Dark Romance

Тело отозвалось тупой, ноющей болью в мышцах. Семь дней, проведенных в горизонтальном аду, сделали её одновременно невесомой и свинцовой. Анна спустила ноги с кровати. Холодный пол обжёг босые ступни. Она встала и, шатаясь, прошла в ванную, не включая свет. Ей не хотелось видеть себя в ярком электричестве.

В полумраке, подсвеченная лишь синевой утра из окна кухни, она включила воду. Ледяную. На этот раз — осознанно. Она плеснула её в лицо, стирая остатки тяжелого, химического сна. Растирание кожи грубым вафельным полотенцем причиняло боль, но эта боль была отрезвляющей. Нужно на работу. Эта мысль прозвучала в голове не как мотивация, а как команда к исполнению протокола. Она должна была пойти туда еще вчера или позавчера, но сил не было. Сегодня сил тоже не было, но пустота внутри стала такой огромной, что в ней могло поместиться всё, даже унижение.

Она открыла шкаф. Вещи висели ровными рядами, пахнущие лавандовым саше. Джинсы, блузки, строгие юбки-карандаш — униформа офисного планктона. Анна вытащила черные прямые брюки и простую серую водолазку. Никаких украшений, кроме тонкой серебряной цепочки с крошечным крестиком, которую она никогда не снимала.

Процесс одевания стал актом реконструкции. Она натягивала вещи на свое изменившееся тело с удивлением, словно примеряла чужую кожу. Брюки, которые раньше сидели по фигуре, теперь висели на бедрах мешком, и ей пришлось затянуть ремень на последнюю дырку, проделанную когда-то ножницами. Водолазка облепила ключицы и острые плечи, делая её похожей на подростка, донашивающего вещи старшей сестры. Лицо в зеркале прихожей всё ещё пугало. Анна достала косметичку — засохший консилер и тюбик туши. Она не красилась, а скорее маскировала трупные пятна. Тон нанесла пальцами, грубо растирая по щекам. Тушью мазнула пару раз, чтобы хоть как-то отделить ресницы от припухших век. Губы оставила нетронутыми — они были бескровными, и помада смотрелась бы на них как издевательство.

Она накинула всё тот же черный тренч, который так и не сдала в химчистку. Запах той ночи выветрился, уступив место запаху сырой шерсти и сигаретного дыма от уличных переходов. В кармане нащупала мятую купюру и телефон. Зарядка 23%. Как и у неё самой.

Такси.

Она вызвала машину через приложение, почти не глядя на экран. «Эконом». Ей было всё равно, на чем ехать на собственную казнь. Через четыре минуты телефон звякнул: «Водитель ожидает. Белый Renault Logan».

Анна вышла из подъезда. Холодный воздух схватил её за горло, заставляя втянуть голову в плечи. Она быстро пересекла мокрый двор, лавируя между лужами, в которых плавали окурки и размокшие осенние листья. Машина стояла у арки.

Белый Logan выглядел уставшим, как и всё в этом городе. На переднем бампере красовалась глубокая царапина, замазанная дешевой краской из баллончика, не совпадающей по тону. Анна дернула заднюю дверь и нырнула в салон, пахнущий ароматизатором «Ёлочка» с запахом хвои, смешанным с прогорклым табачным дымом. Салон был серым, тканевым, с въевшимися пятнами на сиденьях. На полу валялась скомканная обертка от шоколадного батончика.

Водитель — мужчина лет пятидесяти, с массивным, оплывшим лицом и красными прожилками на носу. Его лысина блестела в свете уличных фонарей, а по бокам головы вились редкие седые волосы. Он был одет в растянутую болоньевую жилетку поверх клетчатой рубашки. Он даже не обернулся, только мельком глянул в зеркало заднего вида. Его глаза — маленькие, заплывшие жиром, но цепкие — скользнули по её бледному лицу и тут же уткнулись в навигатор.

— На Московскую, бизнес-центр «Меридиан»? — прохрипел он прокуренным басом, скорее утверждая, чем спрашивая.

— Да, — голос Анны прозвучал глухо, словно из-под ватного одеяла.

Машина тронулась с резким рывком. Водитель вел агрессивно, перестраиваясь из ряда в ряд, тихо матерясь на зазевавшихся пешеходов. В салоне играло ретро-радио. Песня про «белые розы» и «люди друг друга едят» показалась Анне издевательски точным саундтреком. Она смотрела в окно на проплывающие мимо серые фасады домов, на людей, спешащих по своим делам с пакетами и стаканчиками кофе. Все они жили. Их мир не рухнул. Для них осень была просто временем года, а не могильной плитой.

Водитель вдруг хмыкнул, разглядывая что-то на тротуаре.

— Во дает девка, а? Юбка — жопа наружу. Срамота, — он цокнул языком и покосился на Анну в зеркало, ища поддержки мужской солидарности. Анна промолчала. Её мир сузился до серого прямоугольника окна и мысли: «Только бы не плакать».

Офис.

Бизнес-центр «Меридиан» встретил её стерильным холодом стекла и бетона. Вращающиеся двери, пропахшие хлоркой мраморные полы вестибюля, охранник в форме, лениво листающий ленту в телефоне. Она приложила пропуск к турникету. Зеленый сигнал. Значит, еще не заблокировали. Значит, еще есть шанс.

Лифт поднял её на седьмой этаж. Двери открылись, и в лицо ударил знакомый гул — стрекот клавиатур, звонки телефонов, приглушенный смех. Офисный опенспейс жил своей обычной жизнью. Анна шла по проходу между рядами столов, чувствуя, как взгляды коллег липнут к её спине. Шепотки вспыхивали и гасли, словно бенгальские огни.

Она заметила Лену — свою напарницу, полную добродушную женщину с химической завивкой. Лена, увидев Анну, прижала ладонь ко рту. Её глаза округлились. Анна знала, что сейчас выглядит как призрак. Она коротко кивнула Лене, проходя мимо, направляясь прямиком в аквариум начальника.

Дверь в кабинет директора по продажам, Виктора Павловича Сорокина, была приоткрыта. Оттуда уже доносился его зычный голос — он отчитывал кого-то по телефону за срыв поставок. Анна глубоко вздохнула, постучала костяшками пальцев и, не дожидаясь ответа, вошла.

Кабинет был просторным, но душным из-за вечно закрытых пластиковых окон. Огромный стол из темного дерева был завален бумагами. За ним восседал Виктор Павлович — мужчина сорока пяти лет, грузный, с красным, мясистым лицом и глубокими залысинами на лбу. Когда Анна вошла, он как раз швырнул трубку стационарного телефона на рычаг с такой силой, что аппарат жалобно звякнул.

— Явилась, пропажа! — его голос ударил по перепонкам, словно кувалдой. Он даже не смотрел на неё, уткнувшись в монитор компьютера. — Ты где, *****, шлялась неделю?! Ты хоть понимаешь, что ты наделала?

Анна стояла у двери, словно провинившаяся школьница. Пальцы, сжимавшие ремешок сумки, побелели.

— Виктор Павлович, я могу всё объяснить. У меня... у меня случилась очень тяжелая ситуация в личной жизни. Мой молодой человек... я не могла...

— Стоп! — он поднял вверх пухлую ладонь с короткими пальцами-сосисками. На безымянном тускло блестело толстое обручальное кольцо. — Я тебе кто? Психолог? Психушка? Мамочка твоя?

Он наконец поднял на неё глаза. Маленькие, водянисто-голубые, они смотрели на Анну без тени сочувствия, только с раздражением сытого хищника, которому мешают переваривать обед.

— Ты сорвала сделку с «РегионСнабом»! Контракт на полтора миллиона! Документы должны были уйти в четверг! Где документы? Где сканы? Я лично обещал Сергееву, что всё будет готово!

— Я подготовила почти всё до... до того, как это случилось, — попыталась возразить Анна. Её голос дрожал, но она изо всех сил старалась держать спину прямо. — Оставалось только подписать у юристов и отправить. Лена могла бы...

— Лена! — взревел Сорокин, багровея еще больше. — Лена не твоя нянька! И не моя! Ты взрослый человек! Ты получаешь зарплату не за то, что тебя там какой-то кобель бросил!

Слова ударили наотмашь. Кобель бросил. Откуда он знает? Неужели уже все знают? Анна почувствовала, как краска стыда заливает щеки поверх мертвенной бледности. Ей казалось, что весь офис видит её голой, жалкой, стоящей на коленях в грязи у дома Карины.

— Виктор Павлович, я не спала и не ела неделю, — прошептала она, срываясь на хрип. — У меня не было сил даже встать. Я понимаю, что подвела, но...

— Меня не ***** твои силы! — он хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнула кружка с остывшим чаем. — Работа есть работа. Ты её не выполнила. Ты не вышла на связь. Ты подвела весь отдел. С сегодняшнего дня ты здесь больше не работаешь. Заявление по собственному тебе принесут через час. Подпишешь — получишь расчет без волокиты. Нет — уволю по статье за прогул. Всё, разговор окончен. Пошла вон.

Пошла вон.

Снова эти слова. Сначала от любимого мужчины, теперь от начальника. Анна смотрела на красное, потное лицо Сорокина, на его брызжущие слюной губы, и вдруг почувствовала странное, почти мистическое спокойствие. Мир просто подтверждал правила игры: ты либо хищник, либо корм. Она была кормом. Второй раз за неделю её выбрасывали на помойку.

Она развернулась и вышла из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. В открытом пространстве офиса повисла тишина. Все смотрели на неё. Кто-то с жалостью, кто-то с любопытством, кто-то с плохо скрытым злорадством (это была Катя из соседнего отдела, которая всегда завидовала её проектам).

Анна медленно дошла до своего стола. Монитор, клавиатура, засохший кактус в горшочке, рамка с той самой фотографией из Крыма (она забыла, что держала дубликат на работе). Её начало трясти. Мелкая, противная дрожь пошла от коленей вверх, к животу.

Лена первой вскочила со своего места и бросилась к ней. За ней потянулись Света из бухгалтерии и Марина — девочка-стажер, которая всегда смотрела на Анну с щенячьим обожанием. Они окружили её, загораживая от любопытных глаз.

— Анечка... Анечка, родненькая, — запричитала Лена, хватая её за ледяные руки. — Что ж он с тобой сделал-то? Господи, на тебе лица нет. Пойдем, пойдем в коридор.

Они вывели её в тупик у пожарной лестницы, где пахло пылью и сигаретами. И там Анна сломалась. Она не рыдала — рыдать было нечем. Она просто осела по стене вниз, на грязный бетонный пол, и из глаз потекли беззвучные, горячие струйки, прокладывая дорожки по плохо замазанным консилером синякам под глазами.

— Он меня уволил, — прошелестела она. — У меня ничего не осталось. Вообще ничего.

И тут заплакали они. Лена, утирая глаза рукавом блузки, причитала: «Да пропади он пропадом, козел этот, и Марк твой, и Сорокин!». Марина, молодая и впечатлительная, просто ревела в голос, уткнувшись Анне в плечо, размазывая тушь по её тренчу. Даже Света, обычно сухая и циничная, стояла с каменным лицом, но в глазах у неё блестела влага. Они плакали вместе с ней, но они не могли ничего изменить. Их жалость была теплой, почти материнской, но абсолютно бесполезной. Она не возвращала работу. Она не возвращала достоинство. Она не заставляла замолчать эхо голоса Марка.

Через двадцать минут Анна вытерла лицо, поднялась с пола и поправила воротник пальто. Она прошла в отдел кадров, где молчаливая женщина в очках сунула ей под нос бумаги. Анна подписала, не читая. Расчет переведут на карту. Трудовая книжка — электронная.

Выйдя из здания бизнес-центра, она остановилась на крыльце. Мир остался прежним. Машины сигналили, люди куда-то спешили, на углу продавали безвкусные хот-доги. У неё в кармане лежал телефон с разряженной батареей, в сумке — пустой кошелек, а в душе — выжженная земля. Домой идти было незачем. Там ждали только осколки стекла в комоде и изрезанная в лоскуты футболка.

Она медленно пошла по улице, не разбирая дороги. Ноги сами принесли её к небольшому супермаркету «Пятерочка» на углу её двора. Яркий, агрессивно-желтый свет витрин ударил по глазам. Механически, повинуясь какому-то древнему инстинкту выживания, она толкнула пластиковую дверь и взяла корзину.

Зал был почти пуст. Пенсионерка выбирала молоко, охранник-таджик смотрел в телефон. Анна шла вдоль полок, не глядя бросая в корзину предметы. Хлеб. Молоко. Пачка самых дешевых макарон. Бутылка красного вина. Еще одна. У кассы она заметила стенд с мелким садовым инвентарем. Среди грабель и лопаток висели секаторы. Небольшие, с острыми, хищно загнутыми лезвиями и оранжевыми рукоятками. Ценник — 299 рублей.

Она взяла его в руку. Холодный металл приятно оттянул ладонь. Она положила секатор в корзину, прикрыв сверху батоном хлеба.

Кассирша, девушка с ярко-розовыми прядями в волосах, быстро пробила товары, сонно глядя сквозь Анну.

— Пакет нужен?

— Да, — ответила Анна.

Она расплатилась последней наличкой, взяла шуршащий пакет и вышла обратно в промозглую осень. В пакете звякнули бутылки и тихо брякнул секатор. Это был звук покупки продуктов. Но в контексте восьмого дня это был звук другого выбора. Выбора, который она пока не осознавала до конца, но который уже созрел в выжженной земле её души.

Она шла домой, и её шаги по мокрому асфальту больше не были беззвучными. Они звучали гулко и тяжело, словно шаги человека, несущего в пакете не ужин, а приговор.

Пакет был дешевым. Черный, шуршащий полиэтилен с белой надписью «Спасибо за покупку», который рвется ровно в тот момент, когда ты меньше всего этого ждешь. Анна прошла мимо детской площадки с покосившимися качелями, мимо ржавого гаража-ракушки, и уже видела свет в окне своей квартиры на втором этаже. Оставалось каких-то тридцать шагов до подъезда, когда она услышала этот звук.

Сначала тихий, предупреждающий треск растягивающейся пластмассы. Она даже не успела отреагировать — просто шла, глядя в одну точку перед собой, сжимая в озябших пальцах ручки пакета. А потом — резкий, глухой хлопок, и сразу за ним — звон бьющегося стекла.

Одна из бутылок красного вина, самая тяжелая, пробила истончившееся дно и рухнула на асфальт. Осколки темно-зеленого стекла брызнули во все стороны, словно шрапнель. Густая, рубиновая жидкость выплеснулась на серую плитку тротуара, растеклась причудливой лужей, напоминающей по форме распластанную летучую мышь. В нос ударил терпкий, кисловатый запах дешевого алкоголя, смешанный с запахом мокрого камня.

Анна остановилась. Она смотрела на лужу вина, и ей казалось, что это её собственная кровь, наконец, вытекла наружу. Вот так же внезапно и безвозвратно. Она даже не наклонилась, чтобы поднять уцелевшее — батон хлеба, упаковку макарон и секатор, который предательски вывалился из пакета и лежал теперь на асфальте, поблескивая оранжевой рукояткой в свете фонаря.

— Ого! Кажется, кто-то решил устроить дегустацию прямо на парковке, — раздался голос за спиной. Мужской, с легкой хрипотцой и теплой, обволакивающей интонацией, от которой веяло хорошим чувством юмора и дорогими сигаретами.

Она не вздрогнула. За эту неделю она перестала вздрагивать. Она медленно обернулась.

Перед ней стоял Дима. Сосед из тридцать пятой квартиры. Анна видела его раньше мельком — в лифте, у почтовых ящиков, иногда в окно, когда он курил на балконе. Они обменивались дежурными «здрасьте», но никогда не разговаривали. Сейчас он стоял в двух шагах от неё, одетый в темно-синее длинное пальто из дорогого кашемира, наброшенное поверх простой черной футболки. В одной руке он держал бумажный пакет из винного бутика, в другой — ключи от машины.

Дима был высоким. Намного выше Марка. Он возвышался над хрупкой фигурой Анны, словно скала, но в его позе не было угрозы. Он стоял расслабленно, чуть склонив голову набок, и смотрел на лужу вина с искренним, почти детским сожалением. Его лицо, подсвеченное желтым фонарем, было интересным — не классически красивым, но запоминающимся. Широкий лоб, на который спадала прядь темных, пепельно-русых волос. Глубоко посаженные глаза цвета крепкого черного чая, окруженные сеточкой мелких морщинок — не от возраста, а от привычки щуриться на солнце или от частого смеха. Нос с небольшой горбинкой, словно сломанный когда-то в юности и неправильно сросшийся. Губы — полные, четко очерченные, с приподнятыми в легкой усмешке уголками. Легкая небритость, серебрящаяся в свете фонаря, придавала его лицу брутальный, но не отталкивающий вид.

Он перевел взгляд с винной лужи на Анну, и его усмешка мгновенно погасла. Глаза, только что искрившиеся весельем, стали серьезными, изучающими. Он не видел её около двух недель — то уезжал в командировку, то задерживался на работе допоздна. И сейчас, глядя на неё вблизи, он явно не узнавал ту миловидную, хоть и вечно грустную девушку из соседней квартиры.

— Анна? — спросил он, и в его голосе прозвучала неуверенность, словно он сомневался, она ли это. — Это... ты?

Она молчала, глядя на него пустыми серыми глазами, в которых не отражался даже свет фонаря. Дима сделал шаг вперед, вглядываясь в её лицо. Он видел всё: болезненную худобу, проступившую сквозь одежду, острые скулы, обтянутые бледной, почти прозрачной кожей, синяки под глазами, которые не мог скрыть даже наспех наложенный консилер, потрескавшиеся губы и общий вид человека, прошедшего через мясорубку.

— Чёрт... — выдохнул он тихо, но не с жалостью, а с каким-то мрачным пониманием. — Ты... ты в порядке?

Анна медленно покачала головой. Не в знак отрицания, а просто констатируя факт. Нет, она не в порядке. Она уже никогда не будет в порядке.

Дима перевел взгляд на разбитую бутылку, потом на секатор, валяющийся на асфальте. Его брови слегка приподнялись, но он ничего не сказал об этом странном соседстве — вино и садовый инструмент в продуктовом наборе. Вместо этого он присел на корточки, аккуратно, чтобы не испачкать дорогое пальто, и начал собирать крупные осколки стекла, складывая их в свой бумажный пакет.

— Знаешь, у меня дома есть точно такая же бутылка, — сказал он, не глядя на неё, сосредоточенно убирая опасные куски. — Красное сухое, «Каберне Совиньон», кажется. Я не большой знаток, покупаю по этикетке — если красивая, беру. Эта была с замком на этикетке. Глупо, да? Выбирать вино по картинке.

Он говорил легко, непринужденно, словно разбитая бутылка и её состояние были самой обыденной вещью в мире. Закончив с осколками, он выпрямился и посмотрел на неё. В его глазах читалось не любопытство, а спокойное, уверенное предложение.

— Давай так: ты сейчас поднимаешься ко мне. Мы открываем эту самую бутылку с замком, и ты пьешь ровно столько, сколько тебе нужно, чтобы либо рассказать, что случилось, либо просто молча смотреть в стену. У меня как раз есть сыр. И тишина. И балкон, если захочешь курить. Или не курить. В общем, полный пансион для уставших соседей.

Анна смотрела на него. В любой другой день, в любой другой жизни она бы вежливо отказалась, пробормотала что-то про дела и скрылась за своей дверью. Но та Анна умерла. Эта Анна ничего не боялась, потому что терять было уже нечего. Её жизнь превратилась в черновик, который можно было мять, рвать и переписывать заново. Согласиться пойти в квартиру к малознакомому мужчине? Почему бы и нет. Что он может сделать? Убить её? Это было бы даже милосердно.

— Хорошо, — сказала она. Её голос прозвучал сухо, как шелест осенних листьев под ногами.

Дима кивнул, словно ожидал именно этого ответа. Он наклонился и поднял с асфальта её уцелевший батон, пачку макарон и секатор. Сунул всё это в свой пакет поверх осколков.

— Пошли. Лифт сегодня работает, что уже праздник.

Квартира Димы.

Она ожидала увидеть типичную холостяцкую берлогу — разбросанные носки, горы немытой посуды и запах застарелого табака. Но квартира Димы оказалась неожиданной. Это была «двушка» с качественным ремонтом в стиле лофт: кирпичная стена, выкрашенная в белый цвет, темный паркет, высокие потолки и огромные окна, за которыми мерцали огни ночного города. Мебель была минималистичной, но дорогой — кожаный диван шоколадного цвета, стеклянный журнальный столик, на котором лежала стопка книг по архитектуре и пара глянцевых журналов. В углу стояла акустическая гитара.

Пахло здесь сандалом, кофе и едва уловимым запахом дорогого мужского парфюма. Чистота была почти стерильной, но не больничной — просто мужчина явно уважал пространство, в котором жил.

— Проходи, не разувайся, у меня робот-пылесос всё равно утром всё соберет, — бросил Дима, проходя на кухню.

Кухня была продолжением гостиной, отделенная лишь барной стойкой. Темные матовые фасады, столешница из искусственного камня под бетон. Дима выгрузил из пакета её продукты, аккуратно поставив макароны и хлеб на край стола. Секатор он положил отдельно, даже не комментируя.

Затем он достал из холодильника бутылку вина — действительно, точно такую же, с этикеткой, на которой был изображен старинный замок на фоне заката. Ловким движением он откупорил её, достал два огромных бокала на тонких ножках и щедро наполнил оба.

— Садись, — он кивнул на высокий барный стул.

Анна послушно села, обхватив бокал обеими руками. Вино было комнатной температуры, густое, с ягодным ароматом. Она сделала большой глоток. Жидкость обожгла горло и провалилась в пустой желудок теплой волной.

Дима сел напротив, пододвинув тарелку с нарезанным сыром и виноградом. Сам он пил маленькими глотками, наблюдая за ней поверх края бокала. Он не торопил. Он просто был рядом, заполняя пространство своим спокойным, уверенным присутствием.

И Анна заговорила.

Сначала медленно, подбирая слова, словно училась говорить заново после недели молчания. Она рассказала о вечеринке у Карины. О том, как искала Марка, как услышала звуки из ванной. Она описала ему лицо Марка в тот момент — холодное, чужое, с каплями пота на лбу. Она повторила те самые слова: «Ты офигенная детка», адресованные Ксюше, а потом: «Пошла отсюда», брошенные ей.

Она говорила, и голос её становился всё более механическим, словно она зачитывала протокол вскрытия. Она рассказала о семи днях ада — о бессоннице, о разорванной футболке, о разбитой рамке с фотографией, о порезанных пальцах, о сообщении Карины: «Ты слишком сложная». Она рассказала о сегодняшнем утре, о такси, о водителе в болоньевой жилетке, о том, как Сорокин кричал на неё, брызжа слюной, и как она подписала заявление.

Когда она дошла до момента, где девочки плакали вместе с ней у пожарной лестницы, её голос впервые дрогнул. Не от жалости к себе, а от осознания полного, абсолютного краха. У неё не осталось ни любви, ни работы, ни подруги, ни даже иллюзий.

Дима слушал, не перебивая. Он лишь иногда подливал вино в её бокал, который она опустошала слишком быстро. Когда она замолчала, уставившись в одну точку на стене, он откинулся на спинку стула и сделал глубокий вдох.

— Ну, — произнес он наконец, — справедливости ради, Сорокин — редкостный мудак. Я его знаю. Пересекались по работе пару раз. У него вечно изжога от собственной желчи. А Марк... Марк просто слепой идиот.

Он не стал говорить банальностей вроде «ты найдешь лучше» или «время лечит». Он просто констатировал факт, как погоду за окном.

— Ты, наверное, думаешь, почему я такой понимающий? — Дима усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Я работаю антикризисным менеджером. Спасаю тонущие бизнесы. Прихожу в компанию, когда всё уже плохо, увольняю половину персонала и пытаюсь выгрести. Я привык к слезам, крикам и людям, потерявшим всё. Только обычно это деньги и активы, а не душа. Но принцип тот же.

Он покрутил бокал в пальцах, глядя на блики света в темной жидкости.

— А еще меня постоянно бросали девушки. Серьезно. У меня есть какая-то патологическая способность влюблять в себя, а потом... надоедать. Знаешь, как это бывает? Сначала я — загадочный спаситель, который решает проблемы, слушает, поддерживает. А потом они понимают, что за этим фасадом — просто мужик, который любит тишину, книги и не умеет красиво говорить о чувствах. И они уходят. Всегда уходят.

Он замолчал на секунду, потом добавил тише:

— Последняя ушла три месяца назад. Сказала, что я «эмоционально недоступен». Собрала вещи, пока я был в командировке, и оставила ключи на тумбочке. Даже записки не написала. Я приехал в пустую квартиру, где пахло её духами и больше ничем.

Анна подняла на него взгляд. В его темных глазах она увидела не боль — скорее, усталую иронию человека, привыкшего к ударам судьбы. Он не страдал. Он адаптировался. И, возможно, именно это качество сейчас было ей нужно больше всего — не сочувствие, а пример того, как можно продолжать жить, когда внутри пустота.

— Почему ты пригласил меня? — спросила она хрипло. — Ты же меня почти не знаешь.

Дима пожал плечами:

— Ты стояла над разбитой бутылкой с таким лицом, будто это твоя жизнь разбилась, а не вино. И в пакете у тебя лежал секатор. Я не знаю, зачем он тебе, и, честно говоря, не уверен, что хочу знать. Но я подумал: либо ты сейчас пойдешь домой и сделаешь какую-нибудь глупость, либо пойдешь ко мне и просто выговоришься. Я эгоист. Мне не хочется потом читать в новостях про «трагедию в доме номер пятнадцать».

Он улыбнулся, и на этот раз улыбка была теплой, почти нежной.

— Останешься? Можем просто молчать. Или посмотреть какой-нибудь дурацкий фильм. Или я могу сыграть тебе на гитаре что-нибудь депрессивное, у меня весь репертуар такой.

Анна смотрела на него, чувствуя, как алкоголь разливается по венам, притупляя острую боль в груди. Она не чувствовала к Диме влечения. Она вообще сейчас ничего не чувствовала. Но рядом с ним было... спокойно. Он не пытался её спасти, не пытался залезть в душу. Он просто был. Как старая, удобная мебель. Как тихая гавань в эпицентре шторма.