Второй шанс Снежной королевы

Сергей Галактионов

Второй шанс Снежной королевы

«В мире, где замерзает кровь, сострадание — это непозволительная трата тепла»

Глава 1. Смерть и второй шанс

Холод пришёл не сразу. Сначала — голод.

Эльза помнила, как в последние дни перестала чувствовать пальцы на ногах. Не от мороза, хотя мороз стоял такой, что воздух, казалось, превращался в стекло и резал лёгкие при каждом вдохе. Пальцы онемели от истощения. Тело методично отключало всё, что не было необходимым для поддержания сердцебиения: сначала ушли силы, потом — чувствительность в конечностях, потом — способность думать связно. Мысли расползались, как мокрая бумага, и Эльза подолгу сидела, уставившись в одну точку, не понимая, сколько прошло времени — минута или час.

Но одну мысль она держала крепко, до самого конца, вцепившись в неё, как в последний якорь.

Я не должна была ему верить.

Его звали Марк. Высокий, широкоплечий, с открытым лицом и быстрой улыбкой, которая располагала к себе мгновенно — так улыбаются люди, привыкшие нравиться. Они встретились на третий день после того, как отопление в городе отключилось окончательно. Эльза тогда ещё жила в своей квартире на четырнадцатом этаже элитной высотки «Гранд Палас» — двадцать четыре этажа стекла и бетона, построенных для людей, которые привыкли к тому, что мир работает на них. Лифты. Консьерж. Подземный паркинг с подогревом. Всё это умерло в первые сорок восемь часов, когда электричество исчезло, газ перестал поступать, а водопроводные трубы лопнули от мороза с такими звуками, будто здание стонало от боли.

Марк появился на лестничной площадке двенадцатого этажа — двумя пролётами ниже. Эльза спускалась за водой: она нашла способ топить снег, который наметало через разбитое окно в подъезде, но для этого нужно было таскать его вёдрами наверх, к себе, где ещё теплилось слабое пламя походной горелки, купленной по случаю на распродаже туристического магазина. Горелки, которая, как выяснилось, стоила теперь дороже бриллиантового колье.

Он сидел на ступенях, привалившись к стене, и выглядел плохо. Губы потрескавшиеся, кожа серая, глаза ввалившиеся, но живые — очень живые. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его взгляде было что-то, от чего Эльза остановилась.

— Пожалуйста, — сказал он. Голос был хриплый, слабый, но не жалобный. Он не ныл. Он просто просил. — У тебя есть вода? Хоть немного. Я два дня не пил. Сил нет спуститься до снега.

Эльза посмотрела на него и подумала: я могу пройти мимо.

Ей было двадцать шесть лет. Она была невысокой, худой даже до катастрофы, с тёмными волосами, которые она стригла коротко, потому что не любила возиться с ними, и серыми глазами, которые знакомые называли «волчьими» — не за цвет, а за выражение. Эльза всегда смотрела на людей чуть дольше, чем было комфортно, словно считывала что-то за их словами. Но при этом она была из тех, кто останавливается, чтобы помочь незнакомцу на улице, кто отдаёт последнюю купюру бездомному, кто говорит «да» на просьбу, потому что сказать «нет» — больнее.

Она отдала ему воду. И не только воду.

К вечеру того дня Марк сидел в её квартире, закутанный в два одеяла, с кружкой горячего бульона в руках — последнего, из упаковки, которую Эльза берегла на крайний случай. Она смотрела, как он пьёт, и чувствовала то странное тепло, которое приходит, когда делаешь что-то правильное. Что-то человеческое.

Марк оказался хорошим собеседником. Он рассказывал о себе: бывший менеджер по продажам, жил один, квартира на десятом этаже, которая превратилась в ледяной склеп после отключения отопления. Он говорил легко, с юмором, который казался нелепым в умирающем мире, но именно поэтому звучал как глоток нормальности. Эльза ловила себя на том, что улыбается — впервые за неделю.

Он прожил у неё четыре дня. За это время Эльза поделилась с ним едой, горючим для горелки, тёплыми вещами. Она рассказала ему, где нашла непромёрзшую воду, показала свои скромные запасы, объяснила систему, которую выстроила для выживания.

Она доверилась ему полностью.

На пятую ночь она проснулась от боли. Острой, рвущей, ослепляющей — в левом боку, чуть ниже рёбер. Она попыталась вдохнуть, но воздух не шёл, и вместо него в горло хлынуло что-то горячее и солёное. Она захрипела, открыла глаза и увидела Марка.

Он стоял над ней. В руке — кухонный нож, тот самый, которым она вчера нарезала последний сухарь, чтобы разделить пополам. Лезвие блестело тускло в свете догорающей свечи, и на нём было что-то тёмное.

Моя кровь, — подумала Эльза с ясностью, которая бывает только у умирающих.

Марк не смотрел ей в глаза. Он уже отвернулся, собирая вещи: горелку, остатки еды, одеяла, всё, что она копила и берегла. Двигался быстро, деловито, без суеты. Так двигается человек, который знает, что делает, и не чувствует по этому поводу ничего — ни вины, ни удовольствия. Просто работа.

— За… чем? — Эльза попыталась сказать это вслух, но получился только булькающий хрип.

Марк на секунду замер. Обернулся. Посмотрел на неё — и в его глазах не было ни злости, ни ненависти, ни сожаления. Был только расчёт. Холодный, бытовой, будничный.

— Ничего личного, — сказал он. — Просто у тебя было то, что нужно мне. А ты была слишком добра, чтобы отказать.

Он ушёл. Дверь закрылась. Свеча догорела.

Эльза лежала на полу своей квартиры, чувствуя, как жизнь вытекает из неё вместе с теплом, и думала. Не о боли — боль уже уходила, растворяясь в нарастающем онемении. Не о страхе — бояться было нечего, потому что худшее уже произошло. Она думала о том, как глупо, как безнадёжно, как оскорбительно глупо она прожила свои последние дни.

Я спасла его. Я отдала ему всё, что у меня было. И он убил меня за это.

Не потому что он был злым. А потому что я была доброй.

Последнее, что она почувствовала, — холод. Не снаружи. Внутри. Словно что-то замёрзло в самой сердцевине, в том месте, где раньше жила вера в то, что люди заслуживают помощи.

Потом — темнота.

Эльза открыла глаза.

Потолок был белый. Не грязно-серый, как в промёрзшей квартире, а чистый, ровный, с аккуратным точечным светильником посередине, который горел мягким тёплым светом. Она моргнула. Светильник не погас. Она моргнула снова. Он продолжал гореть.

Электричество.

Она лежала на кровати. Не на полу, не на матрасе, брошенном у стены, а на настоящей кровати с ортопедическим матрасом, свежим постельным бельём и двумя подушками. Одеяло было лёгким и тёплым — не ватным, не армейским, а обычным одеялом из магазина, которое она купила два года назад, потому что на нём были забавные совы.

Совы.

Эльза села рывком. Сердце заколотилось так, что отдавало в виски. Она посмотрела на свои руки — чистые, целые, без обморожений и ссадин. Ногти подстрижены, кожа гладкая, на запястье — тонкий браслет из серебра, который ей подарили на двадцатипятилетие. Она машинально потрогала левый бок — никакой раны. Ни шрама, ни боли, ни даже воспоминания о боли в мышцах.

Она была жива.

Она была целая.

Эльза обвела взглядом комнату. Её комната. Её квартира. Всё на месте: книжный стеллаж у стены, рабочий стол с ноутбуком, шкаф с зеркальной дверцей, в которой отражалась испуганная девушка с растрёпанными тёмными волосами и огромными серыми глазами. На тумбочке — телефон. Она схватила его дрожащими руками, нажала кнопку.

Экран загорелся. 14 марта. 11:23. Четверг.

Четырнадцатое марта.

Эльза уставилась на дату, и внутри что-то сжалось — не от боли, а от узнавания. Четырнадцатое марта. Это было за полтора месяца до начала аномального похолодания. За два месяца до того, как город засыпало снегом. За два с половиной месяца до того, как она умерла на полу собственной квартиры с ножевым ранением в боку.

За окном — серое небо, обычное для ранней весны. Ни снега, ни льда, ни ветра. Внизу, на двадцать четыре этажа ниже, шумел город: машины, голоса, сигнал скорой где-то вдалеке. Нормальный, живой, невозможный город.

— Нет, — сказала Эльза вслух.

Её голос звучал странно — слишком чистым, слишком лёгким, без хрипа и надрыва. Голос здорового, сытого, отдохнувшего человека.

— Нет, нет, нет.

Она встала. Ноги были крепкими, послушными, пальцы чувствовали мягкий ворс ковра. Она дошла до ванной, открыла дверь. Зеркало. Лицо. Её лицо — не изнурённое, не серое, не мёртвое. Обычное лицо двадцатишестилетней девушки, которая вчера ходила на работу и думала о том, что надо бы купить новые кроссовки.

Эльза схватилась за раковину и простояла так минуту, две, три — считая удары сердца, пытаясь удержаться за реальность, которая расползалась под пальцами.

Я умерла. Я точно умерла. Я помню нож, и кровь, и холод, и темноту.

Но я здесь.

Она медленно опустилась на край ванны и закрыла лицо руками. Внутри боролись два чувства, и оба были такой силы, что ей казалось — она сейчас треснет, как тонкий лёд, который слишком долго держал вес.

Первым было облегчение. Дикое, животное, захлёбывающееся — как первый вдох после того, как тебя держали под водой. Я жива. Я могу дышать. Мне не больно. Мне не холодно. Я жива.

Вторым — ярость.

Она пришла не сразу. Сначала — тихо, как далёкий гром, едва уловимый за радостью спасения. Потом — ближе, отчётливее, громче. И наконец — обрушилась, заполнив собой всё: каждую мысль, каждую клетку, каждый удар сердца.

Он убил меня. Я спасла ему жизнь, а он убил меня ножом, пока я спала. И забрал всё, что у меня было.

Потому что я была доброй.

Потому что я была дурой.

Эльза убрала руки от лица. Посмотрела на себя в зеркало напротив — мокрые глаза, сжатые губы, побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в край ванны. Она смотрела на своё отражение и видела не себя. Видела ту, прежнюю — мягкую, отзывчивую, готовую отдать последнее, потому что «а вдруг ему хуже, чем мне».

— Больше — никогда, — сказала она отражению.

Голос был тихий, но твёрдый. Как замёрзшая земля.

Она встала, вышла из ванной, прошла по квартире — трогая стены, мебель, дверные ручки, словно убеждаясь, что всё это настоящее. Открыла холодильник. Молоко. Сыр. Помидоры. Йогурт с клубникой. Остатки вчерашней пасты в контейнере. Обычный холодильник обычного человека, который не знает, что через полтора месяца мир закончится.

Эльза закрыла холодильник и прислонилась к нему спиной.

Ладно. Допустим, это реально. Допустим, я каким-то образом вернулась назад. У меня есть полтора месяца. Может, чуть больше, может, чуть меньше — точные даты я не помню, потому что в тот момент мне было не до календаря.

Полтора месяца до того, как мир покроется льдом.

И я знаю, что произойдёт. Я знаю, как люди будут себя вести. Я знаю, кому нельзя верить.

Я знаю всё.

Она выпрямилась. Прошла в комнату, села за рабочий стол, открыла ноутбук. Пальцы привычно легли на клавиатуру, и Эльза поймала себя на мысли, что тело помнит эту жизнь, эти движения, эту нормальность — хотя сама она уже была другим человеком. Человеком, который умер и вернулся. Человеком, у которого внутри выгорело всё лишнее: наивность, вера в людей, страх быть «плохой».

Она открыла текстовый документ и начала печатать. Списки. Длинные, подробные, безжалостно практичные.

Еда. Долгого хранения. Крупы, консервы, сублимированные продукты, сахар, соль, мёд, масло, витамины. Много. Очень много. На месяцы. На год. На два.

Вода. Фильтры, системы очистки, ёмкости для хранения, таблетки для обеззараживания.

Тепло. Генераторы, топливо, газовые баллоны, обогреватели, утеплители, термобельё.

Медикаменты. Антибиотики, обезболивающие, перевязочные материалы, антисептики, всё, что можно купить без рецепта, и то, что можно достать с рецептом.

Инструменты. Металлические листы для укрепления стен. Крепёж. Сварочный аппарат? Нет, слишком заметно. Болты, саморезы, герметик, монтажная пена, звукоизоляция.

Оружие.

Она остановилась на этом слове. Посмотрела на него, светящееся белыми буквами на экране. В прошлой жизни у неё не было оружия. У неё была горелка, ведро для снега и вера в то, что Марк — хороший человек.

В этой жизни будет по-другому.

Она печатала ещё час. Списки росли, ветвились, обрастали подпунктами и пометками. Она вспоминала всё, что узнала в те страшные недели, когда мир рушился: что закончилось первым, чего отчаянно не хватало, из-за чего люди дрались и убивали. Каждый пункт в списке был уроком, оплаченным чужими — и её собственной — смертями.

Потом она откинулась на спинку стула и посмотрела в окно. Город жил. Где-то внизу кто-то сигналил на парковке. На соседнем балконе сушилось бельё. Голуби сидели на карнизе, нахохлившись от мартовского ветра.

Никто не знает. Никто даже не подозревает.

Хорошо.

Она закрыла ноутбук и встала. Нужно было начинать. Сегодня, сейчас, в эту минуту. Каждый потерянный час — это ресурсы, которые она не успеет собрать, и ошибки, которые она не успеет предусмотреть.

Эльза оделась, взяла сумку, ключи, кошелёк. У двери остановилась на секунду и посмотрела на свою квартиру — чистую, светлую, уютную трёхкомнатную квартиру с высокими потолками и большими окнами.

Скоро ты станешь крепостью, — подумала она. — Моей крепостью. Единственным тёплым местом в мёртвом мире.

Она открыла дверь и вышла в коридор.

Это случилось в лифте.

Эльза нажала кнопку первого этажа и привычно смотрела на мелькающие цифры — 14, 13, 12 — когда в правой руке что-то изменилось. Не боль, не покалывание, не жар — а ощущение, для которого не было слова. Как будто пальцы коснулись чего-то, чего не существовало секунду назад. Как будто в воздухе рядом с ладонью открылась… дверь.

Нет. Не дверь. Щель. Трещина в пространстве, которую она чувствовала не глазами, а чем-то внутри — тем же, чем чувствуют, что за спиной кто-то стоит.

Лифт остановился на десятом этаже. Двери открылись. Никто не вошёл. Двери закрылись.

Эльза стояла неподвижно и смотрела на свою руку. Обычная рука. Пять пальцев, серебряное кольцо на среднем, короткие ногти. Ничего видимого. Но ощущение не уходило — невидимая щель в воздухе, прямо здесь, в тридцати сантиметрах от ладони.

Она осторожно повернула запястье — и щель стала шире. Нет, не шире — отчётливее. Как будто настраивалась радиоволна: сначала — помехи, потом — сигнал.

Лифт остановился на первом этаже. Двери открылись. В холле никого не было — консьерж отошёл, вероятно, в подсобку.

Эльза не вышла. Она нажала кнопку четырнадцатого этажа и поехала обратно.

В квартире она заперла дверь, села на пол посреди комнаты и сосредоточилась на ощущении в руке. Оно было слабым, мерцающим, как пламя свечи на сквозняке. Но оно было реальным.

Ладно. Допустим, я перерождённая сумасшедшая с глюками. Допустим, это последствия травмы. Но у меня сейчас нет роскоши отмахиваться от чего бы то ни было. Если это что-то — я хочу знать, что именно.

Она подняла правую руку и мысленно потянула. Не за что-то конкретное — просто потянула, как тянут за нитку, которая торчит из ткани. Щель в воздухе откликнулась. Расширилась. И перед Эльзой, прямо в воздухе, на высоте вытянутой руки, появилось окно.

Оно было размером с обеденную тарелку — полупрозрачное, мерцающее, с лёгким голубоватым свечением по краям. За ним не было стены, мебели, коридора — за ним было пространство. Пустое, тёмное, бесконечное. Не чёрное — а именно пустое: без цвета, без формы, без дна.

Эльза отдёрнула руку. Окно исчезло.

Тишина. Сердце колотилось. Она посмотрела на свою ладонь — чистая, целая, без ожогов и следов. Потрогала воздух в том месте, где только что было окно — ничего. Обычный воздух.

Что это было?

Она попробовала снова. На этот раз — медленнее, осторожнее. Сосредоточилась. Потянула. Окно появилось снова — такое же, чуть больше первого. Голубоватые края, пустота за ними.

Эльза встала на ноги, не отводя глаз от окна. Огляделась по комнате. На рабочем столе лежала ручка — обычная шариковая, синяя. Она взяла её и, стараясь не думать о том, насколько безумно это выглядит, поднесла к окну.

И протолкнула внутрь.

Ручка исчезла. Не упала, не провалилась — просто перестала быть в этом пространстве. Как будто Эльза опустила её в воду, только без воды, без сопротивления, без всплеска.

Она отдёрнула руку. Ручки в ней не было. Окно мерцало.

Где она?

Эльза снова сосредоточилась — но теперь не открывала, а смотрела. Всмотрелась в пустоту за окном, как вглядываются в темноту комнаты, ожидая, что глаза привыкнут. И пустота сдалась: где-то внутри, в неопределённой глубине, Эльза почувствовала ручку. Не увидела — почувствовала. Знала, что она там, как знаешь, что ключи лежат в левом кармане, даже не проверяя.

Она протянула руку внутрь — и пальцы сомкнулись на гладком пластике. Вытащила. Ручка была на месте: целая, обычная, чуть тёплая. Как будто ничего не произошло.

Эльза стояла посреди комнаты с шариковой ручкой в одной руке и ощущением бесконечной пустоты в другой.

Хранилище, — подумала она. Слово пришло само, без усилий, как будто кто-то подсказал. — Виртуальный склад. Моё личное пространство, где можно хранить… что?

Она положила ручку на стол и пошла на кухню. Открыла холодильник. Достала яблоко — красное, глянцевое, из тех, что покупают не ради вкуса, а ради вида. Вернулась в комнату.

Открыла окно-портал. Положила яблоко внутрь. Закрыла.

Подождала минуту. Пять. Десять.

Открыла снова. Потянулась внутрь. Достала яблоко.

Оно было таким же. Ни вмятин, ни потемнений, ни намёка на то, что прошло хоть какое-то время. Свежее, глянцевое, будто только что с полки магазина.

Не портится.

Эльза надкусила его — просто чтобы убедиться. Хрусткое, сочное, кисло-сладкое. Идеальное.

Она медленно опустилась на стул и доела яблоко, глядя перед собой невидящими глазами. Мысли неслись так быстро, что она не успевала за ними, — и впервые за этот безумный день это были не мысли о смерти, предательстве или боли.

Бесконечное хранилище. Без порчи. Невидимое. Доступное только мне.

Она попробовала оценить масштаб. Встала, открыла портал шире — он послушно вырос до размера небольшого чемодана. Ещё шире — окно диванной подушки. Ещё. Она чувствовала, что размер не имеет предела: портал мог быть с дверной проём, мог быть больше. А пространство за ним…

Она вгляделась. Пустота уходила во все стороны, без стен, без потолка, без горизонта. Бескрайняя, абсолютная, тихая.

Безграничное.

Эльза закрыла портал и минуту сидела неподвижно. Потом встала, подошла к дивану, попробовала поднять диванную подушку и поднести к порталу. Открыла окно, протолкнула подушку внутрь — подушка исчезла. Достала — подушка на месте. Вернула подушку на диван.

Потом она подошла к кухонному столу, положила на него сразу три предмета: вилку, кружку и пачку макарон. Открыла портал. Засунула всё разом. Закрыла. Открыла. Потянулась — и почувствовала все три предмета. Достала по одному: вилка, кружка, макароны. Всё целое, всё на месте.

А если…

Она поймала себя на этой мысли и остановилась. Медленно подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на своё отражение. Потом протянула руку к порталу — и попыталась засунуть внутрь собственную ладонь целиком, дальше запястья.

Сопротивление. Мягкое, но абсолютное — как если бы она упёрлась рукой в стеклянную стену. Портал пропускал предметы, которые она отпускала, но её саму — нет. Эльза попробовала снова, надавила сильнее — ничего. Граница была нерушима.

Только неживое. Только то, что я могу от себя отделить. Себя — нельзя. Живых существ — нельзя.

Она проверила: попыталась засунуть в портал горшок с кактусом, стоявшим на подоконнике. Горшок вошёл, кактус — нет. Портал словно обтекал живое, принимая только керамику, землю и воду, но выталкивая растение. Она убрала кактус, достала горшок — пустой, с землёй, без кактуса.

Интересно. Очень интересно.

Эльза вернула землю в горшок, посадила кактус обратно и поставила на подоконник. Выпрямилась. Посмотрела в окно.

Город. Машины. Люди. Обычный мартовский день.

У неё было полтора месяца. Безграничное хранилище, в котором ничего не портится. Знание будущего. И ни одной причины быть доброй.

Эльза достала телефон и открыла карту города. Строительные рынки, оптовые базы, продуктовые склады, аптеки, магазины инструментов. Она методично начала отмечать точки — одну за другой, планируя маршруты на ближайшие дни.

Потом открыла контакты. Пролистала до буквы «М». Марк. Его номер ещё был в телефоне — они обменялись контактами на какой-то вечеринке год назад, мимолётное знакомство, ничего значительного. В прошлой жизни она даже не помнила этот момент, пока не встретила его на лестнице умирающего дома.

Она смотрела на его имя на экране. Палец завис над кнопкой «удалить».

Потом она усмехнулась — коротко, без тепла — и убрала телефон.

Нет. Не удалять. Помнить. Помнить его имя, его лицо, его голос. Помнить, как он улыбался, когда пил мой бульон. Помнить, как он стоял надо мной с ножом.

Помнить — и быть готовой.

Она взяла сумку, ключи, надела куртку. У двери снова остановилась. Но теперь — не для того, чтобы попрощаться с прежней жизнью. А для того, чтобы сделать первый шаг в новую.

Мир закончится через полтора месяца. Люди станут хуже зверей. Доверие будет стоить жизни.

Но я знаю это. И я готова.

В прошлой жизни я была жертвой. В этой — я буду хозяйкой.

Эльза открыла дверь и вышла.

Глава 2. Обратный отсчёт

Первый день Эльза потратила на разведку.

Не на закупки — хотя руки чесались ворваться в ближайший оптовый склад и начать сгребать всё подряд. Но она заставила себя остановиться, сесть в кафе на первом этаже торгового центра «Меридиан», заказать кофе — обычный латте, который через два месяца станет несуществующей роскошью — и думать.

Думать методично. Без паники. Без эмоций.

Полтора месяца. Может, чуть больше. Точную дату начала катастрофы я не знаю, потому что в прошлой жизни не следила за календарём — было не до того. Но я помню последовательность. Сначала — аномальные холода в конце апреля. Все думали, что это просто погодная аномалия, запоздалая зима, ничего страшного. Потом — резкое падение температуры в начале мая. Минус двадцать, минус тридцать, минус сорок за неделю. Снегопад, которого не видели никогда. Город встал. Коммуникации рухнули. И началось.

Эльза отпила кофе. Вокруг сидели люди — обычные, живые, беззаботные люди. Девушка за соседним столиком фотографировала свой чизкейк для социальных сетей, поворачивая тарелку, чтобы поймать правильный свет. Мужчина в деловом костюме разговаривал по телефону, раздражённо объясняя кому-то, что «отчёт должен быть на столе к пятнице, и меня не волнует, что у Петрова отпуск». Мать с ребёнком выбирала маффины у стойки, и ребёнок тянулся к шоколадному, а мать говорила: «Нет, Кирюша, возьмём с черникой, он полезнее».

Через два месяца ты будешь мечтать о любом маффине, — подумала Эльза, глядя на мальчика. — Через два месяца ты будешь есть размоченный в воде сухарь и считать это праздником. Если доживёшь.

Она отвела взгляд и открыла блокнот.

Списки, которые она набросала вчера на ноутбуке, были хорошим началом, но не более того. Хаотичный набор пунктов, продиктованный страхом и адреналином. Сейчас нужно было превратить их в план.

Итак. Что мне нужно для выживания в условиях ледникового периода в многоквартирном доме.

Первое — еда. Это очевидно. Но не просто «много еды». Нужен расчёт: калории в день, минимальный баланс белков, жиров, углеводов, витаминов. Сколько я планирую выживать? Год? Два? Пять? Я не знаю, когда закончится холод. В прошлой жизни я не дожила до конца, так что не знаю, заканчивается ли он вообще. Значит — запас на максимальный срок. Хранилище безграничное, экономить место не нужно.