Невозможность солгать

Лебедев за стеклом поднял голову.

Марина не позволила Романову сразу написать «инженер». Ремонтировать оборудование мог врач, техник, пациент или человек, который однажды поправил контакт.

Она уточнила время:

— В ту ночь этот мужчина ремонтировал устройство в вашей палате.

Фраза прошла как ложная.

— До той ночи этот мужчина ремонтировал устройство, которым вы пользовались.

Блок.

Не ночной ремонт, а знакомое Илье прошлое действие.

Марина предложила фамилии только после перерыва. Илья выпил воды, снял датчик с виска и две минуты смотрел в окно. Красную карточку он не поднимал, но Марина снова спросила разрешение на смену категории. Он коснулся синей.

Список строили не из всех сотрудников Центра. Романов передал ей восемь фамилий людей, которые имели документированный доступ к речевому оборудованию за последний год и рост от ста семидесяти до ста восьмидесяти пяти. Среди них были Лебедев, двое дежурных техников, Громов, Соколов, заведующий хозяйством Жуков, инженер стерилизационной Павел Рудин и бывший подрядчик Антон Ланской.

Марина отказалась задавать восемь вопросов «Это был не…». Такая серия превратила бы человека в переборный механизм, а ошибку узнавания — в обвинение.

Вместо этого она разделила список на непересекающиеся категории, которые Илья мог понимать без фамилий.

— В момент вашего знакомства этот человек был сотрудником Центра.

Фраза прошла как ложная.

— В момент вашего знакомства этот человек работал по временному договору и не был сотрудником Центра.

Передатчик заблокировал речь.

Из восьми осталось двое бывших подрядчиков и один внешний инженер, которого Центр нанимал через поставщика. Но Марина остановила процедуру, когда Романов передал новый лист с их именами.

— Мы получили категорию, — сказала она через стекло. — Илья не соглашался опознавать конкретного человека.

Романов включил свой микрофон впервые за весь разговор.

— Тогда спросите, согласен ли он посмотреть на три фотографии.

— Нет.

— Почему?

— Потому что фотографии уже сообщат ему, кого мы подозреваем. Следующие ответы будут зависеть от нового знания. Сначала проверим независимые признаки.

Романов выключил микрофон так резко, что щёлкнул динамик.

О трёх людях собрали сведения вне палаты.

Антон Ланской устанавливал раннюю версию речевых передатчиков и ушёл из проекта после конфликта с Громовым. Рост — сто восемьдесят два. Его пропуск аннулирован, но старый корпус он знал.

Павел Рудин официально числился инженером стерилизационной компании, хотя последние два года работал в Центре почти постоянно. Рост — сто семьдесят шесть. В ночь исчезновения он отметил выезд в 00:40, однако шлагбаум открылся по номеру его машины только в 03:18.

Третьим оказался не инженер, а водитель поставщика Сергей Ладов. Год назад он привозил стойки нейростимуляции и помогал техникам менять разъёмы, когда Илья уже проходил процедуры. Рост — сто семьдесят девять. Его фамилия начиналась теми же буквами, что обломок бирки: «ЛА».

— Ладов, Ланской, — сказал Романов. — Бирка подходит двоим.

— Если это вообще фамилия, — напомнила Марина.

— Рудин задержался до трёх восемнадцати. Ланской знает старую систему. Ладов совпадает с биркой. Красиво распределилось.

— Слишком красиво.

Романов сложил три справки веером.

— Илья может исключить двоих.

— Может. Но тогда мы снова используем его как устройство, хотя обещали обсуждать каждую категорию. Он согласился описывать признаки, а не выбирать виновного.

— Я ищу пропавшего человека.

— А я стараюсь не получить от свидетеля ответ, который мы сами вложили в вопрос.

Из палаты донёсся одиночный стук. Илья положил синюю карточку на стекло со своей стороны, затем указал на лист с категориями. Он слышал спор через неплотную дверь, хотя слов разобрать не мог.

Марина вошла к нему одна.

Илья снял передатчик и подвинул к ней блокнот. Писать он мог, но после процедур избегал письма: Громов включал его в оценку речевого поведения. Теперь Илья медленно вывел три цифры:

«3».

Ниже — «не имя».

Потом обвёл синюю карточку.

Марина не стала толковать запись за него. Она принесла подготовленный лист с тремя строками:

«Я согласен продолжить описание признаков».

«Я согласен выбирать человека из предложенных имён».

«Я не согласен продолжать».

Илья поставил отметку напротив первой.

— Только признаки, — сказала Марина, чтобы Романов услышал. — И не больше трёх новых фраз без нового согласия.

Первый признак касался голоса. Ланской говорил с заметным южным произношением, Рудин — тихо и быстро, Ладов после операции на гортани слегка хрипел. Марина не называла людей.

— У мужчины был хриплый голос.

Илья произнёс фразу. Она прошла как ложная.

— Мужчина говорил быстро.

Тоже ложь.

— Мужчина растягивал безударные гласные.

Илья закрыл глаза. Передатчик зарегистрировал попытку, но не заблокировал и не пропустил её: выдох оборвался до слова.

Он положил красную карточку на датчик.

Разговор закончился.

Романов не получил имени. Зато две независимые категории сузили круг честнее фотографии. Посетитель, по убеждению Ильи, был мужчиной ростом от ста семидесяти до ста восьмидесяти пяти, в тёмной одежде, принёс предмет, который Илья считал одеждой, раньше ремонтировал его устройство, познакомился с ним как временный внешний работник, не говорил хрипло и не говорил быстро.

Ладов отпадал по хрипоте, если Илья слышал именно ночного мужчину. Рудин отпадал по быстрой речи, если описание относилось к обычной манере, а не к одной фразе. Ланской оставался, но третий ответ не состоялся и не мог считаться подтверждением.

— Три возможных человека, — сказала Марина. — Не один. Ланской по совокупности ближе, Рудин и Ладов противоречат одному признаку каждый. Противоречие может быть ошибкой восприятия. Проверять нужно всех троих.

Романов убрал фотографии в папку.

— Наконец-то вы сказали что-то, с чем можно работать.

— Я говорила это с самого начала. Ложь задаёт границу, а не стрелку.

Лебедев принёс ещё одну распечатку. Пока шёл разговор, он проверил адреса переносного оборудования. Окончание «47» принадлежало диагностическому чемодану ранней серии. Такой чемодан был один. Его списали после обновления передатчиков и передали подрядчику на утилизацию.

В акте приёма стояла подпись Антона Ланского.

Но датой акта был день после его официального увольнения.

А в графе «сдал» стояла фамилия доктора Соколова.

Марина вспомнила фрагмент ночного голоса: «…не имя… условие».

Соколов мог предупреждать Илью не называть человека. Мог объяснять, что важна не фамилия, а условие доступа. Или просить его сохранить именно эту границу до появления того, кто не превратит ответы в перебор.

На обороте акта Лебедев нашёл номер внутреннего заказа. Первые две буквы совпадали с обломком бирки из лифта, но означали не фамилию.

«ЛА» расшифровывалось как «лабораторный архив».

Диагностический чемодан, который все приняли бы за сумку, был оформлен как архив, хотя предназначался для переноса оборудования.

Илья назвал принесённый предмет одеждой.

Романов снова посмотрел на кадр из аптеки. Светлая длинная фигура и тёмный прямоугольник могли быть одним объектом: раскрытым защитным чехлом, наброшенным на плечи человека. Тогда одежда была тёмной, а светлая поверхность принадлежала внутренней подкладке.

— В отражении мы склеили человека и предмет, — сказал он.

— Так же легко, как имя и роль, — ответила Марина.

В этот момент телефон Романова завибрировал. Дежурный проверил адрес Ланского. Квартира была пуста, соседи не видели его двое суток. Машина стояла у дома, телефон отключился вчера в 01:39 — за восемь минут до перенаправления камер.

Рудин находился в комнате персонала Центра и уже давал объяснение. Ладов вышел на рейс в другой город, но его машина ещё не покинула промышленную зону.

Романов распорядился установить местонахождение всех троих, не называя никого подозреваемым.

Когда он закончил, Илья постучал в стекло ещё раз. Красная карточка лежала перед ним. Рядом он положил белый лист и написал одно слово:

«Цена».

Не имя человека. Не место Соколова.

Марина поняла, что следующий вопрос Ильи относится не к тому, кого они ищут, а к тому, что случится с Центром, если они найдут доказательства.

Глава 8. Цена программы

Слово осталось на листе, когда Илью увели на обязательный перерыв.

Цена.

Романов сфотографировал запись, но не стал забирать оригинал. Красная карточка лежала поверх блокнота, и Марина восприняла это как границу: Илья сообщил ровно столько, сколько хотел. Всё остальное им предстояло выяснять без него.

— Цена чего? — спросил Романов уже в коридоре.

— Если бы он хотел уточнить, написал бы второе слово.

— Или не смог бы.

— Письмо не блокируется передатчиком.

— Зато блокируется страхом перед Громовым.

Марина не ответила. Это было ближе к правде, чем ей хотелось.

Романов разложил на подоконнике три справки. Он больше не держал их веером, словно участников дешёвого опознания. Теперь у каждого имени появилась отдельная проверка.

По Рудину запросили выгрузку шлагбаума, журнал стерилизационной и данные служебного браслета. Его машина действительно покинула территорию в 03:18, но сам он утверждал, что после отметки о выезде в 00:40 уснул в комнате персонала. Пропуск Ладова прошёл через складской турникет на промышленной зоне в 02:56; водитель мог не уезжать из города, однако его маршрут не пересекался с Центром. По Ланскому оставались пустая квартира, отключённый телефон и диагностический чемодан, который официально был утилизирован после передачи ему.

— Независимо, — сказал Романов. — Без новых вопросов Илье. Рудина опрашивает мой сотрудник. Ладова остановят на выезде из промзоны. По Ланскому проверяют камеры двора, банковские операции и старые адреса. А мы смотрим архив.

Последнюю фразу услышал Громов.

Он вышел из-за поворота не спеша, будто ждал удобной реплики. Галстук исчез, верхняя пуговица рубашки была расстёгнута, но усталость делала его не мягче, а точнее.

— Какой архив?

— Лабораторный, — ответил Романов. — Внутренний заказ ЛА-сорок семь. Диагностический чемодан ранней серии.

Громов на секунду посмотрел на Марину. Не удивился названию. Удивился тому, что оно стало известно полиции.

— Это не архив в обычном смысле. Набор для выездной калибровки.

— Тогда почему в акте написано «лабораторный архив»?

— Потому что бухгалтерия не умеет списывать исследовательские данные отдельно от оборудования.

— Отлично. Покажете данные отдельно от оборудования.

Громов встал между ними и дверью административного крыла. Не перекрыл проход физически — оставил ровно столько пространства, чтобы препятствие выглядело случайностью.

— Капитан, прежде чем вы откроете хранилище, я обязан предупредить о последствиях. Там персональные медицинские сведения, необезличенные речевые записи и ключи к действующим устройствам. Изъятие серверов остановит процедуры.

— Я не говорил об изъятии серверов.

— Доступ к архиву даст тот же результат. Наш надзорный партнёр приостановит программу, если узнает о несанкционированном просмотре.

— А если узнает об исчезновении врача и списанном устройстве, которое ночью передавало данные?

— Тогда Центр закроют.

Громов произнёс это без повышения голоса. За дверью палаты щёлкнула защёлка; санитарка везла тележку с завтраком, и металлические крышки дребезжали на стыках линолеума. Обычный звук сделал угрозу убедительнее.

— Не меня одного уволят, — продолжил Громов. — Восемнадцать пациентов лишатся ежедневной настройки коммуникационных систем. Семеро не смогут дома вызвать помощь без адаптированных панелей. У троих семьи отказались забирать их до окончания курса. Вы получите доступ к папке, а они — койку в общем отделении за сто километров отсюда. Если повезёт.

Романов убрал справки в планшет.

— Это вы сейчас препятствуете проверке или проводите экскурсию по совести?

— Я сообщаю соразмерную цену вашего решения.

— Решение принимает следствие.

— А цену заплатят люди, которых вы не спросите.

Марина знала эту интонацию. Год назад Громов так же объяснял ей, почему нельзя останавливать контрольную серию после первого сбоя Ильи. Не приказ. Не просьба. Перечень чужих потерь, который превращал отказ в личную жестокость.

Тогда она осталась.

Теперь дверь палаты напротив открылась, и Крылова вывела женщину лет пятидесяти в сером спортивном костюме. Женщина управляла креслом короткими движениями подбородка по сенсору. На подлокотнике светились четыре крупные кнопки: вода, боль, позвать, стоп. Увидев Громова, она задержала подбородок на кнопке «стоп». Кресло замерло.

Крылова наклонилась к ней:

— Валентина, всё хорошо?

Женщина перевела курсор на «позвать». Синтезированный голос произнёс:

— Марину.

Громов отступил от двери.

Марина подошла. Валентина пользовалась старой версией панели, которую дома никто не мог обслуживать. При дрожании головы курсор срывался на соседние команды; два месяца назад Марина добавила задержку подтверждения, но настройка хранилась на сервере Центра и сбрасывалась после каждого обновления.