Это Европа

Да, но как же, скажет кто-то, православие? Этот единственный эквивалент восточно-европейской идентичности. Эта большая буква, с которой начинаются все рассуждения об отечестве и патриотизме. Этот неиспаряемый экстракт «русского духа». Оно-то уберегло себя, не поддалось сухому теологизированию римской церкви. Оно по-прежнему носит черные одежды послушания и скромности, в нем все еще живет великий древний культ, его колокола слышны еще по всей Руси. Оно желает, православие, веры и только веры, детски наивной, обволакивающей душу приятным туманом «видений», дающей сиюминутное утешение хаотическим мятежным чувствам. Западному европейцу это совершенно неизвестно: испытывать «чувства верующего», тогда как русский именно этим и занят, бездумно, безрассудно. Основанием этой веры по-прежнему остается инстинкт принадлежности именно этой, а не какой-то иной, почве, бессознательное усвоение духовных солнечных сил отраженного от земли света. Русский привязан к земле именно своей инстинктивной душевностью, ощущая себя не столько «пользователем», вроде остальных европейцев, сколько сыном неизменно доброй к нему матери. Отсюда известная русская широта, просторность самой его душевности, своего рода «блаженство» в солнечном свете. Как будущий народ Христа, вырабатывающий в самом себе, в каждом отдельном индивиде совершенно новый духовный орган Самодуха, русские томятся сегодня недоступностью своего будущего, не имея к тому подходящей мыслительной основы. Это русское томление отзывается во внешней жизни всякого рода сектанством, убого копирующим сложные узоры души, то и дело порождая нездоровую тягу «забыться» или даже «пропасть». И это не потому что русский «ленив», но потому что незрел, в отличие, к примеру, от давно уже созревшего и реализовавшего себя англичанина, и в этой неравномерности развития есть свой великий смысл европейской преемственности, передачи «золотых ведер» от народа к народу.

Душевная конституция русского неизменно связывает с внешней, политической властью некую «спасительную» духовность: не просто «царь», но «царь-батюшка». Этот чисто азиатский взгляд на власть попросту вводит русского в заблуждение: политика – дело чисто практическое, будничное, вовсе не требующее для себя какого-то одухотворения (что только внесло бы путаницу в сухое «законопроизводство»). Правовая сфера, равно как сфера духовная и сфера производственная, долджны жить своей и только своей жизнью, по своим и только своим правилам, не путаясь друг у друга «под ногами». Так что пусть президент занимается своим делом, а художник своим, иначе социальность погрязнет в невежестве и дилетантстве. Если на западе трудно найти политика с солидным академическим образованием (это все сплошь партийные выскочки), то в России политизируется сама православная церковь, вещающая не столько от Бога, сколько от «власти». Не потому ли православному священнику сподручно ездить на мерседесе?.. жить в просторном особняке?.. иметь денежных спонсоров? Быть сегодня в России «батюшкой», значит, хорошо устроиться, и не на каком-то там «небе», но здесь, внизу… Главное, не позволять своим «овцам» самостоятельно искать опору в себе самом, в своем наивнутреннейшем существе, пусть «овца» так и остается при своем овечьем эгоизме, разновидностью которого оказывается крикливый национализм и чисто внешний, поверхностный патриотизм. Взамен самопознания православие предлагает «овце» готовые формулы «добра», бездумное усвоение которых служит лишь сатанински иссохшему рассудку, не имея ничего общего с христианством. Хочет ли православие, чтобы «овцы» умнели? Нет. И если бы случилось чудо и до кото-то вдруг дошло, что православный священник попросту работает за хорошие деньги и не намерен питаться в пустыне саранчой, то ходить в церковь было бы уже не нужно: ты сам, в твоем очищенном от эгоизма, укрепляющемся в себе самом «Я» и есть та самая Церковь, которую воздвиг на земле, «на скале», Христос. Сегодня православный священник – такой же карьерист, как и всякий другой «специалист», превыше всего почитающий авторитет начальства. Отказывая себе в свободе самостоятельного (на основе собственного мышления) постижения истины, а значит, и в любви к ней, «батюшка» не может «научить» любви и свободе ни одну «овцу». Однако на фоне всевозможных псевдохристианских (украинских, балтийских, и т. д.) церквей православие остается спасительной «скалой» среди разгулявшихся стихий.

Как православие, так и любая другая европейская церковь страшится поведать своим «овцам», что если в душе человека с начала земных времен правит мудрый, прекрасный, гневный Люцифер, то Христос как макрокосмический принцип «Я» поселяется только в духовной оболочке человека, в его земном, микрокосмическом «Я». Душа верующего может быть наполнена самыми благими намерениями, однако космический импульс Христа усваивается не душевностью, но духом, свободным от диктатуры вожделений. Как и всякий другой человек, европейский священник – на западе или на востоке – может сознательно работать над своим земным, эгоистичным «Я» в направление «Я» космического, но это лишь единичные случаи, это сегодня «ненормально», а потому и нежелательно для церкви. Верность культу и библейским текстам еще не гарантирует православию доступ ко Христу, без овладения всеми ресурсами разума дозваться до Него невозможно, и всякое душевное убаюкивание верующих – чем, собственно, и занимается сегодня священник – есть бегство в мир иллюзий, куда и зазывает человека Сатана. Не принимая духовнонаучного объяснения Евангелий, церковь – как восточная, так и западная – проходит мимо слов Самого Христа: «Я буду крестить вас мечом» (то есть духом). Великий православный культ, не овеянный духовнонаучными истинами, равно как и рассудочная западная теология, не могут оградить человека от демонов ненависти, страха, иллюзорного патриотизма. Стоит взглянуть на выставку трофейной военной техники, свезенной с украинских полей к храму Спасителя: податливая душевность верующих расцветает злорадным «овеществленным» патриотизмом. Сатана – великий мастер иллюзий.

Вникать в детали своего подвешенного, между добром и злом, положения нормальному европейцу недосуг, надо работать, и вместо него ситуацию разъясняет наука, спорить с которой, как со всяким стихийным бедствием, бесполезно. Рассудочный интеллект, с его циркулярными параграфами и пунктами (изобретение Сатаны), запросто ответит даже на детский вопрос: что такое «хорошо» и что такое «плохо». И ответ заранее готов: держись подальше от себя самого. От той своей таинственной, неуловимой сути, что пока еще упрямо стоит на своем, без всякой на то внешней подсказки: от своего парящего над головой, солнечного «Я». Эту незримую суть каждого затмевает собой исправно поддающаяся механическому расчету суетливая повседневность, единственным смыслом которой остается физическое выживание. Эта «экономика выживания» не желает знать ничего, кроме необходимости природного порядка, неизменно упрощающей человека до человеко-животного (скота). Сама эта «животность» человека неизменно упирается в инстинкт, своего рода автоматизм, и нет ничего проще пронумеровать человеческие «стада» согласно отведенной им социальной роли. Это и есть, собственно, демократия, стирающая различия между индивидами, вплоть до полного стирания индивидуальности. И если учесть, что демократия изначально, с древнегреческих времен, означает «власть народа», под которым подразумевается меньшинство, элита, в противовес большинству рабов, то сегодняшняя битва за демократию есть попросту услуга глобальным хозяевам денег. Демократическая доктрина Европы полностью выжала из себя жизненные соки еще в прошлом веке, ныне став привидением и фантомом, враждебным человеческой любви и свободе. Пытаясь как-то придти в себя, европеец требует еще больше демократии, оказываясь попросту раздавленным в тисках «добра» и «зла». Сколько уже раз «добро», в облачении сияющих идеалов, обещало людям «светлое будущее», построенное на энтузиазме «работы на износ», при этом отрывая человека от действительности, вознося его прямо на небеса, где правит прекрасный, мудрый, вдохновенный, но чуждый человеку Люцифер. Все внешние социальные потрясения, будь то ажиотаж новостроек, нефтяной бум или молодежный бунт, имеют чисто люциферическую природу, полностью исключающую индивидуальную свободу выбора, а значит, и любовь. На вздымающейся до неба волне материального благоденствия в Европе формируется тип «безлюбовного» человека, имеющий свой аналог в России в виде морального «пофигизма», так что сегодня мало что отличает европейца от вроде бы «не европейца» русского. Тотальность отрыва от действительности на фоне сиюминутного «добра» как раз и есть основа глобализма, абсолютизирующего лишенную любви интеллигентность. Глобализм выступает сегодня как чисто люциферический принцип «одинаковости» всех и каждого, как тотальное отрицание индивидуальной инициативы. При этом глобализация делает ставку отнюдь не на духовно-моральный подъем каждого, но на неправомерное «равенство» рас, культур и религий. Лишенное индивидуальной окраски, глобалистское люциферическое «добро» нисколько не считается с подлинными, душевно-духовными интересами человека, навязывая себя в качестве соблазнительного, но чуждого земной жизни идеала. Ни один «нормальный» европеец не может устоять против распахнутого ему навстречу рая всеобщего благоденствия, сутью которого остается священная мантра: больше того же самого.

Считая человека высокоразвитым животным, европейская формула «добра» неизбежно умаляет физическую природу человека, рассматривая ее как предмет манипуляций на грани вседозволенности: из сложных космических взаимосвязей рождения и смерти искусственно вычленяется момент «репродукции», будто бы речь идет только о запуске механического деления клетки. Так называемые «репродуктологи», воспитанные на чисто сатанинской, механической концепции реальности – реально лишь то, что доступно внешним чувствам и обслуживающему их рассудку – не желают ничего знать о человеке как микрокосмосе, строгом подобии макрокосмоса. И это притом, что именно в Европе, в ее германском сердце, родилась всеобъемлющая духовная наука о человеке как о триедином космическом существе: тело-душа-дух. Материалистическая европейская культура считает «излишнюю» для себя антропософию очередной философской доктриной, представляющий интерес лишь для академиков. И пока это так – как на западе, так и на востоке Европы – никаких перемен к лучшему, в том числе и мира, ожидать не стоит. Никакими внешними средствами, в том числе и военными, невозможно привнести в жизнь что-то новое, оно приходит только как потребность души, как активизация духовных усилий, всегда сопровождаемая страданием и болью. Но люди не хотят страдать, желая себе только счастья, люди-однодневки. Зло как таковое, в своем абсолютном измерении, есть, собственно, препятствие правомерному развитию человека, и парадокс заключается в том, что зло было «командировано» в мир, дабы укрепить человека (одолевающего зло) в его устремленности к свободе. Причиной зла всегда оказывается эгоизм, неправомерно переносящий индивидуально духовное в сферу практической жизни, иначе говоря, благодаря своей духовности можно стать «злым… а можно ведь и не стать. Это и есть ключевой момент в решении проблемы добра и зла: свободный выбор каждого. Склоняясь к своей приземленной, сиюминутной, продиктованной вожделениями или страхом, «животной» душевности, каждый – хочет он того или нет – усердно служит злу («пусть ярость благородная вскипает как волна», например). Добро же начинается с преолодением личного как сиюминутного, преходящего, с прорастания сквозь мелочное, эгоистичное, повседневное «Я» макрокосмического принципа Христа. Тот «страшный суд», которым пугает людей церковь, явится не извне, но изнутри каждого в отдельности, по мере созревания и укрепления индивида. Оставляя суждение о добре и зле на внешнем, предметном уровне, невозможно выйти из порочного круга «добро-зло», разве что навсегда остаться пленником сатанинской иллюзии «верха» и «низа».

Начало третьего тысячелетия встряхивает Европу многообещающей вестью: почти половина европейских детей «производится» теперь в пробирке. Как тут насчет добра?.. насчет зла? Пробирка – лучшее доказательство того, откуда берутся дети, к чему болтать о каком-то там аисте, несущем в клюве заветный сверток. К чему вникать в антропософские суждения о том, что новая жизнь вовсе не «репродуцируется» путем втыкания в клетку иглы и последующего замораживания насильственно полученного эмбриона, но… нисходит из космических далей, проделав долгий, нелегкий путь к очередному воплощению. Главное, чтобы у бездетных пар появилось наконец потомство, пусть даже и обязанное своим появлением на свет грубому насилию, не несущее в себе импульс любви и свободы. Так добро это или зло? Таким вопросом никто сегодня в Европе не задается, а тем более, в России, где в результате частых «перестроек» значительно упала рождаемость. Сам же процесс «репродукции», с его рутинной механической технологией, есть ничто иное, как разновидность черной магии, неправомерно вгоняющей духовный человеческий зародыш в насильственно полученный эмбрион. Истинной, сатанинской целью такого «добра» является «производство» человекоподобной «саранчи», могущей и не иметь в себе никакого «Я».

Все больше и больше захватывая «нормальный» рассудок, сатанинские ментальные силы стремятся изгнать из человека его «Я», поставить на его место искусственный интеллект и тем самым завершить человеческое развитие в пределах земного глобуса (буквально смешать человека с землей).

Эксплуатируя «нормальную» человеческую глупость и стойкое невежество «ученых», предприимчивый гений Сатаны возносит искусственное оплодотворение на уровень нормы, и недалек тот день, когда возню с «детопроизводством» поручат искусственному интеллекту. С учетом того, что хлынувшее на Европу миграционное цунами ничуть не затронуто проблемой низкой рождаемости, можно смело смотреть в стремительно «чернеющее» европейское будущее. Черный, пепельный и грязно-серый, вот авангардные цвета будущей Европы. И словно предваряя грядущее засилие этой унылой палитры, жилые дома европейцев уже сегодня срочно перекрашиваются в «приличные» – черный, пепельный, серый – цвета. В России, правда, черных домов пока еще нет, зато все больше и больше высоток, сталинок и хрущевок, огороженных высоким забором, и в этой «зоне» как нельзя лучше воспитывается страх не только перед соседом, но и перед самим собой. Давно уже не сажают на огородах коноплю, мак и даже степной шалфей, но потребность в «отлете» от действительности стремительно растет, и кто ее, эту потребность, знает, откуда она берется… Она приходит как раз от нехватки… духа. Слабые, ничтожные души – а такие сегодня повсюду – не в состояние высечь из себя хотя бы искру, и тогда к их услугам воровской доступ в иллюзорно «духовный» мир. Уже в недалеком будущем Сатана обещает своим «клиентам» полное удовлетворение якобы «духовных» потребностей в виде интеллектуально-наркотических видений, массово производимых искусственным интеллектом. И кто же откажется от такого «добра»?

Среди европейских идеалов «добра» наиболее захватывающим оказывается идеал земного счастья. Европейское «всеобщее благоденствие» и есть наиболее откровенное выражение сатанинской формулы: добро есть счастье (или: счастье есть добро). Счастье возможно большего чиста людей, счастье большинства, счастье как самоцель. При этом неважно, что с этим связано «несчастье» и нужда меньшинства, возможно, куда более развитого, чем счастливцы. В конце концов, «меньшинство» – это индивид, это вопрошание о смысле и сути жизни, нечто незаконное с сатанинской точки зрения. Нетрудно усмотреть в таком определении добра через счастье извращение самого понятия «добра»: счастье возможно и без морального добра. Именно в этом направлении рвется в будущее меркантильная культура Европы, комфортно уживаясь и на обширных русских просторах. Европейцы, в том числе русские, стремятся исчерпать себя в счастьи, удержать для себя от добра одно лишь счастье. Как раз к этому и подводят Европу (как западную, так и восточную) ее закулисные хозяева: построить культуру тотального счастья. Культуру поверхностного, денежно-вещевого благоденствия, не требующую активизации в человеке его вечной, индивидуальной сути, его «Я». Ослабленное, скучающее без дела «Я» становится добычей разрушительных сил, буквально отрывающих от него кусок за куском, и такие потери уже ничем не восполняются.

Если злые сатанинские силы, действующие через рассудок, еще могут быть – при надлежащем душевном настрое – переработаны в добро (разумно правомерное использование в чисто прикладных целях того же ИИ), то азурические силы, рвущие в клочья «Я», могут быть только уничтожены, но не «исправлены» (пример абсолютного зла). Именно в этом, азурическом направлении работает сегодня «трансгендерный гуманизм», сводя счеты непосредственно с телесно-физической природой человека, вне которой не может развиваться человеческое «Я». Принятые в России законы, запрещающие всякого рода «трансы», не могут, однако, решить саму проблему ослабления и деградации «Я», что было бы возможно лишь на пути духовнонаучного воспитания. Все еще дыша застарелым пафосом «преступления и наказания», русская культурная жизнь отводит взгляд от действительности нарастающего безмыслия, время от времени погоняя себя традиционно слепой «верой». И как бы ни был велик православный культ, опекаемая им душевность не удерживает в себе всю полноту «Я». Добро, исчерпывающее себя в бездумной вере, столь же мало способствует укреплению «Я», как и добро, определяемое через счастье.

Общеевропейским мерилом счастья-добра становится в последнее время неограниченный доступ к минеральным ресурсам. Этот колониальный, англо-саксонский принцип захвата новых территорий на предмет выкачивания из них «всего», прочно прижился на западе, тогда как восток попросту «колонизирует» свою же Сибирь и прочие окраины, продавая по дешевке любые природные ресурсы. Этот скрытый «колониализм» в отношение самого себя, не может не повлиять на душевную конституцию русских: земли много, порядка мало. Такого порядка, который полагает бережное, любовное отношение к земле и всему, что на ней есть. Отсюда определенная жестокость русского как к своему природному окружению, так и к самому себе, что внешне выражается, к примеру, в бессмысленных многоэтажных застройках, превращающих города в унылые нарко-суицидные муравейники. Выходит, европейский восток предназначен не столько для жизни, сколько для добычи сырья и производства (страна-бензоколонка). Пока европейский запад, вытеснивший собственное «неэкологическое» производство в слаборазвитые азиатские страны, разворовывает жирные украинские черноземы и присматривается к богатым украинским недрам, русские политики приноравливаются уже продавать редкоземы с «новых территорий». А сколько панического кудахтанья по поводу слишком дешевого русского газа, со всеми его «потоками»… Главное – откачать из недр как можно больше… больше, чем откачает себе сосед. На фоне этой минеральной ненасытности объектом особого вожделения оказывается… Луна, с ее твердой, стекловидной корой, которую можно ведь разнести динамитом в пыль. Она ведь, Луна, пока еше ничья, и на ее солнечной стороне можно, пожалуй, выращивать огурцы. Колонизовать Луну, а там уж и Марс вместе с Венерой… Кто первый туда сунется, тому все и достанется, и скорее всего это будет Россия. Такого рода сенсационные иллюзии вполне соответствуют «нормальным» европейским представлениям о человеке как исключительно телесно– физическом существе, способном жить не только за Земле, но и где-то еще. И если не европеец, то кто еще может осознать строгость духовнонаучных фактов: Луна когда-то составляла единое космическое тело с Землей и в свое время была исторгнута из земных недр, унеся с собой вредные для земного развития, лунные силы (силы отвердения, огрубления, окаменения). Они-то и сделали нынешнюю Луну такой стекловидно-твердой и плотной, такой мертвой, абсолютно непригодной для физической жизни (в том числе и жизни огурцов). И если эти лунные силы, которыми пронизаны лунные минералы, свезти обратно на Землю, жизнь постепенно станет для людей невозможной. Именно так иллюзорное «добро» оборачивается для людей смертельно опасным злом. И именно потому, что никто не берется об этом судить, исходя из духовнонаучного знания прафеноменов.

Европейский рассудок давно уже преуспел в отстраненности от запросов души и духа, что как раз и обеспечивает сегодняшней европейской цивилизации её денежно-вещевой характер. Никакой иной цивилизации в данный момент не существует, несмотря на нескромные попытки российских идеологов подсунуть всеядному обывателю сиюминутно– патриотический проект «русской цивилизации», якобы уже существующей и ни на что другое не похожей (в свою очередь украинские идеологи обнаружили уникальную цивилизацию укров, но шведы превзошли даже бандеровцев, выставляя в историческом музее чернокожего предка викингов). Именно европейская, даже англо-саксонская цивилизация и есть закваска сегодняшнего развития, так что «печаль на всех одна»: деньги и конкуренция. Отсюда и один на всех хозяин: сухо рассудочный, теперь уже искусственно интеллектуальный банкир, он же Мефистофель и Сатана, намеревающийся пролезть в человеческий облик. Сегодняшний европейский стандарт благоденствия назначается банком, и мало кто усомнится в том, что так и должно быть. Сами деньги, впрочем, не виноваты в том, что европеец рискует сегодня оказаться бедняком, все дело в беспрепятственном распространении денежного принципа (получение прибыли «из воздуха») на любую сферу жизни. Никакое «нормальное» сознание не в силах пробиться сквозь денежную стену, ему остается лишь приспосабливаться к изысканным, садистским, безжалостным правилам игры в денежное «добро». Англо-саксонский принцип конкуренции затмевает собой слабое шевеление как совести, так и стыда, вытесняя и то и другое иллюзорным «добром» успеха. В Европе (как на западе, так и на востоке) нет сегодня ни одного некоррумпированного политика, ведь политик действует, исходя из партийной программы, а не из добытой им самим истины. Это явный симптом недобора способностей как-то иначе реализовать себя: не находя себе применения в своей истинной сфере, в духе, «Я» переносит инициативу на низменное, сиюминутное, счастливо-успешное. Не случайно ведь наряду с политиками, как о чем-то значительном и важном заявляют о себе всякого рода сценические «звезды», и вместе они уводят от действительности податливое сознание европейца. Сама эта «звездность» – как на западе, так и на востоке Европы – профессионально вдавливает тщедушный «художественный» вкус в трясину крикливой пошлости, и в этом стандарте «искусства» уже разворачивает свои черномагические таланты готовящийся принять человеческий облик Сатана. Ничто так быстро и эффективно не понижает уровень сознания, как тот же футбол или поп-концерт, при этом уже неважно, белый ты или негр, разумен ты или безумен. Индустрия понижения сознания работает на постепенное упразднение «европейских ценностей», в основе которых лежит индивидуальная свобода выбора: принятие решений на основе своей внутренней, духовной сути. Вырабатываемые в ходе долгих христианских столетий, европейские ценности имеют наиболее полное свое выражение в идеалах любви и свободы, принесенных на землю Самим Христом. «Отменить» эти ценности так же невозможно, как и повернуть вспять развитие земли, с приходом Христа ставшее восходящим, одухотворенным. Но попытки внешне исказить идеалы любви и свободы – в целях удобства управления «стадом» – становятся с каждым днем все интенсивнее, по мере приближения воплощения в человеческом облике Сатаны. «Любовь есть любовь», – расхожий лозунг европейских радужно-сексуальных извращенцев, противостоять которым считается вполне наказуемым «злом». Аналогично, идеал свободы сводится ко вседозволенности европейской правящей элиты принимать какие угодно законы, в том числе и запрещающие критику этой порочной практики. Самым абсурдным из этих запретов – как на западе, так и на востоке – оказывается запрет на «отрицание холокоста», этой абсолютной, священной «истины» глобалистов. Нельзя отрицать, нельзя дискутировать, нельзя сомневаться. Таковы демократические ценности, в отличие от европейских.

Уступая натиску иллюзии «глобального счастья», западный европеец добровольно слагает с себя бремя труда: бодрствовать, когда все вокруг спят. Восточный же европеец, с его пока еще незрелым самосознанием, охотно прислушивается к услужливой подсказке Сатаны: зачем вам эти европейские (на самом деле демократические) ценности, когда есть православие, этого вполне достаточно. И русский верит, верит… верит кому? Вместо подлинно европейских ценностей (индивидуальная свобода выбора) русскому предлагают «традиционные ценности», среди которых на первое место выходит «традиционная» семья: мужчина – женщина – дети. Но это вовсе не «традиция», которую можно придумать, но нерушимый природный порядок, существуцющий с первых земных времен, когда произошло разделение полов на мужское и женское. Чисто природное, естественно встроенное в эволюцию, не может быть «традиционным». Это еще одна уловка Сатаны: подмена понятий, позволяющая ведь и «отменить» ту или иную «традицию».