Герой недочитанных книг

В два часа она оформила выезд. Майя подписала временную выдачу, сверила адрес и спросила:

— Павел знает?

— В календаре стоит встреча с владелицей.

— Это не ответ.

— Он дал мне срок установить владельца. Я устанавливаю.

Майя поставила вторую подпись.

— Вернись до закрытия.

— Зоя просила в три. Успею.

— Я не про книгу.

Лида подняла глаза.

— Если человек говорит об умершем как о живом, не спорь и не соглашайся, — сказала Майя. — Выясни, кого она имеет в виду. И не превращай архивный вопрос в медицинский.

— Я не собиралась.

— Ты собиралась найти подтверждение для коробки. Когда спешишь, люди у тебя иногда становятся доказательствами.

Лида хотела возразить, но вспомнила звонок: по словам Зои она слышала не голос пожилой женщины, а тиканье срока до повторной оценки.

— Я привезу книгу и спрошу, чего хочет она.

— Вот это уже ответ.

Старый район Стрежня начинался за трамвайным кольцом. В феврале рельсы там выступали из серого снега, как швы на плохо сросшейся ране. Лида проехала конечную и пошла вдоль домов, построенных для работников речного порта: два этажа, высокие крыльца, палисадники под ледяной коркой. Нужный дом стоял северной стеной к пустырю. Ветер облепил штукатурку снегом до середины окон.

На звонок никто не ответил. Лида позвонила ещё раз, затем услышала за дверью медленные шаги.

— Кто?

— Лидия из Центра. Мы говорили вчера.

Щёлкнули два замка. Зоя Андреевна открыла, не снимая цепочки. Ей было за семьдесят; седые волосы собраны на затылке чёрной сеткой, на плечах — мужской шерстяной жилет поверх синего платья.

— Книгу покажите.

Лида подняла упаковку так, чтобы была видна карточка.

Цепочка звякнула. Зоя впустила её и сразу заперла дверь.

В прихожей стояли две пары домашних тапок: маленькие войлочные и большие кожаные, продавленные по форме ступни. На вешалке висело тяжёлое мужское пальто с засохшей дорожной солью на подоле. Не музейная сохранность: соль была свежей или хорошо притворялась свежей.

— Разувайтесь. И на сквозняке её не держите.

— Книга защищена.

— От воды защищена, от людей — не знаю.

Зоя провела Лиду на кухню. Та самая клетчатая скатерть с Сониной фотографии покрывала стол. Сахарница стояла у окна, только на крышке теперь была трещина. Вторую чашку уже наполнили чаем.

— Вы помните Софью Воронцову? — спросила Лида, когда книга оказалась на сухой свободной половине стола.

— Соню. Конечно. Она не называла себя Софьей.

— Я её сестра.

Зоя посмотрела не на лицо Лиды, а на руки.

— Похожи, когда держите бумагу. Она тоже сначала освобождала место, потом садилась.

Лида сдвинула чашку подальше от книги.

— Соня записала ваш номер и просьбу сохранить закладку. Я хочу уточнить, принадлежит ли вам книга и что вы хотите с ней сделать.

— Уже хотите списывать?

— Через шесть недель будет инвентаризация. Но решение о вашем экземпляре я не хочу принимать без вас.

— А после меня примете?

— Если вы передали его Центру, нам нужно определить маршрут. Можно вернуть книгу вам, сохранить как часть комплекса, восстановить, передать дальше — только после согласования вложений. Списание сейчас не предлагаю.

— Говорите длинно, когда боитесь.

Зоя развязала ленту прежде, чем Лида успела остановить её. Пальцы у неё дрожали, но узел она распустила без рывка.

— Осторожно, нижний край хрупкий.

— Я эту книгу сорок лет осторожно держала.

— Четыре года она была у нас.

— Потому и держала осторожно до вас.

Она коснулась обложки двумя пальцами и не открыла.

— «Дом на северной стороне», — сказала Зоя. — Подарил Костя, когда мы въехали сюда. Думал, смешно: дом в книге, дом у нас. Он всегда покупал то, что совпадало названием.

— Костя — ваш муж?

— А чей же.

— Вчера вы сказали, что утром он дома.

— И сегодня дома.

Зоя кивнула на стену. За ней находилась комната. Дверь в неё была закрыта.

Лида вспомнила Майины слова.

— Мне нужно понять, с кем вы живёте сейчас, чтобы правильно оформить возврат.

— Оформляйте на меня. Костя документы терпеть не мог и при жизни.

При жизни. Лида не повторила эти слова.

— Соня записала, что вы остановились на шестьдесят третьей странице.

— Я ей сама сказала.

— Почему вы отдали книгу в Центр?

— Трубу прорвало. В спальне до щиколотки, в большой комнате по плинтус. Сосед сверху вернулся через три дня. Ваши приехали выбирать, что можно сушить. Соня книгу увидела, закладку вынула, потом положила обратно. Спросила, дочитала ли я. Не спросила, понравилось ли. Это важно.

— Почему?

— Когда спрашивают, понравилось ли, уже приготовили своё мнение. А она ждала.

Зоя открыла обложку и перелистнула несколько страниц, поддерживая блок ладонью. На полях были короткие карандашные чёрточки. Возле имени отца — две, возле описания северной комнаты — три.

— Она сказала вам о человеке в дверях?

— Нет. Я сказала ей.

— Вы его видели здесь?

— Один раз. В ту ночь, когда решила не читать дальше.

Лида достала рабочий блокнот, но не открыла.

— Можно я запишу?

— Сначала решите, слушаете вы меня или составляете бумагу для начальника.

— Слушаю.

Зоя нашла страницу шестьдесят три без закладки. Помнила место. В романе сын входил в родительский дом после двадцати лет отсутствия. Мать проводила его по знакомым комнатам, но последнюю, северную, держала запертой. На странице был только вопрос: «Ты всё ещё хранишь там его вещи?» Ответ начинался после переворота.

Зоя не перевернула.

— Костя умер в январе, — сказала она. — Я читала эту книгу в феврале. Думала, дома останутся комнаты, и этого хватит. А потом сын спросил про вещи. Я поняла, что сейчас автор решит за меня: надо ли открыть, вынести, простить, выбросить. Любой ответ был бы чужой. Я положила рецепт и закрыла.

— А молодой человек?

— Стоял в той двери.

Она указала на закрытую комнату за стеной.

— Как выглядел?

— По-разному. Сначала как сын из книги. Потом как Костя в молодости. Но не Костя. Я не настолько старая, чтобы не различать мужа и удобство.

Последнее слово прозвучало так резко, что Лида вспомнила ложную гавань. Сначала станет легче.

— Вы входили?

— До порога. Там дом был не наш. Такой, каким я его воображала по первым главам: лестница, хотя в книге не сказано, что она есть; синие стены, потому что у меня в детстве были синие. Молодой человек спросил, зачем остановилась. Я ответила: устала. Он сказал, это не причина. Я рассердилась и вернулась.

— Как?

— Открыла глаза на кухне. Книга лежала здесь. Костина чашка была разбита.

Зоя коснулась треснувшей сахарницы, словно ошибка предмета могла перейти на неё.

— Соня пришла через неделю. Я рассказала. Она не поверила сразу. Это мне понравилось. Проверила окно, влажность, лекарства, спросила, спала ли я. Потом сидела до полуночи, но дверь не появилась.

— Она брала вашу закладку?

— Попросила разрешения. Держала, клала в книгу. Ничего. Тогда сказала: дверь моя, не её.

Лида почувствовала стыд за вчерашнее прикосновение к рецептурному бланку. Зоя увидела это раньше, чем она решила признаться.

— Вы тоже пробовали?

— Сегодня утром. В Центре. Вернула закладку на страницу и сразу убрала. Ничего не произошло.

— Разрешения не спросили.

— Нет.

— Почему?

— Хотела убедиться, что не привезу сюда опасность.

— И решили, что для моей безопасности можно взять мою дверь без спроса.

— Да.

Оправдание лежало готовое: книга была в фонде, вложение описывал реставратор, материального ущерба не возникло. Лида не произнесла ни одного пункта.

— Простите.

Зоя закрыла книгу.

— Соня тоже один раз решила за меня. Принесла распечатанный конец.

— Какой конец?

— Настоящий. Нашла другое издание и скопировала недостающие страницы, хотя у моего все страницы на месте. Сказала: если захочу, смогу дочитать, не трогая повреждённую книгу. Я попросила убрать. Она обиделась. На следующий день вернулась и спросила, можно ли просто записать мой отказ. Вот тогда мы и начали разговаривать.

Лида представила Соню за этим столом: быструю, уверенную, с решением в папке. Обиду она знала. Возвращение на следующий день — почти нет.

— «Не уносить дом» написали вы?

— Я. Чтобы она не взяла книгу в ваш Центр как образец раньше времени.

— Но потом отдали.

— После воды. Не дом отдала, а мокрую вещь. Соня обещала, что решение останется моим.

— Она говорила о проекте? О других людях?

Зоя усмехнулась.

— Вот и бумага для начальника.

— Коробку с вашей книгой разделят через шесть дней, если я не докажу, что это единая подборка. Там шесть остановок и Сонина рукопись. Я пытаюсь сохранить их до выяснения.

— Сохранить для чего?

Лида не смогла ответить сразу. Для выставки — предположение. Для поиска послания — прежняя ложь. Для защиты Комнат — знание, которого Зоя не давала права использовать.

— Чтобы не принять необратимое решение до того, как спрошу всех, — сказала она.

Зоя кивнула, но не как человек, которого убедили. Как человек, услышавший допустимое начало.

— Соня называла это «остановками». Хотела собрать шесть разных причин. Сказала, если поставить рядом, никто не сможет объявить одну правильной.

— Она просила вас участвовать в выставке?

— Просила подумать. Я не согласилась и не отказалась.

— Значит, решения не было.

— Было. Решение подумать.

За стеной негромко стукнуло. Зоя повернула голову к закрытой двери.

— Костя, чай на кухне, — сказала она.

Никто не ответил.

— Вы говорите ему это каждый день? — спросила Лида.

— Когда он ходит.

— Кто ходит за дверью?

— Не знаю.

Впервые в голосе Зои появилось не раздражение, а усталость.

— После того как Соня перестала приходить, дверь иногда оставалась. Я не открывала. Потом пропала. А вчера вернулась. Костя начал ходить утром.

— Вчера в Центре запустили сервис, который придумал финалы нескольким книгам.

— Моей?

— В журнале девятнадцать материалов. Я ещё не сверила все номера. Вашу книгу мы не сканировали — она была заперта у меня.

— Значит, не моей.

— Комнаты могут быть связаны не только с экземпляром. Я пока не понимаю как.

— Комнаты?

Лида рассказала ровно столько, сколько могла подтвердить сама: о своей морской повести, кремовой закладке, неполном причале и безымянном проводнике; о трёх выборах; о том, как ложное прощение капитана сделало гавань плотнее; о дверных проёмах после машинных реконструкций. Не упомянула Сонин голос подробно. Сказала лишь, что Комната использовала ожидание о сестре. Не назвала это посланием.

Зоя слушала, сложив руки на книге.

— Вы закрыли свою? — спросила она.

— Да.

— И стало легче?

— Нет. Стало моё.

Зоя посмотрела на дверь комнаты.

— Это похоже на правду.

Она встала. Лида тоже поднялась.

— Не ходите туда одна.

— Вы пришли решать за меня или нет?

— Нет. Но если за дверью кто-то выглядит как ваш муж, это может быть ожидание, а не он.

— Я уже сказала, что различаю.

Зоя прошла в коридор и взялась за ручку. Лида не удерживала её. Только встала так, чтобы видеть комнату.

За дверью оказалась обычная спальня. Кровать была аккуратно застелена, на подушке лежала мужская пижама. У окна стояло кресло, на спинке — газета четырёхлетней давности. Большие кожаные тапки отсутствовали.

На противоположной стене находилась ещё одна дверь.

Она не могла там находиться: за стеной был пустырь. Узкая, белая, с круглой латунной ручкой — такая же, какую Лида видела в зелёном коридоре Центра.

У порога стояли кожаные тапки. Носки были обращены к двери, будто невидимый человек только что из них вышел.

— Вчера её не было до звонка, — сказала Зоя. — Появилась, когда вы назвали книгу.

Лида достала телефон, сделала снимок. На экране была голая стена и тапки, стоящие носками к плинтусу.

— Соня тоже фотографировала, — сказала Зоя. — Потом перестала доказывать аппарату.

Белая ручка повернулась.

Лида ждала, что дверь откроется. Вместо этого за ней раздались три осторожных удара.

— Костя всегда стучал три раза, — сказала Зоя.

— Комната знает то, чего вы ждали от книги. И то, что вы принесли с собой.

— А что в ней было прочитано?

— Возвращение сына. Запертая комната. Вещи умершего.

— Достаточно.

Зоя шагнула ближе.

— Вы можете открыть её сейчас, — сказала Лида. — Я не могу запретить. Но у нас нет бумажной закладки, и сейчас не полночь. Это может быть не ваша прежняя Комната, а устойчивая дверь из чужого финала.

— Вы не знаете.

— Не знаю.

Три удара повторились. Потом мужской голос произнёс из-за двери:

— Зоенька, тут холодно.

Зоя побелела. Ладонь её поднялась к ручке, но остановилась в нескольких сантиметрах.

— Он никогда не звал меня Зоенькой, — сказала она. — Терпеть не мог уменьшительные.

Голос повторил мягче:

— Зоя Андреевна.

Комната исправлялась на ходу.

Зоя отступила и закрыла настоящую дверь спальни. Белая осталась внутри, отрезанная деревом и стеной.

На кухне она налила остывший чай в раковину. Вторую чашку тоже опустошила.

— Вот почему утром муж дома, — сказала она. — Не потому, что я забыла дату. Потому что если назвать его Костей, дверь становится тише. Я думала, это безопаснее, чем открыть.

— Вы никому не обязаны объяснять это как болезнь или как чудо.

— А вы никому не обязаны делать вид, что понимаете.

— Не обязана.

— Хорошо.

Зоя села и придвинула к себе книгу.

— Я хочу войти правильно.

— Чтобы дочитать?

— Не знаю. Чтобы выбрать самой.

— Тогда нужна ваша закладка, книга и полночь. Войти сможете только вы.

— А молодой человек?

— Он может быть там. Может не быть. Он сказал, что остаётся, где нужен край.

— Вы пойдёте со мной?

Лида вспомнила правило: войти можно лишь конкретному читателю. Во время первой ночи проводник коснулся её запястья и удержал у воды. Но чужую дверь она не могла перейти, даже с разрешением — так утверждал он. Сопровождение не означало идти рядом внутри.

— Я буду у книги снаружи. Подготовлю комнату, запись времени, безопасное место. Но пройти вместо вас или вместе с вами не смогу.

— Не сможете или не хотите?

— Проверим без риска: до полуночи вы сами положите закладку, сами откроете книгу. Я не буду касаться вложения. Если дверь появится, первой подойдёте вы.

— А если тот, за дверью, снова заговорит Костиным голосом?

— Спросите себя, было ли это в прочитанном тексте или вы ждали этого. И помните: проводник не знает ненаписанных строк и не говорит от умерших.

— Соня так не формулировала.

— Она не успела мне объяснить.

Зоя провела пальцем по хлопчатобумажной ленте.

— Завтра после полуночи?

— Центр закрывается для посетителей в восемь. Я могу оформить вас как участницу идентификации фонда. Но Павел должен разрешить присутствие.

— Не говорите ему про дверь.

— Не скажу. Скажу, что владелица подтверждает происхождение и хочет лично определить маршрут книги.

— Это правда?

— Вся необходимая.

— Осторожнее с необходимой правдой. Соня тоже её любила.

Они составили короткое заявление. Зоя собственноручно написала: «Подтверждаю, что экземпляр романа „Дом на северной стороне“ и бумажная закладка принадлежат мне. Прошу не читать, не реконструировать и не определять завершение текста от моего имени. Прошу предоставить возможность лично принять решение о возврате или сохранении книги 13 февраля с 23:30 до 00:30 в присутствии реставратора Лидии Воронцовой».

Лида перечитала и спросила:

— Почему тринадцатого? Сегодня двенадцатое.

— После полуночи будет тринадцатое. В бумагах время должно быть честным.

Она подписала полным именем: Зоя Андреевна Коваль.

— Книгу сегодня оставите? — спросила Лида.

Зоя посмотрела на спальню.

Оттуда больше не стучали.

— Забирайте. Но закладку я понесу сама завтра.

— Для сохранности лучше в конверте вместе с книгой.

— Для сохранности чего?

Лида не стала спорить. Она оформила раздельное временное хранение: книга возвращается в Центр, вложение остаётся у владелицы до личного визита. Зоя убрала рецептурный бланк в нагрудный карман мужского жилета.

— Вот теперь чужая закладка у вас не окажется случайно под рукой, — сказала она.

Перед уходом Лида спросила:

— Вы сказали по телефону не брать молодого человека. Если он не выходил из Комнаты, почему решили, что я могу его привести?

— Потому что Соня однажды пришла не одна.

— С кем?

— Она его не видела. А я видела за её плечом. Тогда у него было лицо человека из моей книги и порез на щеке. Он стоял на лестнице, пока Соня записывала мои слова.

Порез исчез после того, как Лида закрыла морскую повесть. Значит, Зоя видела проводника до Сониной смерти — и раньше Лидиного первого входа.

— Он говорил с вами?

— Сказал: «Не всякий дом нужно уносить». Я потом записала короче. Думала, это сон. Соня спросила, что я услышала, и очень испугалась.

— Она объяснила почему?

— Нет. На следующий день принесла список вопросов для других читателей.

Лида закрепила упаковку и взяла книгу обеими руками.

— Завтра в одиннадцать я позвоню и подтвержу разрешение. Машина приедет за вами в половине одиннадцатого вечера. Обратно отвезём после часа.

— Если я выйду.

— Вы выйдете, когда назовёте свою причину и примете своё решение.

— Уверенно говорите.

— Мне это сказали внутри. Я проверила только на себе.

— Тогда говорите именно так.

— Хорошо. На себе это сработало.

Зоя открыла входную дверь. В прихожей осталась одна пара тапок — маленькая войлочная. Мужское пальто всё ещё висело на крючке, но дорожная соль на подоле оказалась не свежей: под ней собралась старая пыль.

На улице уже темнело. Лида дошла до трамвайного кольца, держа книгу под курткой от мелкого снега. Она не получила объяснения Сониной рукописи, не узнала, кто остальные владельцы, и не закрыла ни одной устойчивой двери в Центре. Зато в папке лежало заявление, которое нельзя было свести к инициалу или каталожному полю.

Зоя не просила её закончить роман. Не просила вернуть мужа. Просила присутствовать при выборе, который останется за ней.

В вагоне Лида проверила служебный журнал. У карточки «Дома на северной стороне» не было значка реконструкции. Но рядом с девятнадцатью расчётами появились отметки синхронизации: подрядчик готовил их к общей демонстрационной базе.

Она написала Павлу: «Владелица книги из коробки №7 установлена, заявление подписано. Просит личную идентификацию и решение о маршруте в Центре 13 февраля, 23:30–00:30. Нужен допуск».

Ответ пришёл до следующей остановки:

«Допуск дам. В полночь покажем ей сервис — получим реальную обратную связь».

Лида набрала: «В заявлении прямой запрет на реконструкцию и чтение от её имени».

Три точки держались долго.

«Тогда покажем форму без запуска. Мне тоже присутствовать?»

Она посмотрела на отражение в окне. За её плечом стояли пассажиры, поручни, снежная улица. Никакого составного лица.

«Нет. Владелица просит присутствие только реставратора. Майя оформит протокол».

Павел ответил одним словом:

«Обсудим».

Трамвай повернул к бывшей типографии. В верхних окнах Центра горел свет, хотя смена заканчивалась. Между двумя окнами темнел высокий прямоугольник. Издалека он был похож на открытую дверь в ночном небе.

Лида прижала упаковку крепче.

Завтра в половине двенадцатого Зоя войдёт в Центр со своей закладкой. В полночь откроет книгу сама. Лида останется снаружи — и впервые должна будет помочь, не перехватив ни дверь, ни причину, ни решение.

Глава 6. Дом без последней комнаты

В половине двенадцатого ночи Зоя Андреевна вошла в Центр возвращённых книг с полотняной сумкой, которую держала обеими руками, будто внутри лежало что-то жидкое и легко расплёскивалось.

Снег на её берете уже таял. На плечах пальто темнели капли. Лида хотела помочь снять его, но Зоя сначала оглянулась на стеклянные двери, за которыми остались служебная машина и пустая улица, и только потом выпустила сумку из рук.

— Закладка здесь, — сказала она. — Не потерялась. Не перепуталась. Никто её не трогал.

— Книга в реставрационной.

— А начальник?

Вопрос прозвучал раньше приветствия. Лида показала на выключенный экран турникета.

— Павел ещё в здании. Я просила его не приходить.

— Это не ответ.

— Он обещал не входить без приглашения.

— Это тоже.

Зоя сняла берет, провела ладонью по седым волосам и посмотрела на Лиду так же, как вчера смотрела на заявление: проверяя не добрые намерения, а точность формулировки.

— Он может прийти, — признала Лида. — Я не могу запереть руководителя Центра снаружи. Но вашу книгу, закладку и заявление контролирую я. Без вашего согласия сервис не запустят.

— А дверь?

— Её контролировать не умеет никто.

— Вот теперь ответ.

Они прошли через читальный зал. Ночные лампы горели только над проходами, и длинные столы казались плотами в чёрной воде. После дневного теста подрядчики оставили у стены стойку с экраном и рулон кабеля. На экране медленно двигалась заставка: линия складывалась в раскрытую книгу, затем в дверной проём. Лида выдернула вилку из розетки. Заставка погасла не сразу; белая дверь ещё секунду держалась на чёрном стекле.

Зоя заметила.

— Это их знак?

— Просто оформление сервиса.

— Просто дверь.

Лида подняла кабель и положила его на стойку. В дальнем конце зала, между каталогом и окном, стоял настоящий — или уже не настоящий — прямоугольник из светлой штукатурки. Днём там была глухая стена. Теперь по ней проходила тонкая вертикальная щель, слишком ровная для трещины. Оттуда тянуло тёплой пылью.

Зоя остановилась.

— Не моя, — сказала она.

— Почему вы уверены?

— У моей круглая ручка. И холод с пола.

Щель расширилась на толщину волоса. Где-то за стеной перелистнули страницу.

Лида повела Зою другим проходом. В реставрационной Майя приготовила всё как для приёмки особенно хрупкого предмета: чистый стол, две лампы, хлопчатобумажные ленты, журнал, часы с секундной стрелкой. На отдельном подносе лежал «Дом на северной стороне» в новой защитной обложке. Рядом — заявление Зои, раскрытое на строке о запрете реконструкции.

— Она уже ушла? — спросила Зоя.

— Осталась в архиве. Если понадобится свидетель, позову. В комнату входить не будет.

— Значит, все вокруг знают?

— Майя знает, что мы проверяем происхождение и маршрут книги. О Комнатах — нет.

Лида произнесла последнее слово тише. За четыре ночи оно перестало казаться ей названием и стало похоже на рабочий термин, который опасно легко принять за объяснение.

Зоя сняла пальто. Под ним был тот самый мужской жилет, серый, с растянутым карманом на груди. Она достала оттуда рецептурный бланк. Бумага пожелтела по сгибам, синий штамп поликлиники выцвел, но строка «Не уносить дом» оставалась резкой.

— Что мне делать?

— То же, что сделали тогда, когда остановились. Положить закладку на вашу страницу. Открыть книгу после полуночи.

— Я спрашиваю не про руки.

Лида взглянула на часы. До полуночи оставалось двадцать две минуты.

— Внутри вам предложат то, чего вы ждали от продолжения. Может появиться ваш муж. Может — герой книги. Они будут состоять из прочитанного и ваших ожиданий. Проводник может помочь увидеть край, но он не знает, что написано дальше страницы шестьдесят три.

— А вы будете слышать?

— Не знаю. Когда входила я, снаружи не было свидетеля.

— Камера?

— Запишет стол. В прошлый раз она не записала Комнату.

Зоя посмотрела на маленькую камеру под потолком.

— Удобное чудо. Никаких доказательств, кроме людей.

— Люди тоже не всегда доказательство.

— Особенно для начальства.

Она села, но не прикоснулась к книге. За окном бывшей типографии двигался снег — редкий, мокрый, почти весенний. На стекле отражались две женщины и пустое место между ними.

— Вчера дома дверь исчезла утром, — сказала Зоя. — Я открыла спальню в семь. Стена была чистая. Тапки стояли у кровати.

— Значит, она появляется не постоянно.

— Или научилась ждать.

— Вы снова называли мужа живым?

— Нет. Вчера после вас сказала вслух, что Костя умер четвёртого ноября. Дверь открылась сама на ладонь. За ней была кухня, какой мы её сделали в девяносто восьмом. Он сидел спиной. Я закрыла спальню.

Лида записала время и описание в рабочий журнал, затем остановила ручку.