Dark Romance

— Я останусь, — сказала она. — Только не надо играть на гитаре. Лучше просто тишина.

Дима кивнул, словно ожидал именно этого ответа. Он взял пульт, включил на огромном телевизоре какой-то документальный фильм про подводный мир без звука и выключил верхний свет, оставив только мягкую подсветку у пола. Комната погрузилась в полумрак, где единственными яркими пятнами были экран телевизора и огни города за окном.

Анна сидела на барном стуле, допивая второй бокал вина, и смотрела на безмолвных рыб, скользящих сквозь толщу синей воды. Она не знала, что будет завтра. Она не знала, зачем купила секатор. Но сегодня, впервые за восемь дней, она не была одна в четырех стенах своей квартиры-склепа. Рядом дышал человек, который тоже знал, что такое потеря. И это знание, это странное родство по несчастью, давало крошечный, едва заметный проблеск чего-то, похожего на надежду.

Или на отсрочку приговора.

Время в квартире Димы текло иначе. Оно не бежало, не неслось галопом, как в офисе или в вечной гонке за вниманием Марка. Оно растеклось густым сиропом по углам комнаты, застывало в бокалах с вином, оседало пылью на клавишах ноутбука, который так и не включили.

Они просидели почти до пяти утра.

Вторая бутылка появилась на столе как-то сама собой — Дима молча поднялся, достал её из холодильника, откупорил и наполнил бокалы, даже не спрашивая. Анна не протестовала. Вино больше не обжигало горло — оно стало теплой, вязкой субстанцией, которая заполняла пустоты внутри, как строительная пена. Не лечило, но хотя бы затыкало дыры.

Большую часть времени они молчали. Это было не то неловкое молчание, когда люди судорожно ищут тему для разговора, боясь показаться скучными. Это было молчание двух незнакомцев, которые внезапно оказались в одной лодке посреди шторма и поняли, что слова сейчас — лишний груз. Иногда Дима переключал каналы на огромном телевизоре, и комната наполнялась мельканием картинок без звука. Подводный мир с косяками серебристых рыб сменился черно-белым французским кино, потом — документалкой про строительство небоскребов в Дубае, потом — бесконечным рядом кулинарных шоу, где улыбчивые люди жарили стейки на идеальных сковородках.

Анна смотрела на экран, но не видела. Её взгляд был обращен внутрь, в ту самую выжженную землю, где еще вчера лежали обугленные руины её жизни. Сейчас там было тихо. Пожарище догорело, и ветер медленно разносил пепел.

Иногда Дима начинал рассказывать что-то — без запроса, без ожидания реакции. Просто заполнял тишину своим низким, с легкой хрипотцой голосом. Он рассказал, как в детстве хотел стать пилотом, но зрение подвело, и он пошел в экономический. Рассказал, как однажды в командировке в Новосибирск попал в метель и просидел трое суток в аэропорту, питаясь дошираком и читая «Сто лет одиночества». Рассказал, что терпеть не может сыр с плесенью, но купил его, потому что «так положено, когда угощаешьдевушку вином».

— Я не девушка, — тихо сказала Анна, не поворачивая головы. — Я просто... человек.

— Я знаю, — ответил Дима просто. — Но сыр с плесенью уже куплен. Будешь?

Она покачала головой, и он убрал тарелку в холодильник.

В какой-то момент — Анна не помнила точно, когда именно — он вдруг сказал, глядя в окно на медленно светлеющее небо:

— Знаешь, что самое паршивое в потерях? Не сама потеря. А то, что мир продолжает вертеться. Солнце встает по расписанию, люди идут на работу, кофе в кофейне стоит те же триста рублей. А у тебя внутри — черная дыра, и ты думаешь: как они могут? Как они смеют жить, когда у меня всё рухнуло? А они могут. И будут. И это правильно.

Он замолчал, а потом добавил совсем тихо:

— Когда от меня ушла последняя... Лера... я три дня не выходил из квартиры. А на четвертый понял: если я не выйду сейчас, то не выйду уже никогда. И я пошел в «Пятерочку» за хлебом. Просто за хлебом. И это был самый важный поход в моей жизни. Потому что я доказал себе, что всё еще жив.

Анна повернула голову и посмотрела на него. В синеватом предрассветном сумраке его лицо казалось высеченным из камня — резкие тени под скулами, глубокие глазницы, в которых поблескивали темные зрачки. Он не был красив в классическом смысле. Но в нем была какая-то усталая, мужественная притягательность человека, который прошел через многое и не сломался. Который научился жить с пустотой внутри и даже находить в ней своеобразный комфорт.

— Мне пора, — сказала Анна, поднимаясь с барного стула. Ноги затекли, и она покачнулась, схватившись за край столешницы.

Дима вскочил мгновенно, оказавшись рядом, но не прикоснулся — просто стоял наготове, словно страховал её на случай падения.

— Проводить?

— Нет. Я рядом. Тридцать четвертая квартира, забыл?

— Помню, — он улыбнулся уголком губ. — Просто... ты уверена, что дойдешь?

— Уверена.

Анна прошла в ванную — небольшую, но такую же стильную, как и вся квартира: черный кафель, огромное зеркало с подсветкой, полотенца, сложенные идеальными рулонами. Она плеснула в лицо ледяной водой, не глядя на свое отражение. Сейчас ей не хотелось видеть себя. Она вытерлась бумажным полотенцем, бросила его в корзину и вышла.

В прихожей Дима стоял, прислонившись плечом к стене, и держал в руках её тренч. Он помог ей надеть его — молча, без лишних движений, просто придержал за плечи, пока она продевала руки в рукава.

— Спасибо, — сказала Анна, уже стоя в дверях. Она впервые за ночь посмотрела ему прямо в глаза. — За всё. За вино. За тишину. За то, что не лез с вопросами.

— Обращайся, — он кивнул. — Продукты свои оставь. Заберешь, когда захочешь. Или я принесу. Или... в общем, они никуда не денутся.

— И секатор, — добавила она, сама не зная зачем.

— И секатор, — эхом отозвался Дима, и в его глазах промелькнула искорка понимания, смешанного с чем-то похожим на тревогу. — Он тоже будет ждать.

Дверь за ней закрылась мягко, почти беззвучно. Анна прошла по коридору, отсчитала шаги до своей квартиры, вставила ключ в замок. Руки дрожали — то ли от усталости, то ли от выпитого вина, то ли от странного чувства, что она только что пересекла какую-то невидимую границу.

В квартире было темно и холодно. Она не стала включать свет, на ощупь добралась до кровати, скинула тренч прямо на пол и рухнула лицом в подушку. Подушка пахла её собственными волосами и больше ничем. Запах Марка выветрился окончательно. Это было хорошо. Это было правильно.

Она закрыла глаза и провалилась в сон — глубокий, черный, без сновидений. Сон человека, который наконец перестал бояться завтрашнего дня.

Она проспала двенадцать часов.

Когда Анна открыла глаза, в комнате было светло. По-настоящему светло — осеннее солнце, пробиваясь сквозь грязные жалюзи, рисовало на стене золотистые полосы. Часы на тумбочке показывали 17:42. Она моргнула, не веря своим глазам. Семнадцать сорок две. Она проспала почти сутки, если считать с того момента, как вернулась от Димы.

Первое, что она почувствовала, — легкость. Не счастье, нет. До счастья было как до Луны пешком. Но та свинцовая, удушающая тяжесть, которая давила на грудь все эти восемь дней, куда-то ушла. Она сделала глубокий вдох — и легкие наполнились воздухом без боли. Она пошевелила пальцами ног под одеялом — и тело отозвалось приятной, живой истомой, а не ноющей ломотой.

Анна села на кровати и оглядела комнату. Впервые за долгое время она смотрела на неё не как на склеп, а как на пространство, которое можно изменить. Пыль на полках. Разбросанные вещи. Осколки разбитой рамки, которые она так и не убрала. Пустая кружка с засохшим чаем на подоконнике. Следы жизни, поставленной на паузу.

Она встала, босиком прошла на кухню и открыла холодильник.

Пустота.

Буквально. Внутри горела тусклая лампочка, освещая две полки, на которых сиротливо лежали: половинка засохшего лимона, банка горчицы с истекшим сроком годности и одинокое яйцо в лотке. Анна смотрела в эту пустоту, и ей вдруг стало... смешно. Она усмехнулась — тихо, почти неслышно, но это была первая искренняя усмешка за девять дней.

До всего этого кошмара её холодильник был произведением искусства. Анна обожала готовить. Это была её отдушина, её медитация, её способ выражать любовь. Она могла часами стоять у плиты, создавая сложные соусы, выпекая домашний хлеб с хрустящей корочкой, маринуя мясо в травах, которые сама выращивала на подоконнике. Её холодильник всегда был забит до отказа: свежие овощи в контейнерах, несколько видов сыра, фермерские яйца, зелень в стаканах с водой, домашние заготовки, соусы в красивых баночках. Марк шутил, что у неё «синдром итальянской бабушки». А она просто любила кормить. Любила видеть, как человек ест то, что она приготовила, и закатывает глаза от удовольствия.

Марк никогда не закатывал глаза. Он ел быстро, уткнувшись в телефон, и максимум, что она слышала, — «норм, спасибо».

Теперь холодильник был пуст, как и её жизнь. Но в отличие от жизни, холодильник можно было заполнить за час и пару тысяч рублей. Анна взяла телефон — тот самый, который она не проверяла почти сутки. Никаких пропущенных. Никаких сообщений. Только реклама доставки еды.

Она открыла приложение доставки. Пролистала ленту. Рука сама потянулась к знакомым продуктам: сливочное масло 82%, мука высшего сорта, дрожжи, свежий базилик в горшочке, помидоры черри на ветке, моцарелла в рассоле, оливковое масло первого отжима, чеснок, спагетти, пармезан. Она добавляла товары в корзину, и с каждым нажатием кнопки «+» ей становилось чуть легче дышать. Она не просто заказывала еду. Она заказывала возвращение к жизни. К той Анне, которая умела создавать красоту из простых вещей.

Заказ оформлен. Доставка через 45 минут.

Она приняла душ — долгий, горячий, смывающий остатки вчерашнего вина и липкого страха. Вымыла голову, чувствуя, как вода стекает по позвоночнику, унося с собой напряжение. Вытерлась насухо, надела чистую футболку и мягкие домашние штаны. Расчесала волосы, и они легли влажными волнами по плечам, пахнущие кокосовым бальзамом.

Глядя в зеркало, она впервые за долгое время не отвела взгляд. Да, лицо все еще было осунувшимся. Скулы все еще выпирали слишком остро. Синяки под глазами еще не сошли до конца. Но в серых глазах больше не было того пустого, стеклянного выражения утопленницы. Там зажглось что-то новое — слабое, мерцающее, но живое. Любопытство. Интерес к тому, что будет дальше.

Она думала о будущем. Не о далеком, туманном, а о самом ближайшем. О завтрашнем дне. О том, что нужно обновить резюме. О том, что Сорокин — действительно мудак, и увольнение от него — не потеря, а освобождение. О том, что Марк... Марк был не любовью всей её жизни, а болезнью. И она, кажется, начала выздоравливать.

Она думала о том, что жизнь за эту неделю изменилась настолько сильно, что старая Анна осталась где-то там, на мокром гравии у дома Карины, в луже разбитого вина, в кабинете Сорокина. А новая Анна... она пока не знала, какая она. Но ей было интересно узнать.

Звонок в дверь.

Она вздрогнула от неожиданности — слишком быстро, курьеры обычно приезжали через час, не раньше. Но, может, повезло. Анна спокойно, даже с легким предвкушением, прошла в прихожую, щелкнула замком и открыла дверь.

На пороге стоял не курьер.

На пороге стоял Дима.

В руках он держал бумажный пакет — тот самый, из винного бутика, только теперь в нем лежали не осколки, а аккуратно упакованные продукты: батон хлеба, пачка макарон и... секатор. Оранжевая рукоятка торчала из пакета, словно хищный цветок.

Дима был одет в темно-серое пальто, наброшенное поверх черного свитера с высоким горлом. Волосы, обычно зачесанные назад, сегодня были слегка взъерошены — то ли ветер, то ли он просто не успел привести себя в порядок. На лице играла его фирменная полуулыбка — теплая, с легким оттенком иронии.

— Специальная доставка для мисс «Я-оставлю-продукты-у-соседа-и-забуду-о-них», — произнес он, протягивая пакет. — Ты забыла самое ценное. Хлеб, макароны и... — он покосился на секатор, — инструмент для обрезки роз. Или врагов. Я так и не решил, что именно ты собралась обрезать.

Анна не сдержала короткого смешка — сухого, но искреннего. Она взяла пакет, и их пальцы на секунду соприкоснулись. Его кожа была теплой, несмотря на осенний холод.

— Спасибо, — сказала она. — Зайдешь?

— Нет, — он покачал головой. — У меня встречное предложение. Ты целый день спала, я проверял — в твоих окнах не горел свет до пяти вечера. Значит, ты выспалась. Вечер сегодня на удивление сухой и даже почти звездный. Я знаю тут недалеко парк — старый, с дубами и прудом. И я подумал: может, прогуляемся? Просто пройтись, подышать воздухом, который не пахнет вином и отчаянием. Никаких обязательств. Никаких разговоров, если не захочешь. Просто... ноги размять.

Он говорил легко, но в его темных глазах читалось что-то еще — осторожная, почти незаметная надежда. Не на романтику, нет. На то, что она скажет «да». Что она выйдет из своей квартиры-раковины в мир. Что она сделает тот самый шаг, о котором он говорил ночью — пойти за хлебом.

Анна посмотрела на пакет в своих руках, потом на Диму, потом в окно, за которым действительно догорал скупой октябрьский закат, окрашивая небо в оттенки розового золота и пепла.

— Дай мне пять минут, — сказала она. — Только переоденусь. И... Дима?

— Да?

— Секатор я купила для роз. У меня на подоконнике когда-то росли розы. Я хочу снова их посадить. Обрезать там... нечего. Пока нечего.

Он улыбнулся — широко, открыто, и в этой улыбке промелькнуло что-то, от чего у Анны на секунду перехватило дыхание. Не влечение. Узнавание. Словно они оба знали, что розы — это не главное.

— Я подожду здесь, — сказал он, отступая на шаг и прислоняясь к стене коридора. — Не спеши.

Она закрыла дверь и на секунду прижалась лбом к прохладному дереву. Сердце билось ровно, спокойно. Впервые за долгое время она не боялась того, что будет дальше.

Она пошла в комнату, достала из шкафа теплый свитер крупной вязки цвета какао, узкие джинсы и ботинки на плоской подошве. Накинула пальто, замотала шею мягким шарфом. Бросила взгляд в зеркало. Отражение больше не пугало. Оно просто было.

Анна взяла ключи, телефон и вышла в коридор, где Дима ждал её, глядя в окно на зажигающиеся огни города. Он обернулся на звук шагов, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Идем? — спросил он.

— Идем, — ответила она.

И они пошли по коридору к лифту — двое почти незнакомых людей, связанных странной, невысказанной общностью потери и тихой надеждой на то, что где-то там, за поворотом, начинается что-то новое. Что-то, ради чего стоило проснуться.

Парк встретил их тишиной и запахом прелой листвы. Той особенной, густой тишиной октября, когда даже ветер, кажется, боится потревожить покой умирающей природы. Деревья стояли, словно огромные скелеты, простирая к темнеющему небу голые, узловатые ветви, с которых еще кое-где свисали последние, скрученные морозом листья цвета запекшейся крови и ржавчины.

Они шли по центральной аллее, вымощенной потрескавшимся асфальтом, вдоль которого через равные промежутки горели старые чугунные фонари. Их свет был теплым, медовым, и он рисовал на мокрой земле длинные, дрожащие тени. Анна и Дима двигались в унисон — не специально, просто так совпал ритм их шагов. Его широкий, уверенный шаг и её более мелкий, но быстрый.

В руках у обоих дымились бумажные стаканчики с кофе. Ларёк на входе в парк выглядел так, словно пережил ядерную зиму: облупившаяся краска, мигающая вывеска «Кофе с собой», уставшая женщина с начесом в окошке. Но кофе оказался на удивление хорош — горький, обжигающий, с едва уловимой ноткой корицы, которую бариста добавила от щедрот души.

— Знаешь, — вдруг сказала Анна, делая глоток и глядя куда-то в глубину парка, где чернел пруд, — я ведь когда-то хотела стать кондитером.

Дима повернул голову, и в его темных глазах промелькнул искренний интерес. Он не стал переспрашивать или удивляться — просто ждал продолжения, и это молчаливое ожидание было дороже любых слов.

— Серьезно, — она усмехнулась, но не горько, а скорее ностальгически. — У меня бабушка пекла потрясающие пироги. С яблоками, с капустой, с вишней... Тесто у неё было такое... воздушное, слоистое. Я часами сидела на кухне и смотрела, как она месит. Она никогда не пользовалась миксером, только руками. Говорила, что тесто чувствует тепло и настроение. Я мечтала открыть свою пекарню. Маленькую, в каком-нибудь старом дворике, с деревянными столами и запахом ванили на всю улицу.

— Почему не открыла? — спросил Дима.

— Родители сказали, что это несерьезно. «Получи нормальную профессию, Аня. Бухгалтер, экономист, юрист. А печь пироги можно на пенсии». — Она пожала плечами. — Я послушалась. Пошла в финансовый. А потом встретила Марка, и... ну, ты знаешь.

Они прошли мимо старой, покосившейся скамейки, на которой кто-то вырезал ножом «Лена + Саша = любовь». Буквы уже заплыли темнотой и мхом.

— А ты? — спросила она вдруг. — Ты ведь тоже не мечтал стать антикризисным менеджером. Пилотом, говоришь, хотел?

Дима хмыкнул, отпил кофе и посмотрел в небо, где между голыми ветвями проглядывали первые, еще робкие звезды.

— Пилотом. Или астрономом. У меня в детстве был телескоп — старенький, «Турист-3», отец подарил. Я летом вытаскивал его на балкон и часами смотрел на Луну. Мог назвать все кратеры на видимой стороне. Море Спокойствия, Море Дождей, Океан Бурь... Красивые названия, правда? А потом телескоп сломался, отец ушел из семьи, и звезды стали просто точками на небе.

Он замолчал, и в этой паузе не было горечи — только констатация факта, такая же спокойная, как шелест листьев под ногами.

— Но знаешь, что я понял? — продолжил он, сворачивая на боковую дорожку, ведущую к пруду. — Мечты не умирают. Они просто... засыпают. Как медведи в берлоге. И иногда, когда становится совсем тепло и безопасно, они просыпаются. Может, твоя пекарня просто ждала подходящего момента.

Анна ничего не ответила, но что-то в её груди едва заметно шевельнулось — то ли сердце, то ли тот самый спящий медведь её несбывшихся желаний.

Они вышли к пруду. Вода была черной и гладкой, как обсидиан, и в ней, словно в зеркале, отражались огни фонарей и холодные точки звезд. Где-то в камышах крякала невидимая утка. Ветер слегка рябил поверхность, и отражения дрожали, расплывались, словно пытались вырваться из водяного плена.

Дима остановился у кованой ограды и, облокотившись на неё, долго смотрел на воду. Анна встала рядом, почти касаясь плечом его плеча.

— Красиво, — тихо сказала она.

— Ага, — отозвался он. — Я иногда прихожу сюда один. Особенно когда на работе полный... аврал. Смотрю на воду и представляю, что все проблемы — это вот эти листья на поверхности. Их просто уносит течением. Медленно, но уносит.

Он повернулся к ней, и в свете фонаря его лицо показалось ей почти красивым — не той глянцевой, приторной красотой, от которой сводит скулы, а красотой старого дерева, обветренного скалами и солнцем. Живого. Настоящего.

— Спасибо, что пошла со мной, — сказал он просто. — Я уже забыл, каково это — гулять не одному.

— Я тоже, — призналась она.

Они простояли так еще несколько минут, молча, просто дыша одним воздухом, пахнущим водой, кофе и осенью. А потом Дима вдруг выпрямился и кивнул куда-то в сторону дальней аллеи.

— Смотри.

Анна проследила за его взглядом. Впереди, метрах в пятидесяти, медленно брела маленькая, сгорбленная фигурка. Старушка в теплом, но явно стареньком пальто, в вязаной шапочке с помпоном, тащила две тяжелые сумки-тележки, которые то и дело застревали в щелях асфальта. Она останавливалась, переводила дух, поправляла сползающий с плеча ремешок и снова шла — упрямо, медленно, но неумолимо.

Дима не раздумывал ни секунды.

— Я сейчас, — бросил он и почти бегом направился к старушке.

Анна, чуть помедлив, пошла следом, не желая мешать, но и не в силах остаться в стороне.

— Бабушка, давайте помогу! — услышала она его голос — теплый, открытый, без тени фальшивого подобострастия.

Старушка подняла на него глаза — выцветшие, водянисто-голубые, окруженные сеточкой глубоких морщин. Её лицо, похожее на печеное яблоко, осветилось удивленной, почти детской улыбкой.

— Ой, сынок, да я сама... Тяжело, конечно, старая стала. Далеко идти-то, до самого конца парка, в старый дом за остановкой.

— Вот и отлично, нам как раз по пути, — соврал Дима, подхватывая обе тележки с такой легкостью, словно они были пустыми. — Меня Димой зовут, а это Анна. Мы тут гуляем, воздухом дышим. А вас как величать?

— Нина Петровна я, — старушка засеменила рядом, благодарно поглядывая на неожиданного помощника. — Картошечку вот купила, молочка, хлебушка. Пенсия маленькая, а в супермаркете у дома цены конские. Приходится через весь парк тащиться, на рынок.

Анна шла чуть позади, наблюдая за этой сценой. Дима что-то спрашивал у Нины Петровны — про её здоровье, про то, не холодно ли ей, — и делал это так естественно, словно всю жизнь только и занимался тем, что помогал старушкам с сумками. В его голосе не было ни капли снисходительности, только искреннее участие. И Анна вдруг поймала себя на мысли, что смотрит на его широкую спину, обтянутую темным пальто, на то, как напрягаются мышцы под тканью, когда он поднимает тележки на бордюр, и чувствует что-то, чему пока не могла дать названия. Это не было влечением в привычном, физиологическом смысле. Это было... уважение. И тихая, осторожная благодарность миру за то, что такие люди существуют.

Они проводили Нину Петровну до самого подъезда старой пятиэтажки на окраине парка. Старушка долго благодарила, пыталась сунуть Диме мятую сотку «на чай», но он только рассмеялся, мягко отвел её руку и сказал:

— Вы лучше, Нина Петровна, испеките пирожков в следующий раз. И если мы встретимся, угостите. Договорились?

— Договорились, сынок, договорились, — закивала она, и в её выцветших глазах блеснули слезы — не горя, а той редкой, щемящей радости, когда незнакомый человек вдруг оказывается человечнее родных.

Дверь подъезда закрылась. Дима повернулся к Анне, и на его лице играла та самая открытая улыбка, от которой у неё в прошлый раз перехватило дыхание.

— Ну что, миссия выполнена. Домой?

— Домой, — кивнула она.

Обратная дорога через парк была короче — или им так показалось. Они шли молча, но это молчание было наполненным, уютным, словно они знали друг друга не несколько часов, а целую жизнь. Анна думала о бабушке Нине Петровне, о пирожках, о том, как странно устроен мир: ты можешь годами жить рядом с человеком и не знать, кто он на самом деле, а можешь за один вечер увидеть больше, чем за годы.

У подъезда они остановились. Дима кашлянул, словно хотел что-то сказать, но Анна опередила его:

— Ты голодный?

Он моргнул, явно не ожидая такого вопроса.

— Ну... Вообще-то да. Кофе — не еда.

— Тогда слушай, — она набрала в грудь побольше воздуха, словно перед прыжком в воду. — У меня дома бардак. Серьезно. Я не убиралась... всю эту неделю. Но я заказала продукты, и там есть всё, чтобы приготовить нормальный ужин. Паста с томатным соусом и базиликом. Или... что-нибудь еще. Я умею готовить, честно. Просто... предупреждаю сразу: там не очень прибрано.

Дима улыбнулся — широко, лукаво, и в его темных глазах заплясали искорки, отраженные от фонаря над подъездом.

— Знаешь, Анна, я заметил одну закономерность. Когда девушка говорит: «У меня дома не прибрано», — это обычно означает, что она три часа драила полы зубной щеткой и расставляла цветы по вазам. А когда парень говорит: «У меня дома порядок», — там реально бардак.

Она не сдержала смешка — короткого, но искреннего.

— Я серьезно. Там пыль. И осколки рамки на полу. И... ладно, сам увидишь.

— Согласен, — сказал он просто. — Только давай я зайду к себе на пять минут, переоденусь во что-то более уютное, чем пальто и ботинки? А ты пока... ну, сделай вид, что прибиралась.

— Договорились.

Ужин.

Через пятнадцать минут Дима стоял на пороге её квартиры с бутылкой белого вина в руке. Он переоделся в мягкие серые джоггеры и простую белую футболку, поверх которой накинул толстовку на молнии. Домашний, расслабленный, с все еще влажными после умывания волосами, он выглядел так, словно был здесь сотни раз.

Анна впустила его и на секунду замерла, наблюдая за его реакцией. Дима оглядел прихожую, затем прошел в комнату-студию и остановился, медленно поворачивая голову.

Квартира действительно была не прибрана. На полу у кровати валялся тренч, на журнальном столике — кружка с засохшим чаем и разряженный телефон, на подоконнике — слой пыли, в которой кто-то (она сама) нарисовал пальцем грустный смайлик. В углу, у книжного шкафа, действительно лежали осколки стекла от разбитой рамки — она просто смела их в кучку ногой, но не убрала.

Дима посмотрел на осколки, потом на Анну, и в его взгляде не было ни жалости, ни осуждения. Только понимание.