Последний день Гидеоны

«Может, Леона права? — подумала она, глядя на свое отражение в стекле, на котором из-за тепла ее дыхания оставался легкий след пара. — Какая разница, что у него на уме, если на кону стоит моя независимость? Своя квартира. Жизнь без вечного подсчета копеек от зарплаты до зарплаты».

Тишину в салоне такси нарушил резкий, короткий вибросигнал. Экран телефона, лежащего на коленях, вспыхнул, разрезая темноту ярким белым светом. На дисплее высветилось сообщение от Леоны.

«Детка, завтра опять поедешь на кладбище? Если будет грустно, я могу отменить пару встреч и съездить с тобой».

Она перечитала строчки один раз, затем второй, и в этот момент иллюзия абсолютного счастья и покоя, в которую она только что погрузилась, с треском рассыпалась. Алкогольная легкость мгновенно улетучилась, оставив после себя лишь звенящую, ледяную пустоту в груди. Дыхание перехватило. Она посмотрела на дату в верхнем углу экрана. Двадцать восьмое. Завтра было двадцать восьмое число.

С ужасом и нарастающим чувством вины она осознала страшную вещь: впервые за десять лет на кануне важной даты она совершенно забыла об этом дне. Забыла о том, что каждый год, в одно и то же число, при любой погоде и в любом состоянии она покупала четное количество цветов и приезжала на кладбище, чтобы навесить одну и ту же могилу.

Десять лет эта дата была выжжена в ее памяти, как клеймо. Она ждала ее с замиранием сердца, готовилась к ней морально за несколько недель, прокручивая в голове несказанные слова. А сегодня… сегодня она была так увлечена мыслями о новой работе, разговорами с Леоной, звонком будущему боссу и этой дурацкой эйфорией от возможного богатства, что просто вычеркнула это из головы. Забыла человека, которого клялась помнить вечно.

Экран телефона все еще безжалостно светился, отражаясь в ее расширенных зрачках. С трудом заставив онемевшие пальцы двигаться, она быстро набрала короткий ответ, пока Леона не начала волноваться:

«Нет, все в порядке. Я поеду сама».

Она заблокировала мобильный и бросила его на сиденье рядом с собой. Алкогольное опьянение окончательно сошло на нет, уступив место тяжелой, свинцовой трезвости.

Такси плавно рассекало ночную темноту, унося ее все дальше от шумного бара и беззаботной подруги. Вглядываясь в пролетающие мимо серые силуэты домов, она невольно проваливалась памятью на десять лет назад.

Вспоминались беззвучные слезы женщины на кухне по ночам, когда та думала, что ее никто не слышит. Вспоминался мужчина, который за несколько недель постарел на добрый десяток лет, потеряв свой привычный уверенный голос и превратившись в бледную тень самого себя. Из дома навсегда исчез смех. Никто не знал, как жить дальше. Казалось, что трагедия выпила из них всю радость и жизненные силы, оставив лишь оболочки людей, вынужденных изо дня в день делать вид, что они справляются.

Машина плавно притормозила у обочины. Шум мотора стих, сменившись едва слышным тиканьем поворотника.

— Девушка, приехали. Мы на месте, — негромко произнес таксист, бросив на нее короткий взгляд через зеркало заднего вида.

Его голос выдернул ее из вязкого омута воспоминаний. Она, на секунду дезориентированная, быстро взяла себя в руки. Чуть кивнув водителю, она подобрала с сиденья телефон, привычным движением скользнула им в задний карман джинсов и толкнула тяжелую дверцу наружу, в прохладу ночного воздуха.

Машина тут же уехала, оставив ее наедине с пустым, молчаливым двором. Она накинула капюшон толстовки на голову и быстрыми шагами направилась к своему подъезду.

Внутри было темно и сыро. Лифт в этой старой шестиэтажке отродясь не предусматривался, поэтому она привычно двинулась пешком вверх по бетонным ступеням. Четвертый этаж. Каждый шаг давался с трудом, словно груз прожитых лет и внезапно нахлынувшей вины физически давил на плечи.

Оказавшись перед своей дверью, она на автомате достала из кармана ключи. Вставила один из них в замочную скважину и сделала привычное движение рукой, но ключ странным образом легко прокрутился в цилиндре, не встретив привычного сопротивления механизма. Будто замок уже был открыт.

На мгновение в голове мелькнула мысль, что она сама могла утром в спешке забыть запереть дверь, уходя на то злосчастное собеседование. Слишком много всего навалилось за один день. Сегодня она слишком много видела и чувствовала того, чего нет на самом деле, поэтому не предав этому особого значения и списав всё на собственную рассеянность, она потянула ручку на себя.

Дверь тихо поддалась, и она вошла внутрь.

Квартира встретила ее привычной тишиной. Это было довольно просторное, хоть и скромно обставленное жилье, состоявшее из одной большой комнаты, зонированной на спальню и рабочее пространство, и отдельной кухни. На кухне она проводила меньше всего времени — плита здесь включалась от силы пару раз в неделю, а холодильник чаще всего пустовал, если не считать пары йогуртов, засохшего сыра и бутылки вина на экстренный случай. Жизнь в режиме вечного дедлайна и поисков работы приучила ее перекусывать на ходу или заказывать готовую еду. Кухня служила скорее транзитной зоной, где можно было наскоро налить стакан воды. Зато спальня была ее настоящим убежищем и одновременно полем боя. Стоило сделать шаг внутрь, как под ногами зашуршала бумага. Повсюду — на полу, на широком подоконнике, на заваленном карандашами рабочем столе — были хаотично разбросаны плотные листы ватмана, кальки и чертежи. Воздух здесь был насквозь пропитан едва уловимым запахом графита, свежей туши и старой бумаги.

Сил на то, чтобы раздеться или хотя бы дойти до ванной, уже не осталось. Она так и легла в одежде — прямо поверх покрывала, не расправляя постель. Просто подтянула колени к груди, завернулась поплотнее в свою старую толстовку и повернулась на бок, лицом к зашторенному окну.

За окном изредка шуршали шинами редкие ночные машины, и этот звук постепенно убаюкивал, стирая измотанные за день мысли. Разговор с Леоной, мысли о будущей встрече с Дамианом, и странное тревожное ощущение, которое ходило за ней с самого утра — все это начало мешаться в один вязкий, тягучий коктейль. Она закрыла глаза, чувствуя, как сознание медленно проваливается в тяжелый, бездонный сон. Завтра ей понадобятся все силы, которые у нее остались. Но это будет завтра. А сейчас комната окончательно погрузилась в тишину, оставляя ее наедине с первыми предвестниками грядущих кошмаров.

Она ненавидит красные розы. Надо купить белые.

Глава 6.

Я нашел твой новый адрес еще вчера, в первые часы после приезда. Город изменился, оброс новыми безликими вывесками и стеклянными коробками торговых центров, но его гнилое нутро осталось прежним. Найти человека здесь — вопрос пяти минут, если у тебя нет предрассудков и лишней жалости.

Мне нужен был инструмент. На привокзальной площади, среди утренней суеты и запаха пережаренного фритюра, я выцепил глазами подходящий объект. Какой-то местный алкаш — опухший, в засаленной куртке, — шумно спорил с продавцом в табачном киоске. Из кармана его джинсов наполовину торчал дешевый, потрескавшийся смартфон. Настоящий подарок для того, у кого пальцы всё еще помнят воровские повадки из прошлой, добольничной жизни.

Я прошел мимо него почти вплотную. Легкий толчок плечом, сиплый мат мне вдогонку — и трубка уже лежала в моем кармане. Секундное дело. Наркоманы в моем отделении за сигарету учили вещам и посложнее. Я уже так делал. Воровал телефоны в отделении больницы, чтобы позвонить тебе, но ты никогда не отвечала.

Забившись в полутемный тупик между глухими стенами двух кирпичных гаражей, я присел на корточки. Экран мигал, батарея была на исходе, но мне хватило. Взломать базу данных через один полулегальный слитый бот в мессенджере оказалось смехотворно просто. Мир за десять лет стал до тошноты прозрачным; люди сами вываливали в сеть всю свою жизнь, номера телефонов, прописки и привязанные карты. Я вбил твои данные — те, старые, которые выжжены на обратной стороне моих век. Хотя, самое забавное было в том, что мне хватило лишь твоей фамилии.

Система выдала ответ через три секунды.

Ты переехала всего на три квартала дальше от своего старого дома. Пятнадцать минут неспешной ходьбы.

Я сидел на грязной земле, глядя на светящийся экран, и хрипло, беззвучно смеялся, пока кашель не перехватил горло. Почему так близко, Гидеона? Ты боялась уезжать далеко от места, где всё случилось? Боялась нарушить черту привычного мира, словно за пределами этих нескольких улиц тебя ждала пустота? Или... ты ждала? Ждала, что этот день настанет, и оставила мне хлебные крошки, чтобы я не плутал по мегаполису?

Впрочем, мне плевать. Самовнушение это или глупость — не имеет значения. Факт оставался фактом: ты здесь, почти на расстоянии вытянутой руки. Наша незавершенная пьеса требовала финала, и сцена уже была готова. Я поднялся, швырнул чужой телефон в разбитое окно заброшенного подвала и поправил тесную в плечах куртку.

Каждый мой шаг по серому асфальту приближал меня к тебе, но на самом деле я не видел города. Перед моими глазами, прямо в утреннем мареве, стоял твой образ.

Ты. Моя идеальная, фарфоровая девочка. Блондинка с огромными, неестественно серыми глазами, в которых всегда застывал этот чертов испуг, когда я оказывался слишком близко. В школе тебя называли ангелом. Но ангелы не знают, что такое настоящая преданность. Они глупы и доверчивы.

Я вспомнил тот день, когда внутри меня впервые по-настоящему закипела темная, тяжелая кровь. Выпускной класс. Ты вдруг решила, что стала взрослой. Решила, что имеешь право смотреть на кого-то еще, кроме меня. Тот парень из параллельного класса… как же его звали? Калеб? Эрик? Неважно. Червь, чье имя стерлось из памяти сразу после того, как его смазливое лицо превратилось в кровавое месиво.

Ты улыбалась ему на перемене. Ты позволила ему дотронуться до своего плеча. Ты думала, что можешь просто так взять и уйти к парню из параллели, словно я — пустое место, декорация в твоей жизни. Я помню вкус его крови на своих костяшках. Я помню хруст его носовой перегородки под моим ботинком на заднем дворе школы. Он попал в больницу с тяжелым сотрясением и переломами, из-за которых его собирали по кускам. Помню, как ты рыдала, глядя на меня с ужасом. Ты думала, это была вспышка безумия? Жестокость?

Нет, маленькая моя погибель. Это была математика. Точный расчет.

Это был всего лишь один из многих пунктов, по которым я шаг за шагом строил для тебя дорожку из желтого кирпича. Дорожку, ведущую прямиком ко мне. К моей любви.

Я убирал с твоего пути всё лишнее. Всех людей, все отвлекающие факторы, всех этих фальшивых друзей и никчемных ухажеров. Я изолировал тебя от мира, очищал пространство вокруг тебя, чтобы в твоей вселенной остался только один ориентир. Я. Ты должна была понять, что безопасность, жизнь и сама любовь существуют только в моих руках. И пускай эта дорожка была вымощена не золотом, а чужими переломанными костями, слезами и моим собственным терпением — она вела к цели.

Вот и он. Твой новый загон.

Обычный шестиэтажный старый дом, облицованный серой, потрескавшейся от времени плиткой. Вокруг — чахлые кусты сирени и разбитый асфальт во дворе, на котором застыли грязные лужи. Пахло сыростью и старыми подвалами. Я запрокинул голову, считая окна. Четвертый этаж. Окна твоей квартиры выходили на заросший двор.

Свет внутри не горел. Темные, безжизненные стекла, за которыми ничего невозможно было разглядеть.

Ушла? Но куда? На работу? Нет, слишком поздно. К подруге? К какому-то новому… смертнику, решившему занять мое место? Внутри меня на секунду поднялась знакомая горячая волна, но я быстро загнал ее обратно. Спокойно. Город велик, но твое пространство сузилось до этой коробки на четвертом этаже. Мы поговорим об этом, когда ты придешь домой. Я умею ждать. Десять лет научили меня терпению.

Мои старые джинсы тихо шуршали, а ноги, уставшие от долгой ходьбы, на удивление легко несли меня вверх. С каждым пролетом сердце стучало всё глубже, тяжелее, отдаваясь в висках. Двадцать шагов до третьего этажа. Еще двадцать — до четвертого.

Я остановился на лестничной площадке перед твоей дверью. Обычная, обшитая дешевым дерматином дверь, на которой криво висели две металлические цифры. Из-под щели не доносилось ни звука. Ни шагов, ни шума работающего телевизора. Только тишина.

Запустив руку глубоко в карман старой куртки, я нащупал то, что смастерил еще в поезде из стальной платины, выдранной из сиденья, и куска жесткой проволоки. Моя самодельная отмычка. Руки помнили эту деликатную, ювелирную работу. В лечебнице замок на тумбочке с лекарствами или на двери сестринской был главным вызовом, игрой на выживание. Здесь же, на твоей хлипкой двери, стоял простейший замок. Смех, а не преграда.

Я вставил инструмент в замочную скважину. Металл тихо скрежетнул, нащупывая пазы. Я замер, прислушиваясь к внутренностям механизма через пальцы. Мягкий нажим, легкое шевеление проволоки… Секунда, другая, третья.

Щелк.

Звук отдал приятной вибрацией в запястье. Я плавно повернул дверную ручку и толкнул дверь внутрь. Она открылась без единого скрипа, словно сама приглашала меня войти.

Я скользнул в полумрак прихожей и аккуратно прикрыл дверь за спиной, отсекая звуки подъезда. Внутри царил густой, душный полумрак. Напольная вешалка у самой двери едва угадывалась в темноте. На ней одиноко висело твое пальто — длинное, шерстяное, темно-серого цвета. Я сделал шаг вперед и протянул руку. Мои пальцы вцепились в мягкую ткань. Я снял пальто с крючка, уткнулся в него лицом и сделал глубокий, жадный вдох, закрыв глаза. Время остановилось. Я уже успел забыть этот запах. От ткани пахло сладкой, кондитерской ванилью и… горькими, едкими остатками табачного дыма.

Никотин? Ты начала курить, Гидеона? Моя чистая, правильная девочка, которая в школе морщила нос от одного вида сигарет, теперь затягивается по ночам, глядя в окно? Из-за кого? Из-за меня? Из-за страха, который я оставил в тебе? Эта мысль обожгла меня изнутри извращенным удовольствием. Мой след в твоей жизни оказался глубже, чем я думал.

Я аккуратно повесил пальто обратно, разгладив ладонью складки, и двинулся вглубь квартиры. Миновав темный проем большой комнаты, где в темноте смутно угадывались силуэты дивана и заставленных книгами полок. Я остановился у приоткрытой двери в твою спальню. Из узкой щели веяло прохладой и тем самым, едва уловимым ароматом ванили. Я замер на пороге, глядя в темноту твоей личной вселенной, и улыбнулся. Я не стал включать свет. Щелчок клавиши разрезал бы эту благословенную темноту, разрушил бы интимность момента, а мне не нужны были грубые световые эффекты.

Мои глаза быстро адаптировались к темноте спальни. Слабый свет от уличного фонаря пробивался сквозь тонкую занавеску, ложась на пол длинными бледными полосами. Я опустил взгляд. По всей комнате — на комоде, на полу у плинтусов и прямо на заправленной кровати — грудами валялись плотные большие листы. Мой взгляд скользнул по строгим черным линиям, сеткам, идеальным окружностям и мелким шрифтам экспликаций. Чертежи зданий. Проекты каких-то многоэтажек, разрезы фасадов...

Значит, ты стала архитектором?

Я невольно улыбнулся, и эта улыбка отозвалась непривычным теплом в зажатых скулах. В памяти тут же всплыл один жаркий летний день из нашего детства. Мы сидели на старой карусели, и ты, глупая, восторженная девочка с рассыпанными по плечам светлыми волосами, взахлеб рассказывала мне, что когда вырастешь, обязательно станешь врачом. Ты хотела спасать людей. Лечить их разбитые коленки и больные сердца. Но, видимо, ты передумала. Изменила своей детской мечте. Интересно, почему? Может, потому что поняла: некоторые вещи в этой жизни уже невозможно исцелить? Или потому, что я наглядно показал тебе, как легко ломается человеческое тело, и ты предпочла иметь дело с холодным, предсказуемым бетоном и железом? Строить стены, за которыми можно спрятаться. От меня.

Я подошел к кровати. Аккуратно, стараясь не помять, взял несколько больших ватманов, занимавших половину матраса, и перенес их на рабочий стол. А затем я просто лег на твою постель. Прямо в куртке и старых джинсах. Подо мной прогнулась мягкая сетка. Я вытянулся во весь рост и уставился в темный потолок. На секунду пальцы на руках снова свело легкой судорогой, но она тут же отпустила. Ремней больше не было. Не было санитаров, не было запертых дверей и шагов дежурного врача в коридоре. Впервые за десять долгих лет я почувствовал, что я дома. На своем законном месте.

Осталось совсем немного. Только дождаться, когда в замке прихожей повернется твой ключ.

Я повернул голову на подушке, вглядываясь сквозь приоткрытую дверь спальни в темную пустоту коридора. Напряг слух, ловя каждый шорох за пределами этой квартиры. Я ждал. Ждал того самого звука, который должен был перезапустить остановившееся десять лет назад время. И, к моему безумному, затапливающему грудь счастью, мне не пришлось ждать долго. Там, на лестничной площадке, раздались шаги. Сначала глухие, едва различимые на нижнем пролете, но с каждой секундой они становились отчетливее, ближе. Твоя легкая, чуть неровная походка. Улыбка сама собой растянула мои губы в темноте. Видишь, Гидеона? Даже сама судьба на нашей стороне. Она ведет тебя обратно, в мои руки, так быстро, словно боится, что я успею заскучать.

В замке прихожей звякнули ключи. Металл заскрежетал о металл.

Внутри меня всё задрожало от дикого, первобытного импульса — сорваться с кровати, распахнуть дверь, сжать тебя в объятиях так, чтобы хрустнули ребра. Но я заставил себя замереть. Нет. Я не хотел пугать тебя сразу, с порога. Глупый испуг испортил бы всё предвкушение. Я слишком долго голодал. Я заслужил право просто посмотреть на тебя сначала. Разглядеть, как ты изменилась, впитать твой силуэт.

Щелк. Замок провернулся. Дверь прихожей начала медленно открываться.

Я действовал бесшумно, на инстинктах, выработанных годами пряток от санитаров в ночных коридорах лечебницы. В одно мгновение я скатился с кровати на пол и скользнул под нее. Пыльный паркет обжег ладони холодом. Пространства здесь было немного, но мне было не привыкать к тесноте. Я лег на живот, подтянул колени и осторожно пододвинул голову к самому краю покрывала, замирая у узкой щели между тканью и полом. Обзор был идеальным. Из этого укрытия мне был виден весь кусок коридора и порог твоей спальни.

В прихожей зажегся мягкий желтый свет, и на полу коридора растянулась длинная, тонкая тень. Твоя тень. Я затаил дыхание, превращаясь в слух и зрение. Ну же, сделай шаг вперед. Дай мне увидеть тебя.

Дверь прихожей мягко захлопнулась, отсекая холодный воздух подъезда. Из своего укрытия я слышал каждый твой шорох, каждое мимолетное движение, словно мы были связаны невидимой нитью.

Шорох ткани. Это ты сняла куртку. Затем донесся глухой, характерный звук падающей обуви — ты сбросила кроссовки прямо у порога, даже не расшнуровывая их до конца. Ты устала. Я чувствовал твою тяжесть, твое изнурение кожей. По звуку шагов я понял, что ты даже не заглянула на кухню, и прошла мимо ванной. Ты направилась сразу сюда. В свою комнату. Ко мне. Твои шаги приближались по коридору, становясь громче, отчетливее, и сердце в моей груди забилось в каком-то рваном, торжествующем ритме. И вот ты замерла у самого проема. Твой силуэт соткался из полумрака прямо перед моей щелью под кроватью. Я жадно впился глазами в твои ноги, а затем перевел взгляд выше, насколько позволял угол обзора. Мягкий свет из прихожей очертил твои плечи и лицо.

Внутри меня что-то болезненно перекрутилось.

Твои волосы. Длинные, тяжелые пряди падали на плечи глубоким, темным каштановым цветом.

Каштан? Зачем, Гидеона? Зачем ты перекрасилась? Внутри меня поднялась глухая, детская обида, смешанная с яростью. Ведь тебе так шел блонд. Твои светлые волосы были твоим нимбом. Ты закрасила мою память, попыталась смыть с себя образ той девочки, которую я забрал себе. Ты думала, что если изменишь цвет, я тебя не узнаю? Или пыталась спрятаться от собственного отражения в зеркале? Но я подавил этот мимолетный гнев. Твои огромные серые глаза остались прежними — я видел их отблеск, когда ты устало потерла переносицу.

Ты была слишком вымотана, чтобы замечать мелочи. Ты даже не стала переодеваться в домашнее. Сделав еще два шага, ты вплотную подошла к постели. Я услышал, как зашуршало одеяло, и прямо над моей головой с тяжелым, глухим вздохом прогнулись пружины матраса. Ты упала на кровать поверх покрывала. Прямо надо мной. Нас разделяли лишь несколько сантиметров дерева и ткани. Я слышал твое прерывистое, тяжелое дыхание. Чувствовал, как тепло твоего тела просачивается сквозь матрас вниз, в мое пыльное убежище.

Ты легла точно туда, где минуту назад лежал я, впитывая остатки моего тепла, даже не подозревая об этом. Мы снова были вместе. В одной комнате. Почти в одной постели.

Я закрыл глаза и беззвучно улыбнулся в темноту под кроватными досками. Игра в прятки подходила к концу.

Она ненавидит красные розы. Нет. Красные. Она любит красные.

Почему я не помню?

Глава 7.

Тяжелое забытье, в которое она провалилась, не принесло долгожданного покоя. Сон накатил удушливой, серой волной, и почти сразу ее тело на кровати сковало напряжение. Она заворочалась, сминая под собой покрывало, брови судорожно сдвинулись к переносице, а пальцы рук, спрятанные в рукавах толстовки, крепко сжались в кулаки.

Во сне она снова была там.

Она стояла на крыльце старого дома, перед самой входной дверью. Солнце висело низко над горизонтом, заливая все вокруг неестественным, тревожным багровым светом. На плече висел тяжелый рюкзак — она, как обычно, только что вернулась после занятий. Все было до боли знакомым: облупившаяся краска на перилах, скрип половиц под кедами, запах цветущей вишни у забора. Обычный, рутинный день, который должен был закончиться домашним ужином и глупыми разговорами. Она протянула руку, и ее пальцы коснулись прохладной металлической ручки. И именно в этот момент, еще до того, как замок щелкнул, внутри нее родилось это чувство. Тревога, которая внезапно поднялась откуда-то из глубины живота и мгновенно сковала легкие, не давая сделать вдох. Это не было легким волнением — это был первобытный, чистый ужас, кричавший о том, что за этой дверью ее ждет то, после чего мир уже никогда не станет прежним.

На кровати она резко дернулась, но сон держал ее слишком крепко, не позволяя открыть глаза и сбежать от этого кошмара. Ее рука во сне медленно нажала на ручку. Дверь медленно отворилась, и свет с улицы нехотя перешагнул через порог, выхватывая из темноты прихожей жуткую, застывшую во времени картину.

Прямо посреди коридора стоял массивный деревянный стул, а к нему вела дорожка из свежей крови. Она тянулась из глубин дома и обрывалась прямо у ножек стула. Но взгляд девушки намертво приковало чуть правее, прямо на полу, прислонившись спиной к окровавленной стене, сидел парень. Его голова была безжизненно опущена, а пряди темных волос падали на лицо, полностью скрывая его черты. Он не двигался, но от всей его позы веяло таким оглушительным горем, что у нее во сне перехватило горло. Вдруг фигура у стены начала медленно, неестественно поднимать голову. Темные пряди качнулись, готовые открыть лицо...