми.

Я бережно, стараясь не разбудить её, укутал её плечи шерстяным пледом. Я долго сидел неподвижно, всматриваясь в тёмное окно, за которым в глухой балтийской ночи кружилась, бесилась яростная приморская метель, заметая стапели Ростока. Старинные деревянные часы на стене гостиной глухо, размеренно, словно глухой метроном, отсчитывали драгоценные, безвозвратные секунды нашего Космического эндшпиля.

Я смотрел на спящую Лизу, на её спокойное лицо, на тёмные ресницы, и думал о том, что эта женщина — единственная, кто видит меня настоящего. Не тренера-деспота. Не Государственного советника. Не преемника Империи. А просто Володю. И это было дороже всех патентов, всех заводов, всех ракет.

Завтра я снова надену броню. Завтра снова буду ломать реальность ради будущего. Завтра снова буду кричать на пацанов в Марьиной роще, подписывать стратегические решения, строить Империю.

Но сегодня... сегодня я был просто мужем, который держит на коленях свою жену. Просто человеком, который слушает, как трещат дрова в камине. Просто Володей, который наконец-то дома.

И этого было достаточно.

Время было нашим главным, самым опасным и неумолимым врагом в этой технологической войне на выживание, но эту январскую ночь мы у него официально, бескомпромиссно отвоевали. Локомотив Империи на несколько часов замер и спал в тумане Балтики, чтобы завтра на рассвете снова рвануть вперёд, пробивая путь к далёким звёздам.

Интерлюдия. Железная леди из Эссена.

Осень одна тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года. Эссен, Рурский промышленный район, Германская ССР.

Конференц-зал завода «Крупп-Шталь» на третьем этаже административного корпуса пах старым дубом, дорогим табаком и тем самым едва уловимым запахом уходящей эпохи — эпохи, когда немецкие промышленники сами решали, кому и что продавать, и ни одна Москва не смела указывать им допуски на прокат.

За длинным столом из полированного ореха, обитого зелёным сукном, сидели шесть директоров крупнейших металлургических заводов Рура. Все — седовласые, массивные, в безупречно сшитых тёмных костюмах. Все — с военными крестами на лацканах, которые они демонстративно не сняли даже после объединения. За их спинами стояли адвокаты с папками.

Во главе стола, на единственном стуле, обращённом к окну, сидела Лиза.

Ей было двадцать один год. На ней был строгий тёмно-серый костюм, безупречно скроенный в берлинском ателье Спецкомитета, волосы собраны в аккуратный пучок, ни единого украшения, кроме тонких часов на запястье. Она не кричала. Не стучала кулаком по столу. Не угрожала. Она просто сидела и смотрела на них — спокойно, холодно, как хирург перед операцией.

— Фрау Ворон, — Густав фон Хальден, генеральный директор «Крупп-Шталь», с подчёркнутым достоинством произнёс, откинувшись на спинку кресла. — Мы внимательно изучили ваши технические требования к титановому прокату для... скажем так, специального проекта. И мы вынуждены сообщить, что допуски в одну десятую микрона, которые вы требуете, физически невозможны на нашем оборудовании. Мы строили сталь для линкоров «Бисмарк» и «Тирпиц». Мы делали броню для танков Роммеля. Но то, что вы просите — это не металлургия. Это фантастика.

Лиза не шелохнулась. Она лишь перевела взгляд на лежащую перед ней папку.

— Герр фон Хальден, — произнесла она, и в её голосе не было ни угрозы, ни мольбы. Только сталь. — Я не прошу вас делать фантастику. Я прошу вас делать работу. Ваш завод в прошлом квартале выпустил четырнадцать тысяч тонн титанового проката с допуском в пять микрон. Из них восемь тысяч тонн ушло на гражданские заказы, которые, как показывает мой анализ ваших бухгалтерских книг, фактически убыточны. Вы держите их только для того, чтобы занять мощности и сохранить рабочие места.

Она открыла папку и положила перед ним один лист.

— Это ваш реальный баланс за третий квартал. Скрытые убытки по линии «гражданских контрактов» составили два миллиона марок. Вы покрываете их за счёт завышенных цен на военные заказы Спецкомитета. Вы думали, мы не заметим.

В зале повисла тишина. Фон Хальден побледнел. Его адвокаты замерли.

— Вы... вы не имеете права... — начал он.

— Я имею право, — Лиза не повысила голос. — Потому что эти убыточные контракты ведут в Швейцарию, на счета, которые вы не декларировали в налоговом управлении Германской ССР. И потому, что если я передам этот документ в Штази, вы проведёте следующие десять лет не в этом кресле, а в камере предварительного заключения в Баутцене.

Она закрыла папку.

— Но я не передам. Потому, что мне не нужна ваша тюрьма. Мне нужен ваш завод. Через три месяца я хочу видеть на выходе титановый прокат с допуском в одну десятую микрона. Вы перестроите линию. Вы наймёте новых инженеров из Дрездена. Вы получите прецизионное оборудование из Красноярска. А убыточные швейцарские контракты вы закроете. Сегодня.

Фон Хальден смотрел на неё. В его глазах боролись ярость, страх и — медленно, неохотно — уважение. Он пятьдесят лет управлял заводами. Он пережил Веймар, рейх, войну, оккупацию, объединение. Он думал, что видел всё. Но он никогда не видел двадцатилетнюю женщину, которая за три минуты разговора уничтожила его и построила заново.

— Фрау Ворон, — произнёс он наконец, и в его голосе больше не было ни достоинства, ни спеси. Только усталость. — Это невозможно за три месяца.