Второй шанс Снежной королевы

Четвёртую она хотела установить в холле первого этажа, но передумала. Слишком далеко — сигнал Wi-Fi не дотянется через четырнадцать этажей бетона. Вместо этого она закрепила её на площадке между четырнадцатым и пятнадцатым этажами — контролировать верхний подход.

Вся установка заняла сорок минут. Эльза вернулась в квартиру, заперла дверь, включила планшет. Четыре изображения — чёткие, с лёгким зеленоватым оттенком ночного режима. Пустой коридор. Пустая лестница. Пустая площадка. Тишина.

Теперь я вижу.

Она добавила к камерам два датчика движения — автономных, на батарейках, с радиопередатчиком. Один — в коридоре перед дверью, второй — на лестничной площадке. При срабатывании датчик отправлял сигнал на приёмник, подключённый к планшету, и тот издавал тихий звуковой сигнал. Даже если Эльза спала — а спала она теперь чутко, как зверь в норе, — сигнал разбудит её.

Потом — переговорное устройство. Дверной видеодомофон, замаскированный под стандартный глазок. Снаружи — ничего необычного: металлическая дверь, «деревянная» панель, обычный глазок. Внутри — широкоугольная камера, микрофон и динамик. Эльза могла видеть и слышать того, кто стоит за дверью, могла говорить с ним — и при этом не приближаться к двери ближе чем на три метра.

Дистанция. Контроль. Информация. Три столпа выживания.

Последний элемент, который Эльза установила до конца недели, был самым неприятным.

Оружие.

Не огнестрельное — она так и не решилась связываться с лицензиями и проверками. Но в хранилище лежало достаточно, чтобы чувствовать себя увереннее.

Топор. Не туристический, а полноразмерный, с длинной ручкой и тяжёлым лезвием. Инструмент — формально. Оружие — по сути.

Охотничий нож. Двадцать сантиметров лезвия, фиксированный клинок, удобная рукоять. Куплен в охотничьем магазине — паспорт, запись в журнале, но это уже неважно.

Бейсбольная бита. Алюминиевая, лёгкая, неубиваемая. Стояла в углу прихожей, рядом с зонтом. Невинно.

Газовый баллончик. Три штуки. Перцовый, с дальностью три метра. Не смертельно, но в закрытом помещении — гарантированно выводит из строя на несколько минут.

Электрошокер. Компактный, мощный, купленный онлайн с доставкой в постамат. Без следа до двери.

И ещё — арбалет. Пистолетного типа, небольшой, но достаточно мощный, чтобы пробить деревянную дверь с пяти метров. Купила в спортивном магазине — спортинвентарь, не оружие. Стрелы — углепластиковые, десять штук. Этого хватит.

Эльза разложила всё на столе в гостиной и посмотрела на свой арсенал. В прошлой жизни у неё не было ничего, кроме кухонного ножа, который Марк забрал после того, как воткнул ей в бок.

Больше не повторится.

Она убрала оружие: часть — в хранилище, для долгосрочного хранения, часть — в тайники по квартире, замаскированные под элементы интерьера. Бита — в прихожей. Нож — в ящике кухонного стола, под полотенцами. Баллончик — в кармане куртки, которая висела у двери. Шокер — в ящике тумбочки у кровати.

Если кто-то войдёт — а никто не войдёт, но если, — он не пройдёт двух метров без того, чтобы я не достала что-нибудь, чем можно ответить.

Вечером Эльза провела финальную проверку.

Она закрыла все двери, задвинула аварийную заслонку на вентиляции, отключила внешнее электричество — выдернула автомат в щитке, имитируя отключение сети. Потом — отключила воду. Потом — представила, что за стенами минус пятьдесят и метель.

Генератор. Кнопка старта. Рокот — приглушённый звукоизоляционным коробом до низкого гула, почти неслышимого за закрытой дверью. Свет загорелся. Конвектор начал греть. Чайник зашумел.

Вентиляция — аварийная заслонка закрыта, портативный кислородный концентратор включён. Воздух — чистый, ровный, без посторонних запахов.

Вода — из ёмкости в ванной. Кран открыт, вода пошла — под давлением, которое обеспечивал маленький насос от аккумулятора.

Камеры — работают. Четыре изображения на планшете. Пустой коридор. Пустая лестница. Спящий дом.

Эльза выключила генератор, вернула внешнее электричество и воду, открыла заслонку вентиляции. Тест окончен. Всё работало.

Она села на диван, поджала ноги, укуталась в плед. Квартира была тёплой — по-настоящему, не искусственно, не от генератора, а от обычного центрального отопления, которое всё ещё работало и будет работать ещё тринадцать дней.

Тринадцать дней.

Она закрыла глаза.

В темноте, за закрытыми веками, она увидела лицо Марка. Не злое, не агрессивное — обычное. Лицо человека, который стоит над тобой с ножом и говорит «ничего личного» таким тоном, каким говорят «передай соль».

Эльза открыла глаза. Посмотрела на стену — светлую, ровную, «цвета слоновой кости». За ней — четыре миллиметра стали. За сталью — утеплитель. За утеплителем — бетон несущей стены. За бетоном — мир, который через тринадцать дней замёрзнет.

Пусть замерзает.

Я готова.

Она потянулась к планшету и открыла домовой чат — просто посмотреть. Последние сообщения:

«Кто-нибудь знает хорошего стоматолога? У мужа зуб разболелся, а наш в отпуске.»

«Продаю детский велосипед, б/у, состояние отличное. Писать в личку.»

«Управляющая, когда почините домофон в третьем подъезде? Третью неделю не работает!»

«Татьяна Викторовна: Домофон будет починен в понедельник. Мастер уже вызван. Прошу сохранять спокойствие и не нажимать кнопку слишком сильно, это усугубляет поломку.»

Эльза усмехнулась. Не зло, не с презрением — с чем-то, что было больше похоже на усталость. Усталость от знания, которое нельзя разделить. Усталость от того, что ты смотришь на людей, которые беспокоятся о домофонах и велосипедах, и знаешь, что через две недели половина из них будет мертва.

Она закрыла чат.

Потом открыла блокнот, перевернула на чистую страницу и написала:

«Осталось сделать: датчики на вентиляционные шахты (2 шт.), резервный запас батарей для камер, закупка семян (долгосрочное планирование?), дополнительный баллон для обогревателя в спальне, маскировка кухонного окна (финальная версия), проверка герметичности двери (повторная), установка засова на техническую комнату, ревизия аптечки (проверить сроки годности), запас туалетной бумаги (серьёзно, не забыть)»

Она улыбнулась, дописав последний пункт. Маленькие вещи. В прошлой жизни именно маленькие вещи сводили с ума: отсутствие туалетной бумаги, мыла, зубной пасты. Когда ты борешься за жизнь, ты не думаешь о гигиене — а потом инфекция, которую можно было предотвратить куском мыла, убивает быстрее голода.

Мыло. Шампунь. Зубная паста. Зубные щётки — три, с запасом. Стиральный порошок. Средство для мытья посуды. Тряпки. Губки. Мусорные пакеты. Влажные салфетки — антибактериальные, много.

Она записала всё это и добавила в план закупок на завтра.

Тринадцать дней. Список короче. Крепость — почти готова. Хранилище — почти полное. Я — почти готова.

Почти.

Эльза положила блокнот на тумбочку, выключила свет и легла. Потолок над ней был белым и ровным. За ним — четыре миллиметра стали.

Она закрыла глаза и в последний раз за этот день подумала о Марке. Не с ненавистью — с ненавистью она уже устала. С чем-то более холодным, более тихим, более опасным.

С терпением.

Ты ещё не знаешь, что я вернулась. Ты ещё не знаешь, что мир закончится. Ты ещё не знаешь, что я помню каждое слово, каждый взгляд, каждое движение ножа.

Но ты узнаешь.

Когда придёт время — ты узнаешь.

Эльза заснула. За окном — единственным оставшимся — мерцали огни города. Ветер усилился, и где-то далеко, за горизонтом, температура начала падать.

Глава 4. Последние дни тепла

Тринадцать дней.

Эльза произносила эту цифру про себя каждое утро — как молитву наоборот. Не просьба о спасении, а обратный отсчёт до конца. Тринадцать. Двенадцать. Одиннадцать. Каждый день вычитал единицу, и с каждой вычтенной единицей мир за окном казался чуть более хрупким, чуть более ненастоящим — как декорация, которую вот-вот начнут разбирать.

Утро одиннадцатого дня до катастрофы началось с дождя.

Эльза стояла у кухонного окна — единственного незаделанного — и смотрела, как капли ползут по стеклу, оставляя кривые дорожки. Обычный мартовский дождь, холодный, мелкий, из тех, что не заканчиваются часами и превращают город в серую размытую акварель. Люди внизу шли под зонтами, перепрыгивали лужи, ёжились от ветра. Обычное утро обычного дня.

Через одиннадцать дней этот дождь превратится в снег. Потом — в лёд. Потом — в стену, которая похоронит этот город.

Она отвернулась от окна и включила чайник. Пока вода закипала, открыла портал — привычным жестом, как открывают шкаф — и достала банку растворимого кофе, сахар, пакет сухого молока. Из холодильника — ничего: она уже неделю не покупала скоропортящиеся продукты, питаясь из хранилища. Холодильник стоял пустой, отключённый, как памятник прежней жизни.

Кофе был горячим, сладким, с привкусом химии от сухого молока. Эльза пила его маленькими глотками, листая блокнот. Список «осталось сделать» сократился до семи пунктов. Семь пунктов — и крепость будет завершена.

Один. Датчики на вентиляционные шахты.

Сделано вчера. Два магнитных датчика — на заслонках обоих вентканалов. Если кто-то попытается открыть заслонку снаружи или протолкнуть что-то через шахту — датчик сработает, сигнал пойдёт на планшет.

Два. Резервный запас батарей для камер.

Сделано. Двадцать комплектов литиевых батарей в хранилище. Хватит на два года, если менять раз в три месяца.

Три. Закупка семян.

Эльза задержалась на этом пункте. Семена. Долгосрочное планирование. В прошлой жизни она не дожила до того момента, когда выращивание еды стало бы актуальным, но логика подсказывала: если ледниковый период продлится годы, рано или поздно консервы закончатся. Нужен возобновляемый источник пищи.

Проблема в том, что для выращивания чего бы то ни было нужны свет, тепло, вода и почва. Свет — светодиодные фитолампы, работающие от генератора или аккумуляторов. Тепло — есть. Вода — есть. Почва…

Гидропоника. Без почвы. Питательный раствор, поддон, фитолампа. Компактно, эффективно, возможно в условиях бункера.

Она записала: «Купить: семена (салат, редис, микрозелень, лук на перо — быстрорастущие, неприхотливые). Гидропонный набор — базовый. Фитолампы — 2 шт. Удобрения для гидропоники. Субстрат.»

Это было не срочно. Это было на потом — на те месяцы, когда острая фаза выживания сменится долгим, изматывающим ожиданием. Но Эльза привыкла думать на десять шагов вперёд. В прошлой жизни она не думала дальше завтрашнего дня — и умерла на пятый.

Четыре. Дополнительный газовый баллон в спальню.

Сделано. Баллон подключён, проверен, герметичен. Запас газа в хранилище увеличен до сорока пяти баллонов.

Пять. Маскировка кухонного окна — финальная версия.

Ещё не сделано. Она отложила это на сегодня.

Шесть. Повторная проверка герметичности двери.

Сегодня. Днём.

Семь. Засов на техническую комнату.

Сегодня. Вечером.

Эльза допила кофе, вымыла кружку, убрала её в шкаф. Каждое движение было точным, экономным, без лишних жестов. Она заметила это за собой ещё неделю назад: тело начало двигаться иначе. Не суетливо, не расслабленно — а рационально. Как механизм, настроенный на максимальную эффективность. Как будто прошлая жизнь — голод, холод, страх, боль — впечаталась не только в память, но и в мышцы.

Я меняюсь, — подумала она, глядя на своё отражение в тёмном экране выключенного телевизора. — Я уже не та, кем была двадцать пять дней назад. Та Эльза ходила на работу, пила латте, смотрела сериалы и верила, что мир — безопасное место.

Эта Эльза знает, что мир — клетка с хищниками. И единственный способ выжить — стать самым опасным зверем в клетке.

Работа.

Это слово вызывало у Эльзы странное чувство — нечто среднее между абсурдом и горечью. Она всё ещё ходила на работу. Каждый будний день, с девяти до шести, она сидела в офисе консалтинговой компании «Вектор Аналитикс» на четвёртом этаже бизнес-центра «Сигма», смотрела в монитор, составляла отчёты, участвовала в совещаниях и отвечала на электронные письма.

Зачем?

Потому что исчезновение с работы — это вопросы. Вопросы — это внимание. Внимание — это риск. Если она внезапно уволится или перестанет приходить, коллеги начнут звонить, интересоваться, может быть — заедут проверить. А ей не нужны гости. Не сейчас.

Поэтому она продолжала играть роль. Приходила вовремя, здоровалась, улыбалась — механической, ничего не значащей улыбкой, — делала минимум необходимого и уходила ровно в шесть. Коллеги замечали, что она стала тише, замкнутее, рассеяннее — но списывали это на усталость от ремонта, о котором она упоминала вскользь, когда спрашивали.

— Ты какая-то бледная в последнее время, — сказала Ольга, менеджер проектов, когда они столкнулись у кофемашины. — Всё нормально?

— Ремонт, — ответила Эльза. — Пыль, шум, рабочие. Сама знаешь.

— О-о, ремонт — это ад, — кивнула Ольга с пониманием. — Мы в прошлом году кухню переделывали, я думала, с ума сойду. Главное — пережить.

Пережить, — мысленно повторила Эльза. — Да. Именно.

В обеденный перерыв она не ела в офисной столовой. Выходила на улицу, находила безлюдное место — парк, переулок, задний двор — открывала портал, доставала из хранилища упаковку энергетических батончиков и бутылку воды, ела быстро, не отвлекаясь. Потом — возвращалась в офис с пластиковым стаканчиком кофе из ближайшей кофейни, чтобы никто не спрашивал, где она обедала.

Маска. Маска нормальности. Маска человека, который живёт обычной жизнью и не знает, что мир скоро закончится.

Ещё десять рабочих дней. Потом — не будет ни офиса, ни коллег, ни кофемашины. Потом — будет только лёд.

На десятый день до катастрофы Эльза заметила первый признак.

Она шла с работы — привычным маршрутом, через сквер, мимо детской площадки — когда почувствовала ветер. Не обычный мартовский ветер — сырой, вялый, пахнущий мокрым асфальтом. Этот ветер был другим. Сухой. Резкий. С привкусом чего-то металлического, как будто воздух пропустили через ледяной фильтр.

Она остановилась. Подняла лицо к небу. Облака — серые, плотные — двигались быстрее, чем обычно, и были ниже, чем обычно. Гораздо ниже. Они будто давили на город, прижимали его к земле.

Термометр на аптеке через дорогу показывал плюс два. Вчера в это время было плюс семь.

Пять градусов за сутки. Начинается.

Эльза стояла на тротуаре, ощущая этот ветер — первый вестник того, что шло, — и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не страх. Страх был привилегией тех, кто не знал, что случится. Она знала. Её чувство было другим — острым, звенящим, как натянутая струна. Готовность.

Раньше, чем я ожидала. Или нет? Я не помню точных дат. Может быть, похолодание начиналось постепенно — сначала медленно, потом всё быстрее. Может быть, эти пять градусов — ещё не сигнал, а просто холодный фронт.

Но может быть — и сигнал.

Она ускорила шаг. Дома — привычная рутина: закрытая дверь, проверка камер, быстрый ужин. Потом — блокнот.

Оставшиеся закупки нужно было ускорить. Не «завтра-послезавтра» — сегодня. Сейчас.

Эльза переоделась, взяла сумку и вышла. Девять вечера. Магазины ещё работали.

Первая остановка — хозяйственный гипермаркет, работавший до десяти. Она шла по рядам быстрее, чем обычно, складывая в тележку то, что откладывала «на потом»: туалетную бумагу — двадцать четыре рулона, два пакета. Мыло — хозяйственное, десять кусков. Шампунь — три бутылки. Зубную пасту — пять тюбиков. Стиральный порошок — большую коробку. Мусорные пакеты — два рулона. Влажные салфетки — десять упаковок. Средство для мытья посуды. Губки. Тряпки.

Мелочи. Бытовые мелочи, о которых не думаешь, пока они есть, и без которых сходишь с ума, когда их нет.

Что ещё? Что я забыла?

Она стояла посреди отдела бытовой химии и пыталась вспомнить. Прошлая жизнь — фрагментарная, рваная, как плохо склеенная плёнка — подбрасывала образы. Женщина на двенадцатом этаже, которая плакала, потому что у неё закончились гигиенические прокладки. Мужчина на восьмом, который порезал руку и не мог остановить кровь, потому что не было ни бинта, ни пластыря. Ребёнок, который заболел ангиной, и родители не могли сбить температуру, потому что детский парацетамол закончился в первую неделю.

Гигиенические средства. Женские. Много.

Она вернулась в отдел гигиены и взяла десять упаковок прокладок, пять упаковок тампонов. Кассирша — молодая девушка с наушником в ухе и скучающим лицом — пробила всё без единого взгляда.

Ещё.

Аптека. Ночная, круглосуточная, через два квартала. Эльза дошла пешком, под ветром, который стал ещё холоднее. Плюс один на уличном термометре. Падает.

В аптеке она купила: детский парацетамол — четыре упаковки. Активированный уголь — десять пачек. Регидрон — от обезвоживания. Йод. Перекись водорода — пять бутылок. Вазелин — от обморожений. Пантенол — от ожогов. Нурофен. Но-шпа. Лоперамид — от диареи, которая в условиях плохой воды и стресса становится убийцей. Градусник — ртутный, не электронный, потому что ртутный не нуждается в батарейках. Тонометр — механический, по той же причине.

А для кого я покупаю детский парацетамол?

Эльза остановилась на крыльце аптеки с пакетом в руках. Вопрос пришёл неожиданно, и она не сразу нашла ответ.

Для себя? У меня нет детей.

Для кого-то, кому я решу помочь?

Нет. Я не собираюсь помогать. Я решила это в первый день. Помощь — это слабость. Помощь — это то, что убило меня.

Но она не выложила парацетамол обратно. Убрала в хранилище вместе со всем остальным.

На всякий случай, — сказала она себе. — Это не доброта. Это ресурс. Детское лекарство — это валюта. В мире, где дети болеют и умирают, человек, у которого есть лекарство, — хозяин положения.

Она шла домой быстрым шагом, чувствуя ветер спиной. Холодный, колючий, чужой.

Всё — ресурс. Всё — инструмент. Всё — оружие.

Даже доброта. Особенно — доброта.

На девятый день до катастрофы Эльза перестала ходить на работу.

Она позвонила руководителю — Андрею Сергеевичу, мужчине, чья главная жизненная тревога заключалась в том, что квартальный отчёт не сойдётся с прогнозом, — и сказала, что заболела. Голос — хриплый, слабый, убедительный. Кашель в трубку. Извинения за неудобство.

— Конечно, Эльза, выздоравливайте, — сказал Андрей Сергеевич. — Не торопитесь. Здоровье важнее.

Здоровье важнее, — повторила она, положив трубку. — Ты даже не представляешь, насколько ты прав.

Больничный давал ей минимум пять дней без вопросов. Пять дней, которые она собиралась использовать до последней минуты.

В этот день она совершила самый рискованный и самый масштабный рейд за всё время подготовки.

Цель — оптовый склад продуктов питания на промышленной окраине города. Не магазин, не супермаркет — настоящий склад, где хранились тонны круп, консервов, масла, сахара в мешках и бочках. Место, куда обычные люди не заходили, — только оптовые покупатели с документами и доверенностями.

У Эльзы не было ни документов, ни доверенности. Но у неё были наличные — и понимание того, как работают люди, которые зарабатывают немного и живут от зарплаты до зарплаты.

Она приехала на такси к воротам склада в восемь утра, когда смена только начиналась. Нашла охранника — немолодого мужчину в камуфляжной куртке, скучающего в будке у шлагбаума, — и заговорила с ним тоном человека, который привык решать вопросы.

— Мне нужно поговорить с кладовщиком. У меня есть наличные и нет желания оформлять бумаги. Это возможно?

Охранник посмотрел на неё — оценивающе, без удивления. Он видел таких раньше: люди, которые покупали «мимо кассы», обходя НДС, накладные и бухгалтерию. Серая зона, в которой вращалась половина оптовой торговли.

— Подождите, — сказал он и позвонил кому-то.

Через десять минут к ней вышел кладовщик — полный мужчина в синем рабочем халате, с хитрыми глазами и руками, постоянно находящимися в движении — то в карманах, то на поясе, то потирающими друг друга.

— Что нужно? — спросил он без приветствия.

— Рис. Двести килограммов. Гречка — сто. Сахар — сто. Масло подсолнечное — сорок литров. Тушёнка — сколько есть в наличии, но не меньше ста банок. Наличными. Без документов.

Кладовщик присвистнул.

— Кафе открываете?

— Детский лагерь, — сказала Эльза. — Закупка на сезон.

— В марте?

— Заранее.

Он посмотрел на неё долго — секунд пять, — и Эльза выдержала этот взгляд. Не моргнула, не отвела глаз. Просто стояла и ждала, пока он сделает привычные расчёты в голове: сумма сделки минус себестоимость, равно навар в карман, минус риск, равно решение.

— Идёмте, — сказал он.

Склад был огромным — бетонная коробка размером с ангар, заставленная стеллажами до потолка. Мешки с крупой, паллеты с консервами, бочки с маслом, коробки с макаронами, штабеля сахара в пятидесятикилограммовых мешках. Запах — сухой, мучнистый, с примесью масла и картона.

Эльза ходила между рядами и показывала: это, это, вот это. Кладовщик записывал в засаленный блокнот, кивал, иногда переспрашивал. Рис — четыре мешка по пятьдесят килограммов. Гречка — два мешка. Сахар — два. Масло — две двадцатилитровые канистры. Тушёнка — четыре коробки по двадцать четыре банки. Макароны — три коробки по десять килограммов. Соль — мешок, двадцать пять килограммов.

Всего — почти полтонны.

— Вывозить будете сами? — спросил кладовщик.

— Да. Машина у входа.

Машины, разумеется, не было. Но кладовщику незачем было это знать.

Грузчики вытащили всё к воротам и сложили на поддон. Эльза расплатилась — пачка купюр перешла из её рук в руки кладовщика с той гладкостью, которая бывает у привычных операций. Он пересчитал, кивнул, убрал в карман халата.

— Удачного сезона, — сказал он и ушёл.

Эльза осталась одна рядом с горой мешков и коробок. Посмотрела по сторонам. Камеры на складе были направлены на ворота и на стеллажи, но зона погрузки — у задней стены, за углом — была слепой. Она проверила заранее, когда заходила.

Подождала три минуты, пока грузчики скроются внутри. Потом — открыла портал.

Голубоватое мерцание. Бесконечная пустота. И — один за другим — мешки, коробки, канистры исчезали в ней, как камни в чёрную воду. Пятьдесят килограммов — раз. Пятьдесят — два. Двадцать четыре банки — раз. Двадцать четыре — два. Канистра — раз. Канистра — два.

Минута сорок секунд. Поддон пуст.

Эльза закрыла портал и быстро ушла — через задние ворота, мимо пустых контейнеров, через пустырь к остановке маршрутки. Сердце колотилось — не от страха, а от физической нагрузки и адреналина. Руки мелко дрожали.

Полтонны продовольствия. За одно утро. Без единого следа.

В маршрутке она села у окна и закрыла глаза. Дрожь прошла. Адреналин отступил. Осталось — холодное удовлетворение.

Теперь в хранилище — запас еды на четыре года. Для одного человека. На одних крупах и консервах — без разнообразия, без деликатесов, но с достаточным количеством калорий, белков и углеводов, чтобы не умереть.

Четыре года.

Если ледниковый период продлится дольше — значит, у меня будет четыре года, чтобы найти другой способ.

Вечером того же дня Эльза сделала то, что откладывала с первого дня перерождения.

Она открыла ноутбук, зашла в социальные сети и нашла профиль Марка.

Его страница была обычной — настолько обычной, что от этого становилось тошно. Фотографии: он на фоне моря, он с друзьями в баре, он с какой-то девушкой — блондинка, улыбается, обнимает его за плечо. Посты: репосты мемов, ссылки на статьи о криптовалютах, цитаты из бизнес-книг. Последний пост — три дня назад: фотография кофе в бумажном стаканчике с подписью «Понедельник, ты снова невыносим».

Понедельник невыносим, — подумала Эльза, глядя на его лицо — улыбающееся, открытое, располагающее. — Подожди, пока наступит настоящий понедельник.