Полная версия
Миссис Минивер
Джен Струтер
Миссис Минивер
СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие переводчика
1. МИССИС МИНИВЕР ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ
2. НОВАЯ МАШИНА
3. ДЕНЬ ГАЯ ФОКСА
4. НАКАНУНЕ ОХОТЫ
5. РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ПОКУПКИ
6. ТРИ РОЖДЕСТВЕНСКИХ ЧУЛКА
7. НОВЫЙ ЕЖЕДНЕВНИК
8. ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ КАНИКУЛ
9. В ПОИСКАХ ПРИХОДЯЩЕЙ УБОРЩИЦЫ
10. ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ВЕСНЫ
11. НА ХЭМПСТЕД-ХИТ
12. В ГОСТЯХ В ЗАГОРОДНОМ ДОМЕ
13. МИССИС ДАУНС
14. СУПРУЖЕСКИЕ ПАРЫ
15. ПОЕЗДКА В ШОТЛАНДИЮ
16. ДВЕНАДЦАТОЕ АВГУСТА
17. НА ИГРАХ
18. ОСЕННИЙ ПЕРЕЕЗД
19. ПРОТИВОГАЗЫ
20. ВОЗВРАЩЕНИЕ К НОРМАЛЬНОЙ ЖИЗНИ
21. БЭДЖЕР И ЕХИДНА
22. БУЙНЫЙ ДЕНЬ
23. «ЕВРЕИ»
24. КАНУН НОВОГО ГОДА
25. ВЫБОР КУКЛЫ
26. У ЗУБНОГО ВРАЧА
27. КАРМАН, ПОЛНЫЙ КАМЕШКОВ
28. ЕЖЕВИКА И ЯБЛОНИ
29. КИЛИМ
30. НА РЕКЕ
31. ЛЕВОЕ И ПРАВОЕ
32. ПО СЛЕДАМ КРОТА
33. НОВОЕ ИЗМЕРЕНИЕ
34. ЛОНДОН В АВГУСТЕ
35. ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ-ЗА ГРАНИЦЫ
36. НА СБОРЕ ХМЕЛЯ
37. «ИЗ ПОТРЕБНОСТИ В ОПАСНОСТИ»
38. МИССИС МИНИВЕР СОСТАВЛЯЕТ СПИСОК
БОНУСНАЯ ЧАСТЬ
Приложение 1. Англия на пороге бури: исторический и культурный контекст «Миссис Минивер»
Приложение 2. Рецепты и традиции старой доброй Англии из блокнота миссис Минивер
Приложение 3. Кинематографическая судьба шедевра: как книга создала легендарный фильм
Приложение 4. Гид по английскому саду и загородному дому миссис Минивер
ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА
Перед вами книга, которая родилась из небольших газетных зарисовок о повседневной жизни и со временем стала одним из литературных символов своей эпохи. Джен Струтер строит «Миссис Минивер» не как традиционный роман с единой стремительно развивающейся интригой. Перед читателем постепенно складывается мозаика жизни английской семьи: дом и дети, поездки и покупки, праздники и семейные привычки, смешные разговоры, маленькие тревоги и те почти незаметные мгновения счастья, из которых в действительности и состоит человеческая жизнь. В центре этой мозаики — Кэролайн Минивер. Она смотрит на окружающий мир с редким сочетанием здравого смысла, мягкой иронии и способности замечать значение самых обыкновенных вещей. Новая машина, букет цветов, детский рождественский чулок, поездка за город или старый семейный список становятся поводом задуматься о времени, памяти, любви и быстротечности жизни.
Но постепенно меняется сам воздух книги. За уютным миром дома всё отчётливее ощущается приближение войны. Противогазы, эвакуированные дети, военная служба, затемнение и тревога входят в прежде размеренную жизнь почти буднично. Именно этот контраст делает поздние страницы особенно сильными: читатель уже знает цену тому простому мирному счастью, которое в начале книги казалось естественным и незыблемым. При работе над русским переводом мне хотелось прежде всего сохранить голос Джен Струтер — спокойный, интеллигентный, ироничный и удивительно человечный. Поэтому я стремился не осовременивать текст без необходимости и одновременно избегать тяжеловесности, которая могла бы отдалить сегодняшнего русского читателя от живой интонации оригинала.
«Миссис Минивер» — книга не только об Англии конца 1930-х годов. Она о доме, который становится частью человека; о детях, которые взрослеют быстрее, чем нам хотелось бы; о вещах, хранящих память; о способности замечать счастье прежде, чем обстоятельства заставят понять, насколько оно было драгоценно. И, пожалуй, именно поэтому миссис Минивер всё ещё возвращается домой — теперь уже к новому читателю.
Владимир Давыдов
МИССИС МИНИВЕР ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ
Как же хорошо, думала миссис Минивер, прощально кивая продавщице цветов и неся по улице огромную охапку хризантем с какой-то почти торжественной радостью, словно это был рог изобилия. Как же хорошо снова войти в привычную колею, аккуратно убрать лето в коробку и подхватить нить своей жизни там, где её пришлось выпустить из рук на время каникул — этого необязательного отступления. Не то чтобы она не любила каникулы. Но всякий раз, когда они заканчивались, она испытывала некоторое облегчение — и, пожалуй, именно это лучше всего говорило о том, насколько она счастлива. Обычная жизнь нравилась ей так сильно, что она почти боялась выходить за её рамки: вдруг однажды окажется, что вернуться уже невозможно? Волшебство исчезнет, и прежнюю атмосферу не удастся восстановить.
Но на этот раз, во всяком случае, всё было в порядке. Вот и дом — такой же аккуратный и приветливый, как всегда, — появился перед ней, когда она завернула за угол площади. Для постороннего его небольшой оштукатуренный фасад был так же неотличим от соседних, как одна овца в стаде. Но для неё он был совершенно особенным: чуть светлее дома слева, чуть темнее дома справа; над входной дверью не хватало одной гипсовой розетки, а балкон второго этажа был едва заметно перекошен. И сама площадь оставалась прежней. Листва на деревьях была ещё почти такой же густой, как в августе, когда она уезжала. Но тогда листья висели тяжело, однообразно и тускло-зелёные, а теперь первые морозные ночи сделали их сухими, пёстрыми и неожиданно прекрасными.
Легко и быстро шагая по площади, миссис Минивер вдруг поняла, почему сорок с лишним лет нравятся ей гораздо больше, чем тридцать с лишним. Это была разница между августом и октябрём. Между тяжестью позднего лета и прозрачной свежестью ранней осени. Между завершением одного периода жизни и началом другого. Она подошла к двери. Ключ мягко повернулся в замке. Вот что на самом деле запоминаешь в доме: не размеры комнат и не цвет стен, а прикосновение дверных ручек и выключателей, форму и поверхность перил под ладонью — крошечные, почти осязаемые подробности близости, возвращение которых и означает, что ты наконец дома. Наверху, в гостиной, весело потрескивал небольшой огонь из поленьев, хотя солнечный свет, льющийся через открытые окна, был ещё по-настоящему тёплым.
Всё было идеально. Она словно зависла между летом и зимой, наслаждаясь лучшим, что было в каждом из них. Миссис Минивер развернула хризантемы и поставила их в квадратную стеклянную вазу между собой и окном, так, чтобы солнечные лучи проходили сквозь цветы. Это были огромные, пышные хризантемы винного цвета, с загнутыми лепестками. В их красоте было что-то величественное, почти архитектурное. А запах… Она наклонилась и уткнулась носом в ближайший цветок. Этот запах был словно квинтэссенцией её нынешнего настроения, чистейшим экстрактом всего, что казалось ей сейчас бодрящим, радостным и немного терпким: погоды, обстоятельств, собственного возраста и времени года. Да. Октябрь определённо подходил ей больше всего.
У древних, как ей неизбежно пришлось выучить ещё в школе, октябрь был восьмым месяцем года. Теперь официально он считался десятым. Но для неё он всегда оставался первым. Настоящим Новым годом. А вся эта утомительная январская церемония была всего лишь названием. Наконец она отошла от окна. На письменном столе лежали письма, пришедшие утром: приглашение на показ платьев; приглашение Клему на охоту; два приглашения на обед; три — на херес; чрезвычайно соблазнительное объявление о нескольких концертах камерной музыки; и письмо от Вина из школы — не пришлёт ли мама его зонтик, фотоаппарат и перьевую ручку, которая к тому же немного протекает? Но сегодня даже это не могло испортить ей настроение.
Она слегка поправила поленья в камине — главным образом ради удовольствия подержать в руках рифлёную стальную кочергу — и села возле огня. Чай уже был накрыт. Бутерброды с мёдом, хрустящее имбирное печенье и маленькие миндальные бисквиты. И ещё, она знала, обязательно принесут горячие поджаренные лепёшки. На скамеечке у камина лежали три новые библиотечные книги, девственно нетронутые, их яркие бумажные обложки ещё не успели запачкаться от прикосновений читателей. Часы на каминной полке очень тихо и точно пробили пять. С реки донёсся гудок буксира. Внезапный порыв ветра принёс через открытое окно резковатый запах горящих осенних листьев. Картинка почти сложилась. Не хватало только одного кусочка.
И тут с другого конца площади донеслась знакомая музыка уличной шарманки, которая каждую среду играла «Голубой Дунай», щедро расцвечивая вальс сотней никогда не существовавших в нём трелей и арпеджио. Миссис Минивер тихонько вздохнула от удовольствия и позвонила, чтобы подавали чай.
НОВАЯ МАШИНА
Однажды утром миссис Минивер проснулась с ощущением надвигающейся беды — с твёрдым знанием, что сегодняшний день таит в себе нечто такое, чего следует опасаться. Это не было тяжёлым, подавляющим чувством — таким, какое возникает перед операцией или когда провожаешь лучшего друга, уезжающего жить в Тасманию. Но и пустяком вроде заседания какого-нибудь комитета или визита глуховатого дядюшки к чаю это тоже не назовёшь. Скорее, беда средней весовой категории. Поначалу миссис Минивер недоумевала. Насколько она помнила, на сегодня у неё не было никаких назначенных дел — ни приятных, ни неприятных, — и уже одно это должно было радовать. Целый день, которым можешь распоряжаться совершенно свободно, на один день превращает тебя в бессмертного. Согласно китайской пословице, она должна была чувствовать себя почти божеством. Однако маленькая тупая тяжесть никуда не исчезала. Она продолжала тянуть и беспокоить.
Клем просунул голову в дверь — взъерошенный после ванны. Не впервые миссис Минивер испытала благодарность судьбе за то, что вышла замуж за мужчину, чьё лицо за прошедшие шестнадцать лет становилось скорее ироничным, чем холёным. Когда люди молоды и линии их лиц ещё только намечены лёгким карандашом, предугадать будущее бывает трудно. Эти красивые, высокие, худощавые юноши так часто к сорока пяти годам превращаются в упитанных церковных старост. Но ей повезло. А может быть, у неё просто было чутьё. Клем с возрастом выглядел ничуть не хуже. Возможно, главное — не добиться слишком большого успеха слишком рано. В эту минуту, однако, выражение его лица меньше всего можно было назвать ироничным.
— Она должна быть здесь к девяти, — возбуждённо сказал он и исчез.
И тут миссис Минивер вспомнила. Внутри у неё всё упало. Она тут же сказала себе, что расстраиваться совершенно нелепо, и попыталась убедить себя в обратном. Новая машина — это ведь повод для радости. Давно пора было её купить. Старый «Ледбеттер» дошёл до такого состояния, когда помочь ему мог только дорогостоящий капитальный ремонт. В салоне появились подозрительные запахи, откуда-то доносились таинственные шумы, сквозняки уже невозможно было победить, а Клем уставал за рулём во время дальних поездок. Неделю назад он вернулся с автомобильной выставки и весь вечер счастливо просидел над каталогами. Тогда миссис Минивер поняла: всё решено. Её обычный довод — что новая машина им на самом деле совершенно не нужна, — на этот раз явно не выдерживал критики. Не могла она сослаться и на необходимость экономить.
Теперь они вполне могли себе это позволить. Проект Клема по строительству нового жилого района был утверждён; кроме того, ему достался загородный дом Вандерхупов — настоящий лакомый кусок. К тому же эта сцена уже много раз разыгрывалась между ними в различных вариантах, и оба прекрасно знали, что неизменное нежелание миссис Минивер менять машину объяснялось вовсе не бережливостью. Причиной была сентиментальность. Она просто не могла вынести момента, когда старую машину увозили навсегда. Миссис Минивер вообще была до смешного сентиментальна по отношению к неодушевлённым вещам. Однажды на аукционе она с неожиданным азартом начала торговаться за лот, значившийся в каталоге как: «Двенадцать кухонных стульев; а также небольшая плетёная корзинка для ножей».
Клем, прекрасно представлявший размеры их кухни, принялся отчаянно подавать ей знаки с другого конца зала. Она перестала повышать цену, и лот наконец достался кому-то другому — за сумму, превышавшую его настоящую стоимость, — к огромному облегчению и одновременно недоумению аукциониста.
— Ты просто перепутала номера лотов, правда? — спросил потом Клем.
— Нет, — виновато призналась она. — Прости. Всё из-за этой корзинки для ножей. Я вдруг подумала: как же ей, наверное, обидно, что она недостаточно важная вещь, чтобы составить отдельный лот. Просто приписали к кухонным стульям... Клем, ну подумай: «а также небольшая плетёная корзинка для ножей»...
Но автомобили занимали особое место. Где-то между мебелью и собаками. Дело было не в том, что миссис Минивер приписывала вещам человеческие чувства. Она вовсе не убеждала себя, будто у автомобилей есть душа или хотя бы разум. Хотя всякий, кому доводилось видеть, насколько две совершенно одинаковые серийные машины способны отличаться друг от друга, вполне мог бы заподозрить, что по крайней мере зачатки характера у них имеются. Нет. Дело было просто в декорациях жизни. В наши дни автомобиль становился настолько неотъемлемой её частью, сопровождал столько мыслей, чувств, разговоров и решений звуками и картинами за окном, что приобретал почти такой же статус, как одна из комнат собственного дома. Расстаться с ним, несмотря на все его недостатки, означало потерять знакомую часть окружающего мира.
Она поднялась и открыла воду в ванной. Даже сквозь её шум миссис Минивер услышала, как старый «Ледбеттер» въезжает на площадь: каждое утро незадолго до девяти служащий гаража подгонял его к дому. Она прислушалась к переключению передачи, когда машина прибавила скорость после поворота, потом — к визгу тормозов, затихшему мотору, хлопнувшей дверце и удаляющимся шагам водителя. До чего же нелепо так переживать, подумала она и, словно это могло помочь от горя, щедрее обычного сыпнула в ванну ароматной соли. Почти сразу послышался звук подъезжающей машины. Ровное, мощное мурлыканье двигателя. Сдержанный звук открывшейся и мягко закрывшейся тяжёлой, прекрасно подогнанной дверцы. Затем голос Клема на площади и радостный топот Джуди по тротуару.
Это было невыносимо. Старых лошадей хотя бы отправляли доживать свой век на пастбище, где их время от времени можно было навещать. Иногда им даже позволяли таскать газонокосилку, надев на ноги специальные кожаные башмаки. Но вся эта система обмена старой машины на новую... Джуди вихрем взлетела по лестнице и забарабанила в дверь, захлёбываясь от восторга:
— Мамочка! Новая машина приехала!
— Как чудесно! — отозвалась миссис Минивер.
— А я помогала папе вытаскивать карты и всякие вещи из старой, прежде чем её увезут!
Господи, до чего же безжалостно дети умеют расставлять все точки над «i»!
— Беги, милая, — крикнула миссис Минивер. — Я скоро спущусь.
Она снова до отказа открыла оба крана, густо намылила уши и принялась громко петь.
ДЕНЬ ГАЯ ФОКСА
Зимой они нечасто возили детей в Старлингс — во всяком случае, до рождественских каникул. Когда дни становились короткими, ехать туда всего на выходные почти не имело смысла. Исключение, однако, делали ради Дня Гая Фокса: этот добрый и предусмотрительный человек устроил своё преступление как раз к осенним школьным каникулам — или, по крайней мере, настолько близко к ним, что разницей можно было пренебречь. Семейство Минивер питало настоящую страсть к фейерверкам. А устраивать фейерверк в маленьком лондонском садике — занятие жалкое и беспомощное: на каждом шагу приходится считаться с соседями, полицией и хрупкостью оконных стёкол и кровельной черепицы. Поэтому в субботу утром они заехали за Вином в Итон и отправились через всю округу в Старлингс. Миссис Минивер с облегчением обнаружила, что обучение в престижной школе ещё не сделало его слишком важным для дорожных игр с двумя младшими детьми. В этом он был похож на отца: возраст для него словно не существовал — ни собственный, ни чужой.
Джуди была совсем другой. Теперь она была девятилетней до мозга костей — точно так же, как когда-то была совершенно шестилетней, а ещё раньше — совершенно трёхлетней. Возраст представлялся ей качеством чрезвычайно важным и увлекательным. В обществе других детей она не могла чувствовать себя вполне спокойно, пока не выясняла, сколько им лет. Что же касается Тоби, то он в этом, как и во многих других отношениях, оставался непостижимой загадкой. В детстве темнота всегда наступает слишком рано. Кроме тех случаев, когда предстоит запускать фейерверки. Тогда солнце невыносимо медлит на пороге, точно засидевшийся гость.
В тот день на небе не было ни облачка, и даже после захода солнца западный край небосклона упрямо сохранял жемчужно-серое сияние. Вину было ещё не так плохо: он помогал отцу прикреплять к забору огненные колёса и устанавливать на газоне бутылки с ракетами. Но Джуди и Тоби, прижавшись носами к оконному стеклу, уже изнывали от нетерпения, когда Клем наконец постановил, что темнота официально наступила и представление можно начинать. Закутавшись в пальто и шарфы, они вышли и уселись рядком на небольшой каменной террасе. Казалось, вечер был специально заказан для фейерверка: холодный, тихий, звёздный — и, что особенно похвально, совершенно безлунный. Когда взвилась первая ракета, миссис Минивер почувствовала знакомое щекотание в горле и поняла: волшебство снова подействует. Некоторыми вещами — фокусниками, чревовещателями, пантомимами — она наслаждалась как бы через детей, наблюдая за их восторгом.
Но фейерверки обладали для неё собственной, непосредственной магией. Их очарование было сложнее, чем у любого другого искусства. В них были рисунок и последовательность, цвет и звук, сияние и движение; ожидание, неожиданность и лёгкий привкус опасности. А главное — им была присуща высшая драгоценность: мимолётность. Именно она придаёт красоте особую остроту и затрагивает в сердце такую струну, которой не способны коснуться вещи более долговечные. Фейерверк и в самом деле оказался лучшим из всех, какие они когда-либо устраивали.
Сама миссис Минивер, покупая пиротехнику, легко попадала под власть причудливых названий. Она непременно заказывала «Жужжащих пауков», «Ведьмины котлы», «Мины со змеями», «Букеты снопов» и «Чертей среди портных» — главным образом потому, что ей хотелось узнать, как всё это выглядит. Но Клем знал: с фейерверками, как и с коктейлями, самые простые и знакомые названия обычно дают наиболее интересный результат. Он потратил некоторую сумму на римские свечи, огненные колёса и турбийоны, но основную ставку совершенно правильно сделал на ракеты. Вот одна из них разорвалась в небе, превратившись в нежное созвездие разноцветных звёзд, которые медленно опускались и долго мерцали в неподвижном воздухе. Глядя на них, миссис Минивер подумала, что из всех искусств именно это демонстрирует самый поразительный контраст между исходным материалом и законченным произведением. Слова, краски, музыкальные звуки — даже сами по себе они обладают определённой красотой.
В глыбе мрамора ещё можно представить будущую статую. Камень, кирпич и бетон — материалы Клема — тоже не кажутся чем-то бесконечно далёким от домов, которые из них возникают. Но эта огненная архитектура, эти обрывки светящейся музыки, эти яркие, призрачные, мгновенно исчезающие картины в небе... Какое отношение имеют они к селитре, сере и древесному углю, к проклеенной бумаге, хлопковому фитилю и горстке минеральных солей? Представление подходило к концу. Вин и отец запускали последние ракеты. Их лица, время от времени озаряемые вспышками, были сосредоточенными, торжествующими и спокойными. Джуди дрожала от холода и возбуждения. Тоби сидел совершенно неподвижно, вытянув ноги перед собой, — то ли от глубокого потрясения, то ли потому, что на него надели слишком много одежды, понять было невозможно.
А миссис Минивер тем временем состязалась со временем. Весь вечер её преследовали какие-то полузабытые слова. Строка из стихотворения? Старинное изречение? Что-то о сиянии. Что-то удивительно подходящее к этой минуте. «Сияние...» Что же там было дальше? Ритм фразы она чувствовала, но сами слова ускользали. И она почему-то знала: вспомнить их нужно непременно до того, как закончится фейерверк. Иначе будет поздно. Последняя ракета взвилась в небо. Она была по-настоящему огромной — почти безрассудная расточительность. С шипением, похожим на взлёт дракона, ракета понеслась вверх, поднялась вдвое выше всех предыдущих — и в тот самый миг, когда она разорвалась, миссис Минивер вспомнила. «Сияние падает с небес...»
Вот оно. Искры медленно хлынули вниз золотым водопадом, одна за другой исчезая в озере темноты.
Красота — всего лишь цветок,
И морщины её поглотят;
Сияние падает с небес;
Королевы умирали молодыми и прекрасными;
Прах закрыл глаза Елены...
Вообще-то эти строки совершенно сюда не относились. Это был плач Нэша во время чумы — какое отношение он имел к фейерверкам? И всё-таки миссис Минивер знала: именно этих слов ей не хватало, чтобы завершить картину и навсегда сохранить её в памяти. Только слова способны поймать настроение в свои сети. Только они дают нам надёжное оружие против забвения.
НАКАНУНЕ ОХОТЫ
Каждый год, без единого исключения, миссис Минивер получала приглашение, написанное наклонным викторианским почерком на необычайно плотной кремовой бумаге. В правом верхнем углу тяжёлым чёрным готическим шрифтом был вытиснен адрес: «Червил-Корт, Крэмптон». Слева помещались три крошечных стилизованных рисунка — телеграфный столб, старинный телефон и паровоз времён Стефенсона, приземистый, с высокой трубой. Под ними соответственно значилось:
«Грейт-Йеттингфорд»,
«Бантесли, 3»,
«Слейп-Джанкшен».
Письмо неизменно начиналось одной и той же формулой старой леди Червил: Дорогая миссис Минивер! Мы с Червилом будем чрезвычайно рады, если Вы и Ваш супруг погостите у нас с пятницы, 19 ноября, до понедельника, 22-го.
(Она скорее согласилась бы взойти на гильотину, чем употребить выражение «уик-энд».) Миссис Минивер перебросила письмо Клему. Тот заметил, что теперь где-нибудь поблизости наверняка уже имеется аэродром, и дорисовал под остальными картинками маленький довоенный биплан — одномоторный, с неправдоподобно короткими крыльями, — а рядом написал: «Маркет-Бамблтон». Обсуждать, принимать ли приглашение, не было никакой необходимости. В Червил-Корт они ездили всегда. Охота там была превосходная, еда — выше всяких похвал, а кроме того, приятно было ненадолго замедлить собственную жизнь до темпа старомодного ритуала и провести три дня словно в кавычках.
— И каково же, — произнёс полковник, поворачиваясь за ужином к миссис Минивер, — ваше мнение?..
Она боялась этого вопроса с того самого момента, когда ещё за волованом женщина в платье совершенно неподходящего оттенка зелёного, услышав вопрос, собирается ли она завтра выйти вместе со стрелками, закрыла глаза и едва заметно содрогнулась. Этим она немедленно втянула всех сидевших поблизости в спор, который в данной компании неизбежно должен был оказаться и скучным, и бесплодным. Скучным — потому что обе стороны располагали исключительно запасом избитых фраз. Бесплодным — потому что с самого начала было ясно: ни одна из сторон не сдвинется со своей позиции ни на дюйм. И потом — ну что за тему она выбрала для охотничьего дома! С таким же успехом можно было встать посреди банкета лорд-мэра и произнести страстную речь в защиту вегетарианства. Если уж ваши убеждения настолько сильны, единственный разумный выход — заболеть гриппом и вовсе не приезжать. Спор бушевал — если столь затасканная дискуссия вообще способна бушевать — на протяжении перепёлки, мороженого-пудинга и грибов на тостах.
В ушах миссис Минивер звенела привычная мелочь истёртых аргументов:
— В конце концов, у птиц тоже есть шанс...
— Животные, может быть, и не обладают душой, но всё-таки...
— А возьмите охоту...
— Ну, коррида — это совсем другое дело...
Курсив порождал курсив. Проглоченные окончания сыпались, словно конфетти. Рано или поздно волна спора непременно должна была докатиться до её конца стола, но миссис Минивер твёрдо решила не позволить втянуть себя. Она слышала всё это слишком много раз. Даже в обществе, где можно было говорить совершенно свободно, тема успела настолько истрепаться, что стала невыносимой. Собственную позицию миссис Минивер считала не слишком этичной, зато честной. Она просто не была особенно чувствительна к подобным вещам — чистая случайность. Ей нравилось наблюдать любое проявление мастерства. Нравились голые зимние деревья, покрытые инеем пастбища, облачка дыхания на морозе, запах опавшей листвы и тончайший узор зимних живых изгородей. Но больше всего ей нравился тот элемент лесного искусства, ощущение игры «в индейцев», которого не способны дать обычные игры и которое противники охоты, стрельбы и рыбалки так часто принимают за кровожадность.
