Миссис Минивер

Она признавала, что любая стрельба по живым существам жестока. И что всякая жестокость дурна. Но ей казалось, что пытаться уничтожить спортивную охоту прежде, чем человечество уничтожило войну, — всё равно что аккуратно смахивать крошечное пятнышко грязи с вершины навозной кучи. На некоторое время разговоры по обе стороны от неё потекли в других направлениях, оставив миссис Минивер на благословенном маленьком островке покоя и тишины. Она успела полюбоваться геральдической красотой ананаса — к этому времени уже подали десерт, — поразмышлять о личной жизни второго лакея — у него было задумчивое, загадочное лицо, и он наверняка читал философские книги, — а заодно отметить, насколько немузыкально звучит целая стая возбуждённых голосов английского высшего общества.

Однако леди Червил была внимательной и любящей порядок хозяйкой старой школы. Званый ужин она воспринимала как кадриль и терпеть не могла, когда среди гостей возникали отдельные островки. Одним искусным словесным движением она снова переставила сбившихся с шага танцоров.

— И каково же, — спросил полковник, повернувшись к миссис Минивер, — ваше мнение обо всех этих кровавых видах спорта?

— Я считаю их неоправданными, но неотразимыми, — ответила она.

Многолетний опыт подсказал миссис Минивер, что эта фраза обычно очень быстро прекращает разговор. После неё действительно почти нечего было добавить. К тому же она именно так и думала.

— Ха! — произнёс полковник.

Миссис Минивер с восторгом отметила, что он действительно сказал «Ха!» Ценное пополнение её коллекции. Недавно ей уже удалось заполучить одно «Гм!» и целых два «Фью!», но настоящего «Пф!» она всё ещё ждала напрасно.

— Скажите, — спросила она, — вы случайно не служили в Сингапуре вместе с одним моим дядюшкой — Торквилом Пигготтом?

— Пигги! — воскликнул полковник и благодарно просиял.

И тут же погрузился в воспоминания. Слава богу, что существуют полковники, подумала миссис Минивер. Милые создания. Их так легко развлечь, так легко отвлечь от бессмысленного спора и направить в спокойное русло монолога. В целом мире не было ничего более умиротворяющего, чем хороший английский полковник. Она водрузила улыбку на лицо, словно флаг на мачту, и снова занялась ананасом и вторым лакеем. Клем поймал её взгляд через стол. Иногда миссис Минивер казалось, что самое важное в браке — вовсе не общий дом, не дети и даже не средство против греха. А просто то, что рядом всегда есть взгляд, который можно поймать.

РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ПОКУПКИ

Одно из малых искусств жизни, думала миссис Минивер под конец долгого дня рождественских покупок, — умение экономить силы при обращении с качающимися дверями. Если запастись терпением и правильно выбрать момент, тратить на них собственные силы почти никогда не приходится. Почти всегда можно пристроиться следом за каким-нибудь решительным человеком, который уже толкнул дверь за вас; а если вы опоздали и дверь успела качнуться обратно навстречу, стоит лишь секунду подождать, пока она снова не пойдёт от вас, — и тогда достаточно легонько подтолкнуть её. Казалось бы, вещь совершенно очевидная. Однако поразительное число людей словно находило удовольствие в том, чтобы неизменно выбирать путь наибольшего сопротивления: они бросались всем телом на летящую им навстречу дверь и грубой силой заставляли её двигаться в обратную сторону, будто в этом заключалась какая-то особая добродетель.

Должно быть, подумала миссис Минивер, жизнь у таких людей чрезвычайно утомительная. Ловко пристроившись в кильватер широкой, короткошеей женщины в твидовом костюме, она выскользнула из магазина. Дул промозглый ветер. Начинался дождь со снегом, размывавший свет фонарей. Тротуары блестели, гладкие, словно шкура тюленя. Вечер явно собирался стать одним из тех отвратительных, мокрых лондонских вечеров, по которым человек, оказавшийся вдали от Лондона, способен тосковать с совершенно невыносимой силой. Она свалила все свёртки на заднее сиденье машины, счастливая и измученная скользнула за руль и отправилась домой. Двойной стеклоочиститель дружелюбно помахивал перед ней, снова и снова произнося одно и то же тихое, заискивающее слово, которое ей никак не удавалось разобрать.

Два слога. Что-то вроде: «Прими... прими...» Или: «Отдай... отдай...» Во всяком случае, она радовалась тому, что теперь у них был стеклоочиститель, работавший с постоянной скоростью. На старой машине стоял один из тех, что приводились в действие от двигателя: весёлый и разговорчивый, пока машина стояла на месте, но угрюмый и ленивый, стоило тронуться с места, когда его помощь становилась действительно необходима. Совсем как худший тип человеческого характера. Миссис Минивер почувствовала лёгкий укол совести. Впервые она поймала себя на том, что сравнила любимую старую машину с новой узурпаторшей — и сравнение оказалось не в пользу старой. Добраться домой, судя по всему, удастся нескоро. Обычный шестичасовой поток возвращавшихся с работы людей теперь разлился настоящим рождественским половодьем, а Оксфорд-стрит превратилась в одну сплошную пробку. Сидя в машине и ожидая смены сигнала светофора, миссис Минивер вынуждена была признать: виновата она сама.

Каждый год происходило одно и то же. В начале ноября она твёрдо решала, что уж в этот-то раз непременно купит все рождественские подарки заранее. Она даже составляла список. И на этом дело благополучно замирало на несколько недель. Время от времени миссис Минивер пыталась убедить себя, будто Рождество приходится на пятое декабря. Или, как вариант, будто все её друзья и родственники живут в Южной Африке и подарки необходимо успеть отправить ближайшей почтой. Но ничего не помогало. Ощущение нехватки времени невозможно вызвать искусственно — точно так же, как невозможно искусственно вызвать ощущение нехватки денег. Богатый молодой человек, решивший заработать себе на кругосветное путешествие собственным трудом, может приобрести в дороге множество полезных впечатлений.

Но опыт настоящей бедности в их число не войдёт. Он ведь знает: случись крайняя необходимость — всегда можно телеграфировать домой и попросить денег. А миссис Минивер прекрасно знала, что Рождество наступит только двадцать пятого декабря и что все люди из её списка живут в Англии. Стеклоочиститель продолжал мерно раскачиваться. «Си-грин... си-грин...» Может быть, так? Кажется, уже ближе. Кроме того, удачный выбор подарков в огромной степени зависит от подходящей атмосферы. От заразительного возбуждения толпы. От внезапных озарений и находок, которые становятся только ярче благодаря лёгкому ощущению, что тебя одновременно поджимают и пространство, и время. Покупать подарки хладнокровно, в полупустом магазине, без всяких трудностей и соперничества — занятие такое же безрадостное, как брак по расчёту. Так что, утешила себя миссис Минивер, возможно, даже хорошо, что она, как всегда, отложила всё до середины декабря.

Стеклоочиститель продолжал своё: «Уи-фри... уи-фри...» Теплее. Она всё-таки разгадает его. Сигнал светофора сменился. Миссис Минивер включила первую передачу, немного выждала и отпустила сцепление. И тут ей пришло в голову, что автоматическими стали не только физические реакции людей на эти три цвета. Такими же автоматическими сделались и реакции душевные. Красный, жёлтый, зелёный. Раздражение, надежда, радость. Совершенно новый условный рефлекс. Пройдёт ещё несколько лет, он окончательно укоренится — и психиатры начнут лечить меланхолию цветными лучами, показывая их пациентам именно в этой последовательности. А у будущих поколений зелёный цвет будет ассоциироваться уже не с завистью, а со свободой. Вот так случайно рождаются и перерождаются символы. На следующем перекрёстке снова загорелся красный. Раздражение. И всё-таки его почему-то принимали без возмущения — просто потому, что красный свет зажёг не человек. На полицейского можно сердиться. Но попробуйте рассердиться на жестяной цветок.

То же самое произошло с автоматическими телефонами. С тех пор как появились аппараты с дисковым набором номера, общее количество раздражения, производимого человечеством, должно быть, сократилось вдвое. До сих пор миссис Минивер как-то не приходило в голову, что это довольно веский довод в пользу механизации жизни. Наконец она добралась домой. Клем уже был там и сидел перед камином, вытянув ноги к огню. Увидев жену, увешанную свёртками, он спросил:

— Удачно?

— Послушай, — сказала миссис Минивер. — Этот стеклоочиститель... Кажется, я наконец поняла, что он говорит. «Биф-ти... Биф-ти...» — «Мясной бульон».

— Боже мой, — сказал Клем. — А ведь ты права.

ТРИ РОЖДЕСТВЕНСКИХ ЧУЛКА

Сколько бы заранее ни ворчали по этому поводу, как бы ни ненавидели все эти приготовления, упаковку подарков и необходимость заказывать еду на несколько дней вперёд, — когда Рождество наконец наступало, оно неизменно оказывалось весёлым. Каждый год всё начиналось одинаково. Ручка двери спальни поворачивалась достаточно громко, чтобы разбудить миссис Минивер, но достаточно тихо, чтобы нельзя было утверждать, будто её разбудили нарочно. В тёмном дверном проёме, словно мотылёк, возникал Тоби. В одной руке он держал бугристый от подарков рождественский чулок, а другой придерживал сползающие пижамные штаны. Он упорно требовал, чтобы ему давали спать именно в пижаме, хотя фигурой всё ещё гораздо больше подходил для цельного детского спального костюмчика.

— Тоби! Сейчас только-только шесть. Я ведь сказала — не раньше семи.

— Но, мамочка, я же не умею определять время.

Он стоял босиком, дрожал от холода, а глаза сияли, как звёзды.

— Ну иди сюда, грейся, козлёнок.

В одно мгновение он оказался у неё в постели — вместе с чулком. Хвост заводной собачки тут же оцарапал ей плечо. Через несколько минут из-за двери показалась ещё одна голова — немного выше первой.

— Джуди, милая, ну правда же ещё слишком рано.

— Я знаю. Но я услышала, как пришёл Тоби, и поняла, что ты уже не спишь.

— Ладно, забирайся. Только некоторое время веди себя тихо. Папа ещё спит.

А затем появилась третья голова — ещё выше. И раздался голос Вина, ставший ещё басовитее со времени прошлых больших каникул:

— Послушайте, остальные здесь? Мне показалось, я их слышал.

Он свернулся клубком в ногах на кровати отца. К этому времени, разумеется, проснулся и Клем. Старый, совершенно прозрачный трюк снова сработал безупречно. Оставалось только включить свет, закрыть окна и признать: Рождество исподволь, но совершенно определённо началось. Три правые руки — широкая и сильная рука Вина, тонкая и гибкая Джуди и всё ещё похожая на морскую звезду ладошка Тоби — снова и снова ныряли в три растянувшихся чулка. Пока на самом дне каждого не остался только освящённый временем мандарин. Удивительно, что эта традиция сохранялась даже теперь, когда дети круглый год не испытывали недостатка во фруктах. Способы расправляться с подарками у них различались так же сильно, как их руки.

Вин, время от времени издавая одобрительное ворчание, внимательно рассматривал каждую вещь, которую доставал из чулка. Он изучал все её возможности и только после этого переходил к следующей. Джуди, не переставая разговаривать, одним махом вытряхнула свои сокровища в кучу, быстро окинула их взглядом и тут же схватила то, что понравилось больше всего, — крошечную темнокожую куколку-младенца в плетёной колыбельке. Тоби тоже вытащил всё сразу. Но затем аккуратно разложил подарки узором на пуховом одеяле и долго смотрел на них в полном молчании. Наконец он выбрал один — большой стеклянный шарик с цветными завитками внутри — и положил его отдельно, чуть поодаль. После этого принялся играть с остальными игрушками, вполне ими довольный.

Но время от времени его глаза возвращались к стеклянному шарику — словно Тоби хотел убедиться, что тот по-прежнему ждёт его. Миссис Минивер наблюдала за сыном одновременно с восторгом и тревогой. Это был и её собственный любимый способ обращаться с жизнью: самое прекрасное оставить напоследок. Беда только в том, что иногда шарик успевает укатиться. Способ Джуди был безопаснее. А способ Вина — пожалуй, мудрее обоих. Внизу их ожидал настоящий пир подарков, накрытый красно-белым покрывалом. По сравнению с ним содержимое чулков было, конечно, всего лишь аперитивом. И всё-таки эти маленькие подарки обладали своим особым, волнующим очарованием.

Возможно, дело было в обстановке, в которой их открывали: холод раннего утра, чёрные оконные стёкла, непривычный час. Возможно — в могущественном очаровании миниатюрности: игрушечные игрушки, малость, возведённая в квадрат. А может быть, в самой строгости формы, в ограниченном пространстве рождественского чулка, которое доставляет и тому, кто его наполняет, и тому, кто опустошает, примерно такое же удовольствие, какое строгая форма сонета приносит поэту и читателю. А возможно, просто продолжало действовать волшебство старой легенды — хотя для всех находившихся в комнате, кроме Тоби, сама легенда уже утратила силу. Были здесь и другие, перекрещивающиеся течения радости. Улыбка, которой обменивались миссис Минивер и Вин, глядя на двух младших детей.

Она сама была старшим ребёнком в семье и вдруг вспомнила то ни с чем не сравнимое чувство собственного величия, которое дарит ребёнку такой заговорщицкий взгляд взрослого. Были взгляды, которыми обменивались она и Клем, — потому что оба были взрослыми. Она и Джуди — потому что обе принадлежали к женской половине человечества. Она и Тоби — потому что оба относились к тем людям, которые оставляют стеклянный шарик напоследок. Вся комната была оплетена невидимой сетью нежного взаимопонимания. Вот один из тех мгновений, подумала миссис Минивер, которые одним махом покрывают весь накопившийся дебет родительства. Утренняя тошнота и совершенно невероятная боль. Детская коляска в коридоре и холодный, упрямый блеск в глазах кухарки.

Няня на время каникул, служившая, разумеется, «в самых лучших семьях». Резко пахнущие белые мыши. Высохшие гусеницы. Пластилин на дверных ручках. Мокрые мочалки в ванной. Безымянные ужасы, обнаруживаемые в щелях кресел. Тревоги и чрезвычайные происшествия. Проглоченная пуговица. Необъяснимая боль в ухе. Зловещая сыпь, непременно появляющаяся накануне поездки. Школьные счета. Счета дантиста. Необходимость идти медленнее. Умерять собственный темп. Эмоциональные компромиссы. Разделённая преданность. И приключения, от которых снова и снова приходится отказываться. И вот теперь Вин ел свой мандарин, дольку за долькой. Джуди уже раздела свою маленькую куколку и теперь снова натягивала на неё платьице — задом наперёд. Тоби медленно поворачивал стеклянный шарик перед светом, пытаясь сосчитать цветные завитки внутри.

В доме уже слышалось движение. А значит, приближалось благословенное позвякивание посуды с ранним утренним чаем. Миссис Минивер посмотрела на окно. Тёмное небо уже начинало понемногу светлеть в рамке вишнёво-розового ситца. Вечность в рамке домашней жизни. Ну и пусть. В конце концов, чтобы увидеть вечность, её приходится во что-нибудь обрамить.

НОВЫЙ ЕЖЕДНЕВНИК

Двенадцатая ночь миновала; рождественские украшения сняли, и само Рождество — а крайности, как известно, быстро выходят из моды — теперь казалось таким же старомодным, как шляпа на фотографии в паспорте. А миссис Минивер всё ещё не купила себе новый ежедневник и продолжала кое-как записывать дела на форзаце старого. Как обычно, она собиралась купить его ещё до отъезда из Лондона в Старлингс. И, как обычно, времени не хватило. Миссис Минивер прекрасно знала: такие вещи ни в коем случае нельзя покупать второпях. Ежедневник — важнейший представитель целого семейства маленьких спутников нашей жизни, тех скромных домашних вещей, которые год за годом бегут рядом с нами. На первый взгляд они ничтожны, но становятся чрезвычайно важными именно благодаря своей пугающей близости.

Губка. Расчёска. Зубная щётка. Футляр для очков. Перьевая ручка. Вот вещи, которые нужно выбирать с величайшей осторожностью. Со временем они настолько срастаются с человеком, что их уже почти невозможно считать неодушевлёнными. Бесчувственными — да. Но ведь наши волосы и ногти тоже бесчувственны. Некоторые из этих вещей, если они разонравились, можно кому-нибудь отдать. С другими остаётся только одно средство — уничтожение. Однако история ещё не знала человека, который, будь он хоть сказочно богат, обладал бы достаточной силой воли, чтобы бросить в огонь почти новую губку. И приходится покорно терпеть её неудобную форму, отвратительную поверхность и то идиотское лицо, которое вдруг проступает в её очертаниях, если слегка её сжать.

Рано или поздно, слава богу, она износится. А если повезёт, её можно случайно забыть в гостинице. Но с ежедневником, которым уже начали пользоваться, всё гораздо хуже. Отдать его невозможно. Потерять — катастрофа. А выбросить и начать новый означает мучительно переписывать туда все уже сделанные записи. Если, конечно, вы не готовы оставить первые страницы нового ежедневника пустыми и тем самым внушить своим будущим биографам — если таковые вообще появятся, — что в начале года вы долго страдали проказой. Или чем-нибудь похуже. Поэтому лишь в середине января миссис Минивер, приехавшая из Старлингса в Лондон на один день ради визита к дантисту, наконец оказалась в магазине канцелярских принадлежностей и располагала достаточным временем, чтобы отнестись к делу с той серьёзностью, которой оно заслуживало. Она остановилась перед полкой с надписью «Ежедневники» и приготовилась получать удовольствие.

Первый попавшийся ей в руки был переплетён алым сафьяном. Очень даже неплохо. Но внутри обнаружилось одно из тех противоестественных устройств, где на одном развороте умещаются сразу две недели. Две недели, всегда считала миссис Минивер, — совершенно нелепая единица времени, не имеющая отношения ни к устройству мира, созданному Богом, ни к распорядку, придуманному человеком. По-настоящему важная единица — день. Хотя бы потому, что один день отделён от другого удивительным явлением: человек теряет сознание, а потом снова его обретает. До чего же люди отважны и доверчивы, если каждую ночь решаются уснуть! Но одна страница на один день тоже не годилась. Для ежедневника — слишком много. Для настоящего дневника — слишком мало.

Вот неделя — совсем другое дело. Удобный, обозримый кусок времени с началом, серединой и концом. При желании в нём найдётся отдельное место для каждого из семи чудес света, семи доблестных рыцарей христианства, семи смертных грехов или семи цветов радуги. Понедельник, кстати, совершенно определённо был жёлтым. Четверг — тусклым индиго. Пятница — фиолетовой. Относительно остальных дней недели столь твёрдых убеждений у миссис Минивер не было. Ежедневников нужного типа — неделя на разворот — осталось всего три. Вот что бывает, когда откладываешь покупку до середины января. Один был в малиновом кожзаменителе. Другой — в коричневой телячьей коже. Третий — в зелёной ящеричной. Кожзаменитель она отвергла сразу.

Однажды в приступе послерождественской экономии миссис Минивер уже купила очень дешёвый ежедневник, и он раздражал её все двенадцать месяцев. Что бы она туда ни записывала, всё немедленно приобретало какой-то убогий вид. Зелёный ежедневник из кожи ящерицы, напротив, стоил семь шиллингов и шесть пенсов. Совершенно безумная цена. Поэтому она выбрала коричневый, из телячьей кожи, за три шиллинга девять пенсов. Гладкая, приятная маленькая книжка. Честный и надёжный спутник в годовом походе. Он хорошо выдержит время. И уж его-то, знала миссис Минивер, она просто не сможет невзлюбить. Она расплатилась, положила покупку в сумочку, вышла из магазина и села в автобус номер одиннадцать. На поезд до Старлингса она успевала с запасом в двадцать минут.

На полпути по Пимлико-роуд миссис Минивер внезапно нажала кнопку звонка и выскочила из автобуса.

— Кое-что забыла, — с виноватой улыбкой объяснила она кондуктору.

Другого автобуса поблизости не было, поэтому назад к Слоун-сквер пришлось идти так быстро, как только возможно. В эту самую минуту зелёный ежедневник из кожи ящерицы, возможно, уже покупал кто-нибудь другой. Какой-нибудь совершенно неподходящий человек. Тот, кому просто понадобился ежедневник и кто решил купить первый попавшийся. Какая-нибудь богатая, серьёзная дама, которая заполнит его заседаниями комитетов. Или деловой человек, который даже не взглянет на переплёт, открывая книжку, чтобы небрежно записать: «Ужин с Джорджем». А она сама будет целый год заключать все свои самые дорогие занятия в унылую коричневую телячью кожу и каждый раз с мучительным сожалением вспоминать зелёную ящерицу.

Но ежедневник был ещё там. Миссис Минивер выложила дополнительные три шиллинга девять пенсов и унесла его, сияя от счастья. В конце концов, разница составляла лишь немногим больше стоимости поездки на такси. Правда, после этого ей пришлось ещё и взять такси до Чаринг-Кросс. В поезде она достала маленькую блестящую зелёную книжечку и по памяти внесла в неё немногочисленные и незамысловатые дела, которыми успел наполниться начавшийся год: «Встретить Клема — 2.27». «Ловить щуку с Вином». «Обед у Баклендов». «Бриджит на выходные». Сухо. Лаконично. И всё-таки первые дни года, как и любые другие дни человеческой жизни, уже были до краёв наполнены чувствами, мыслями и открытиями. Так будет продолжаться до тех пор, пока ежедневник не заполнится целиком.

Получится своего рода скелетная карта года. Посторонний человек, взглянув на неё, не увидит решительно ничего из внутреннего пейзажа её жизни. Но сама миссис Минивер, перелистывая эти страницы через двенадцать месяцев, сможет восстановить многие — хотя и не все — подробности. Как по дороге со станции Клем рассказал ей о новой работе в Глостершире. Как они с Вином увидели цаплю. Как Бакленды угощали их домашним окороком с маринованными персиками. И невероятную историю Бриджит о её кузене, трёхпенсовой монетке и глухом трубочисте.

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ КАНИКУЛ

Последний день каникул начался с безжалостного дождя. То есть последний день в Старлингсе — именно он имел значение для Вина. Джуди одинаково любила и деревню, и Лондон, а Тоби вообще обитал в каком-то собственном мире. Но для Вина те двадцать четыре часа, которые предстояло провести в Лондоне по дороге обратно в школу, были уже чем-то вроде сумеречного существования — одной ногой в могиле. Чтобы немного скрасить этот день, всегда придумывали какое-нибудь развлечение: цирк, театр или мюзик-холл. Но даже оно, каким бы приятным ни было, приобретало в его глазах лёгкий оттенок мрачной торжественности — словно пышный пир после похорон. Не то чтобы Вин не любил школу. Просто школа, как он обнаружил, была совершенно другой жизнью, попасть в которую можно было лишь переправившись через Стикс.

На перроне ты умирал. В поезде — не без мучений — рождался заново. А на другом конце пути выходил уже совершенно другим человеком — с другим языком, другим взглядом на мир и другой системой ценностей. Вот чего никак не могли понять случайные взрослые, встречавшиеся во время каникул и неизменно задававшие один и тот же бессмысленный вопрос:

— Ну, как тебе нравится школа?

Ответить на него как следует было невозможно. Потому что тот человек, которого они об этом спрашивали, строго говоря, вообще никогда не приезжал в школу. Обратное превращение — возвращение в свою домашнюю шкуру — было совсем не болезненным, но почти столь же трудным. Хотя бы потому, что за время школы Вин всегда успевал немного из неё вырасти. И домашнюю личность, как домашнюю одежду, приходилось заново подгонять по фигуре. Иногда проходила почти неделя, прежде чем она снова начинала сидеть удобно. А к этому времени уже приближалась середина каникул — тот роковой водораздел, после которого дни вдруг начинали с бессердечной быстротой нестись под уклон. Как бы плотно дети ни набивали каждый день занятиями, как бы рано ни вставали и как бы поздно всевозможными хитростями ни ухитрялись ложиться спать, каникулы всегда оказывались слишком короткими.

Никогда не удавалось осуществить больше трёх четвертей задуманного. До некоторых проектов — например, построить домик на дереве или исследовать мельничный ручей до самого истока — руки вообще не доходили. Другие приходилось бросать на полпути. Так, в углу кладовой уже два года таился картонный замок — всё ещё без крыши, зато с вполне действующей подъёмной решёткой. И почему-то закончить подобные вещи на следующих каникулах никогда не удавалось. К тому времени обязательно появлялось какое-нибудь новое увлечение. На этих каникулах главным проектом стало превращение одной из хозяйственных построек в корабельную каюту. Там соорудили встроенные койки, набитые соломой тюфяки и рундук, доверху наполненный воображаемыми морскими картами.

Вин рисовал карты. Джуди их раскрашивала. А Тоби время от времени добавлял на них дельфинов — где придётся. Кроме того, дети построили в огороде печь для обжига кирпича и изготовили в ней не меньше дюжины вполне приличных кирпичей. Конечно, построить из двенадцати кирпичей что-нибудь существенное было невозможно. Зато теперь они испытывали приятную уверенность: случись им потерпеть кораблекрушение и оказаться на необитаемом острове, они довольно быстро сумеют возвести себе дом-другой. При условии, разумеется, что почва на острове окажется глинистой. Ещё они запрудили ручей. Потом снова его распрудили. Наблюдали, как лесорубы рубят и раскалывают молодые каштаны на колья для изгороди. Ходили смотреть на кузнеца.