Я, Гай Юлий Цезарь. Мемуары о рождении Империи

Теперь я стоял на земле Галлии с пятью легионами. За моей спиной были Альпы, впереди — вся страна, охваченная тревогой и слухами. А где-то там, среди опустошенных полей Эдуев, двигался огромный караван Гельветов — триста шестьдесят восемь тысяч душ, мечтающих о новой родине.

Я отправил к ним разведчиков. И стал ждать первого шага.

Глава 4. Первая встреча

Когда я стоял у сломанного моста в Женеве, глядя на темные воды Родана, уносящие обломки дерева, я еще не знал, чем обернется это противостояние. Война — как река: никогда не знаешь, куда она повернет, где встретит препятствие, где выйдет из берегов. Можно строить укрепления, собирать войска, готовить припасы, но первый удар всегда остается загадкой. И вот, когда Гельветы прислали ко мне послов, я впервые увидел их вблизи — не в донесениях лазутчиков, не в рассказах купцов, а живых людей, стоящих передо мной с достоинством, которое дается только тем, кто привык повелевать.

Послами были Намей и Верудоктий. Это были знатнейшие мужи Гельветов, из тех родов, что ведут свое происхождение от древних царей. Они были немолоды, но крепки телом, с обветренными лицами, на которых годы и войны оставили свои следы. Одежды их были просты, но не бедны: плащи из грубой шерсти, застегнутые бронзовыми фибулами, кожаные пояса с серебряными бляхами, на руках — массивные браслеты, какие носят у Галлов только вожди. Они не кланялись, не падали ниц, не выказывали страха. Они говорили со мной как равные с равным, и это, признаюсь, вызвало у меня невольное уважение.

Их речь была короткой и ясной, как и подобает людям, привыкшим к делу, а не к пустословию. Они сказали, что Гельветы не ищут войны с римским народом. Они сказали, что их поход — не вторжение, а переселение, вынужденное теснотой их земель и постоянными набегами Германцев. Они сказали, что просят лишь одного: позволить им мирно пройти через Провинцию, не трогая ни полей, ни городов, ни жителей. Они сказали, что иной дороги у них нет.

Они говорили правду — или то, что казалось им правдой. Но я слишком хорошо знал историю, чтобы поверить им на слово. Я помнил, как в год консульства Луция Кассия и Марка Антистия Гельветы напали на римское войско, убили самого консула и заставили уцелевших солдат пройти под ярмом. Этот позор врезался в память Рима, как шрам, который не заживает. И пусть с тех пор прошло много лет, пусть сменились поколения — Гельветы остались теми же воинственными и гордыми людьми, а римляне — теми, кто не забывает обид.

Я смотрел на Намея и Верудоктия и думал: если я пропущу их, что они оставят после себя? Войско, проходящее через мирные земли, всегда оставляет за собой полосу голода и разрушений, как саранча оставляет за собой пустыню. Даже если сами вожди захотят удержать своих людей от грабежа, они не смогут этого сделать: триста тысяч голодных ртов — это сила, которую невозможно контролировать. А если они осядут где-нибудь на западе, у самой границы наших владений, то Рим получит беспокойного соседа, который в любой момент может напасть на Провинцию, как нападали их предки на войско Кассия.

Поэтому я не дал им ответа. Я сказал: «Мне нужно время, чтобы обдумать вашу просьбу. Приходите в Иды апреля, и я сообщу вам свое решение». Я говорил это спокойно и вежливо, как того требует обычай, но внутри у меня уже все было решено. Время, о котором я просил, было нужно мне не для раздумий, а для дела. Я тянул его, как полководец тянет время перед битвой, ожидая подхода резервов.

Пока Гельветы ждали моего ответа, я развернул лихорадочную деятельность. В Провинции стоял только один легион — десятый, тот самый, что я знал еще по Испании, легион, на который я мог положиться как на самого себя. Но один легион против целого народа — это ничто. Поэтому я велел немедленно набирать войска по всей Провинции: призывать ветеранов, поселенных на землях Аллоброгов, вооружать всех, кто способен держать оружие, собирать ополчение из городов и сел. Гонцы мои скакали день и ночь, и вскоре к Женеве начали стягиваться отряды со всей округи.

Одновременно я отправил приказ в Цизальпинскую Галлию легионам, стоявшим в Аквилее, готовиться к походу через Альпы. Я знал, что рано или поздно мне понадобятся эти войска, и хотел, чтобы они были готовы выступить в любой момент.

Но главное, что я сделал за эти дни, — это укрепленная линия от Леманского озера до горы Юры. Это был ров и вал высотой в шестнадцать футов, протянувшийся на девятнадцать миль. На валу я расставил караулы, через равные промежутки — посты, а в ключевых местах — отряды стрелков и пращников, которые могли осыпать переправляющихся через реку дождем стрел и камней. Эта линия перекрыла единственный удобный путь вдоль Родана. Теперь Гельветы не могли пройти через Провинцию, не штурмуя укреплений, а штурм укреплений — это уже война.

В Иды апреля они пришли снова. На этот раз послов было больше, и лица их были мрачны. Они уже поняли, что я тянул время, и в их глазах читалась та особая обида, какую испытывают люди, которых перехитрили. Они стояли передо мной, и я видел, как за их внешним спокойствием кипит гнев.

Я принял их стоя, окруженный легатами, центурионами и знатными Галлами из Провинции. Я не сел, не предложил им сесть. Я дал понять, что разговор будет коротким.

«Передайте своему народу, — сказал я, — что не в обычае римского народа пропускать через свои земли вооруженное войско. Ваши предки убили консула Кассия и заставили римских солдат пройти под ярмом. Мы помним это, и мы не забываем. Если вы хотите мира, сложите оружие и уходите туда, откуда пришли. Если же вы попытаетесь перейти Родан, знайте: я буду отражать силу силой, и никто не сможет упрекнуть меня в том, что я первым начал войну».

Я замолчал. Наступила тишина, та особая тишина, какая бывает перед бурей. Послы смотрели на меня, я — на них. Я видел, как напряглись их лица, как побелели костяшки пальцев, сжимающих посольские жезлы. Они поняли, что просьба их отвергнута, что дорога через Провинцию закрыта, что впереди у них — либо горы, либо война.

Они не стали спорить. Они поклонились — сдержанно, не опуская глаз, — и ушли. Я смотрел им вслед и знал: теперь все решено. Гельветы не повернут назад. Они сожгли свои города, им некуда возвращаться. Они пойдут вперед — либо через горы, либо через реку, либо через наши укрепления. И если они пойдут через реку, их встретят наши стрелы.

Ждать пришлось недолго. Уже на следующую ночь дозорные доложили, что на противоположном берегу Родана замечены огни. Гельветы начали переправу.

Это была упорная, отчаянная борьба. Гельветы переправлялись на плотах, на связанных бревнах, на кожаных мешках, надутых воздухом, вброд, там, где река становилась мельче. Они шли днем и ночью, волна за волной, как прибой, накатывающий на скалы. Но мои воины стояли на укреплениях, и каждый раз, когда Гельветы подходили к берегу, их встречал ливень стрел и дротиков. Тех, кто все же выбирался на сушу, кололи копьями, сбрасывали обратно в воду, топили в темных водах Родана. Река уносила тела, и утром я видел, как они плывут вниз по течению — то поодиночке, то целыми грудами, зацепившись друг за друга.

Несколько раз Гельветы почти прорывались. Они находили слабые места в нашей обороне, переправлялись там, где мы не ожидали, и бросались в рукопашную. Но каждый раз резервы, которые я держал наготове, подходили вовремя и отбрасывали их обратно. Десятый легион сражался с той яростью, которая отличает старых солдат от новобранцев. Я видел, как седые центурионы, потеряв щиты, брали в обе руки мечи и шли в атаку, увлекая за собой молодежь. Я видел, как солдаты, раненые по два, по три раза, не уходили с вала, пока их не сменяли. Это была не битва, а резня, и в этой резне Рим показал, что его границы умеют защищаться.

Гельветы потеряли тысячи. Сколько именно — никто не считал, потому что многих унесла река, и тела их нашли покой где-нибудь в далеком море. Оставшиеся в живых отступили, мрачные и злые. Их гордость была уязвлена. Они поняли, что через Провинцию им не пройти.

Тогда они повернули на север, к той самой узкой тропе между Юрой и Роданом, о которой я упоминал. Тропа была закрыта для них — не скалами, а людьми. Секваны, под влиянием Думнорикса, согласились пропустить их. Думнорикс был Эдуем, но имел огромное влияние у Секванов: он был женат на дочери Оргеторикса, он был щедр, красноречив, а главное — ненавидел Рим. Эта ненависть, тлевшая в его душе, как уголь под пеплом, заставила его сделать то, что он сделал. Он убедил Секванов не мешать Гельветам, он провел их через горы, он открыл им путь в самое сердце Галлии.

Так Гельветы обошли мои укрепления. Они вышли к землям Эдуев и начали опустошать их с той жестокостью, какую проявляют кочевники, вырвавшиеся на беззащитную равнину. Эдуи, союзники римского народа, слали ко мне гонцов одного за другим, умоляя о помощи. Амбарры, родственное Эдуям племя, тоже прислали послов. Аллоброги, чьи земли граничили с землями Гельветов, бежали ко мне целыми селами, жалуясь, что у них не осталось ничего, кроме голой земли. Я видел этих беженцев: они шли по дорогам Провинции, грязные, оборванные, с плачущими детьми на руках, и в глазах их был страх, какой бывает у людей, увидевших смерть слишком близко.

Я понял: настало время действовать. Нельзя было больше сидеть у Женевы и смотреть, как Гельветы грабят наших союзников. Нужно было выйти навстречу им, ударить их в открытом поле и разбить так, чтобы навсегда отбить охоту к переселениям.

Я оставил укрепления у Женевы под началом легата Лабиена — человека, в котором я был уверен, как в самом себе, — и поспешил в Италию. Там, в Цизальпинской Галлии, я набрал два новых легиона, присоединил к ним три, стоявшие в Аквилее, и с пятью легионами двинулся через Альпы. Переход был трудным: горы встречали нас снегом и бурями, местные племена устраивали засады, дороги были так узки, что обозы могли двигаться только в одну лошадь. Но легионы шли вперед, сметая все препятствия. На седьмой день я спустился в область Воконтов, затем прошел через землю Аллоброгов и наконец вышел за Родан, к Сегузианам — первому племени, живущему вне пределов римской власти.

Теперь я стоял на земле Галлии. За моей спиной были Альпы, впереди — вся страна, охваченная тревогой. А где-то там, среди опустошенных полей Эдуев, двигался огромный караван Гельветов, и я должен был настичь его, прежде чем он достигнет земель Сантонов, откуда до нашей Провинции будет рукой подать.

Я отправил разведчиков вперед. И стал ждать первого донесения.

Глава 5. Союз Думнорикса

Теперь я должен рассказать о человеке, чье имя еще не раз появится на этих страницах, ибо судьба связала нас крепче, чем мне бы того хотелось. Думнорикс, брат Дивитиака, Эдуй. Если бы Галлия породила только одного такого человека, она могла бы считаться опасной. Но она породила десятки, и в этом была ее сила и ее проклятие.

Я впервые услышал о Думнориксе задолго до того, как увидел его. Мне рассказывали, что он молод, красив, щедр до расточительности, красноречив до того, что люди плачут, слушая его речи, и честолюбив до безумия. Он происходил из знатнейшего рода Эдуев, племени, которое Рим издавна называл своими братьями и союзниками. Его старший брат Дивитиак был верным другом Рима, человеком мудрым и осторожным, который понимал, что союз с нами — единственное спасение для его народа. Думнорикс думал иначе. Он ненавидел Рим. Ненавидел не за обиды, не за поражения, не за утраченные земли — а за само существование наше. Он видел в Риме силу, которая рано или поздно поглотит Галлию, и этой силе он не желал уступать ничего.

Оргеторикс, о котором я писал в предыдущей главе, разглядел в Думнориксе родственную душу. Он отдал ему в жены свою дочь — этим браком он связал их не только клятвой, но и кровью. Для Галлов нет уз крепче, чем родственные: кто породнился, тот стал частью семьи, а семья — это все. Оргеторикс обещал Думнориксу власть над Эдуями, и Думнорикс поверил, потому что давно мечтал об этой власти. Он мечтал о ней так, как мечтает узник о свободе, как мечтает изгнанник о возвращении домой. Царская власть над сильнейшим племенем Галлии — это была бы первая ступень к власти над всей страной. А там, кто знает, может быть, и к тому, чтобы вышвырнуть Рим за Альпы.

Когда Гельветы, отброшенные от моих укреплений у Родана, повернули на север, перед ними встали Секваны. Их земля лежала между горой Юрой и рекой, и узкий проход через нее был единственной тропой, по которой многолюдное войско с обозом могло пройти, не углубляясь в горы. Секваны не хотели пропускать Гельветов. Они боялись их, и не без оснований: войско, проходящее через чужие земли, всегда берет больше, чем ему дают. Но Думнорикс взялся устроить дело. Он поехал к Секванам, говорил с их старейшинами, раздавал деньги, дарил подарки, обещал поддержку Эдуев. Он был настойчив, и он добился своего. Секваны согласились пропустить Гельветов через свои земли. Так гора Юра, которая могла стать непреодолимой стеной, стала открытой дверью.

Гельветы прошли. Они вышли к землям Эдуев и начали их грабить. Эдуи, союзники Рима, слали ко мне гонцов с мольбами о помощи. Амбарры, родственное Эдуям племя, прислали послов. Аллоброги бежали ко мне целыми селами, и их рассказы были полны ужаса: поля выжжены, деревни сожжены, люди уведены в рабство, те, кто сопротивлялся, убиты. Я видел этих беженцев — они шли по дорогам Провинции, неся на руках детей и стариков, и в глазах их стоял тот особый страх, который оставляет после себя война.

Я понял, что не могу больше ждать. Гельветы шли к землям Сантонов, что лежали у самой границы нашей Провинции. Если они осядут там, они станут нашими соседями. Воинственные, озлобленные, закаленные в битвах, они будут вечно угрожать нашим землям, и Провинция превратится в крепость, которую придется оборонять вечно. Этого я допустить не мог.

Я оставил укрепления у Женевы под началом легата Тита Лабиена — человека, в котором я был уверен, как в самом себе, ибо мы вместе прошли через многое, и я знал его преданность и его военный талант. Сам же я поспешил в Италию. Мне нужны были легионы, и я знал, где их взять. В Цизальпинской Галлии я набрал два новых легиона, присоединил к ним три, стоявшие в Аквилее, и с пятью легионами двинулся через Альпы.

Переход через Альпы — это само по себе испытание, о котором стоит рассказать отдельно. Горы встречали нас снегом, хотя уже наступало лето. Дороги вились по краю пропастей, таких глубоких, что дна их не было видно из-за облаков. Лошади скользили на льду, мулы срывались в бездну вместе с поклажей, солдаты шли, прижимаясь к скалам, чтобы не сорваться. Местные племена — Центроны, Граиоцелы, Катуриги — пытались остановить нас на перевалах: они скатывали сверху камни, устраивали засады, перегораживали путь засеками из срубленных деревьев. Но легионы шли вперед, сметая все препятствия. Я не давал врагу ни дня передышки, атакуя его там, где он меньше всего ожидал. На седьмой день мы спустились в область Воконтов, что лежит уже в Дальней Провинции. Затем я прошел через землю Аллоброгов и наконец вышел за Родан, к Сегузианам — первому племени, живущему вне пределов римской власти.

Теперь я стоял на земле Галлии с пятью легионами. Это была сила, с которой можно было начинать войну. Но я понимал, что одной силы мало. Нужно было знание — знание местности, знание племен, знание их вождей и их слабостей. И здесь мне пригодилось то, чему я научился за годы, проведенные в Галлии и в Риме: умение слушать, умение расспрашивать, умение видеть за словами то, что хотят скрыть.

От разведчиков и от союзных Галлов я узнал, что Гельветы уже прошли через земли Секванов и теперь опустошают земли Эдуев. Я узнал, что их обоз растянулся на много миль, что они двигаются медленно, потому что везут с собой все имущество, женщин, детей и стариков. Я узнал, что их войско огромно, но не обучено, что их вожди спорят между собой, что среди них нет единого командующего. И я узнал, что во всех этих событиях замешан Думнорикс.

Эдуи прислали ко мне послов. Это были знатнейшие люди племени, и среди них — Дивитиак, брат Думнорикса. Дивитиак был моим старым знакомым: он приезжал в Рим, выступал в Сенате, искал помощи против Секванов и Ариовиста, германского вождя, осевшего в Галлии. Он говорил по-латыни с легким акцентом, но свободно, и его речь была речью человека, привыкшего размышлять и взвешивать слова. Он был другом Рима, и я знал, что на него можно положиться. Но он был братом Думнорикса, и это делало его положение мучительным.

Эдуи просили меня о помощи. Они говорили: «Наши поля опустошены, наши города под угрозой, наши дети уведены в рабство. Если ты не поможешь нам, мы погибнем. Ты называешь нас братьями и союзниками — докажи это делом». Я слушал их и понимал, что не могу отказать. Дело было не только в сострадании. Если бы я бросил Эдуев на произвол судьбы, все племена Галлии увидели бы, что Рим не защищает своих друзей, и тогда союзы, которые мы строили годами, рухнули бы в один день. А это значило бы, что рано или поздно враг пришел бы к самым воротам Провинции.

Я решил действовать. Но прежде чем выступить, я должен был понять, с кем имею дело. Я послал лазутчиков в земли Эдуев, велел им разузнать все о передвижениях Гельветов, о их настроениях, о их вождях. И я пригласил к себе Дивитиака для тайного разговора.

Мы встретились ночью в моем лагере, когда все огни уже погасли и только часовые перекликались у ворот. Дивитиак пришел один, закутанный в темный плащ, как человек, который боится, что его увидят. Я принял его в своей палатке, отослал слуг и велел никого не впускать. Мы сидели друг против друга, и между нами стояла лампа, бросавшая на стены дрожащие тени.

Я спросил его прямо: «Твой брат помог Гельветам пройти через земли Секванов. Он ненавидит Рим и мечтает о власти. Что ты скажешь мне, Дивитиак?»

Он долго молчал. Я видел, как борются в нем любовь к брату и долг перед Римом, преданность семье и понимание того, что я уже знаю все. Наконец он поднял на меня глаза, полные слез, и сказал: «Я знаю, что мой брат виновен. Знаю, что он замышляет то, о чем ты говоришь. Но прошу тебя, Цезарь, пощади его. Не ради него — ради меня. Если ты накажешь его, все подумают, что это я предал его, что я донес на родного брата. Я стану предметом ненависти всей Галлии, и даже мой собственный народ отвернется от меня. А я этого не переживу».

Он плакал, не скрывая слез, и эти слезы были красноречивее любых слов. Я смотрел на него и думал. Думнорикс был опасен, это я понимал ясно. Его следовало арестовать, судить, а может быть, и казнить. Но его брат был мне нужен. Дивитиак был тем мостом, который связывал Рим с Эдуями, а через них — со всей Галлией. Если этот мост рухнет, война станет куда труднее. К тому же я понимал, что Галлы непременно поднимут шум, если я накажу Думнорикса без явных доказательств, а явных доказательств у меня не было — только слова, только подозрения, только тайные сведения.

Я решил пощадить Думнорикса. Но я не был настолько наивен, чтобы оставить его без присмотра. Я приставил к нему людей, которые должны были следить за каждым его шагом, каждым словом, каждой встречей. Я вызвал его к себе и говорил с ним так, как говорят с человеком, которому дают последний шанс. Я сказал ему, что знаю о его замыслах, знаю о его связях с Оргеториксом, знаю о его ненависти к Риму. Я сказал, что прощаю его ради брата, но что впредь не прощу ничего. Я сказал, что отныне он будет под моим наблюдением, и пусть благодарит богов, что остался жив.

Думнорикс выслушал меня молча. Он не отрицал ничего, не оправдывался, не просил прощения. Он только опустил глаза и кивнул, как кивает человек, который знает, что проиграл этот раунд, но не считает игру оконченной. Я видел это в его взгляде — ту упрямую, холодную решимость, которая не гаснет от поражений, а лишь крепнет. Тогда я понял, что этот человек еще доставит мне беду. И не ошибся.

Так я пощадил Думнорикса ради Дивитиака. Теперь, оглядываясь назад, я спрашиваю себя, правильно ли я поступил. Многие скажут, что я должен был казнить его на месте и тем избавить себя от будущих бед. Возможно, они правы. Но я не казнил его — и это тоже было решение полководца. Ибо в войне важно не только уничтожать врагов, но и сохранять друзей. А Дивитиак был мне другом, и я не мог оттолкнуть его.

После этого разговора я отдал приказ выступать. Пять легионов вышли из лагеря и двинулись на север, туда, где Гельветы грабили земли Эдуев. Впереди шли разведчики, за ними — конница, потом пехота, и наконец обоз, который тянулся на мили. Я ехал впереди войска, в красном плаще, который уже стал символом римской власти в Галлии. Солдаты видели меня, и это придавало им уверенности. Они знали, что их полководец ведет их на врага, который недавно заставил римское войско пройти под ярмом. Они знали, что пришло время мести.

Я же думал о другом. Я думал о том, что Гельветы огромны числом, что они отчаяны и храбры, что их ведет не жажда наживы, а инстинкт выживания. Такой враг опасен вдвойне. Чтобы победить его, нужно было не просто встретить его на поле боя, но и переиграть в маневре, в скорости, в хитрости. Нужно было навязать ему сражение там, где он слабее, и избежать сражения там, где он силен. Нужно было использовать все — местность, время, погоду, раздоры между вождями, страх, гордость, усталость.

Война — это шахматная доска, на которой каждая фигура имеет свою цену. Я знал это. И я начинал партию, в которой на кону стояла не только Галлия, но и сама судьба Рима.

Глава 6. Эдуи просят помощи

Когда пять легионов перешли Родан и вступили на землю Сегузианов, я впервые ощутил ту особую тишину, какая бывает в стране, по которой прошла война. Не тишину леса или поля, а ту, что наступает после криков, после плача, после топота тысяч ног и ржания коней. Это была тишина опустошения. Деревни, мимо которых мы проходили, стояли пустые, с выбитыми дверями и провалившимися крышами. Поля были вытоптаны, колодцы завалены, на перекрестках валялись сломанные телеги и издохшие лошади, над которыми кружили стаи ворон. Людей не было видно — только изредка из леса выходили одичавшие псы, с рычанием глядевшие на наши колонны.

Так выглядела земля Эдуев, союзников римского народа, когда я вступил на нее в начале лета. Так выглядит любая земля, по которой прошло войско, не знающее пощады. Гельветы не были жестоки от природы — они были отчаяны. Народ, сжегший свои дома и вышедший в путь с женщинами и детьми, не может позволить себе сострадания. Ему нужно кормить своих, обогревать своих, защищать своих. И все, что встречается на пути, становится либо добычей, либо препятствием. Препятствия же устраняются просто: огнем, мечом, уводом в рабство, смертью.

Эдуи прислали ко мне посольство. Это было не просто посольство, а крик о помощи, облеченный в слова. Послы явились в мой лагерь, разбитый на берегу реки, и бросились мне в ноги, по обычаю, который Галлы соблюдают, когда речь идет о жизни и смерти. Среди них были знатнейшие люди племени — седые вожди в расшитых плащах, молодые воины в боевых украшениях, жрецы с посохами, украшенными бронзовыми кольцами. Но все они — знатные и простые — говорили одно.

«Цезарь, — говорили они, — мы всегда были верны римскому народу. Мы не поднимали оружия против тебя, мы не замышляли зла, мы не призывали врагов. И вот что мы получили за свою верность. Наши поля вытоптаны, наши дома сожжены, наши дети уведены в рабство. Города наши под угрозой, и если ты не поможешь нам, мы погибнем. Не дай погибнуть своим братьям. Докажи, что Рим умеет защищать тех, кто ему верен».

Они говорили, и я видел, что они не лгут. Их лица были серы от усталости и страха, руки дрожали, одежды покрыты пылью дорог. Это были не дипломаты, прибывшие торговаться, а беженцы, у которых за спиной дымились родные пепелища. Их отчаяние было подлинным, как подлинным было и их возмущение. Потому что если Рим не защищает союзников, то зачем тогда нужен Рим?

Вслед за Эдуями пришли Амбарры — племя, родственное Эдуям, жившее по соседству. Их послы говорили то же самое, и на лицах их была та же печать обреченности. А затем явились Аллоброги — те, что уцелели от гельветского нашествия. Они не просили, а требовали мести. Они говорили, что у них не осталось ничего, кроме голой земли, что их села сожжены, что их родные убиты или уведены, что если я не остановлю Гельветов, то вскоре та же участь постигнет и Провинцию. И они были правы.

Я собрал военный совет. Легаты, центурионы, знатные Галлы из Провинции — все сидели в моей палатке, и я видел по их лицам, что они думают. Одни считали, что нужно немедленно атаковать, ударить всей силой и покончить с Гельветами одним ударом. Другие советовали осторожность, говорили, что войско Гельветов огромно, что их отчаяние удесятеряет силы, что лучше отступить и выждать. Третьи предлагали перерезать их пути снабжения, лишить их хлеба и воды, заставить их повернуть назад. Все говорили разное, но все ждали моего решения.