Я, Гай Юлий Цезарь. Мемуары о рождении Империи

Война Владимир

Я, Гай Юлий Цезарь. Мемуары о рождении Империи

Глава

Глава 1. Три части Галлии

Галлия по всей своей совокупности разделяется на три части. Это известно каждому римскому купцу, который хоть раз добирался до Массилии или до границ нашей Провинции, но одно дело — знать это понаслышке, и совсем другое — увидеть своими глазами, как я видел, стоя на берегу Родана и глядя на заснеженные вершины Альп, оставшиеся за спиной. В одной из этих частей живут Белги, в другой — Аквитаны, в третьей — те племена, что на своем языке зовутся Кельтами, а на нашем — Галлами. И хотя для человека, не покидавшего Рима, все они — варвары, различия между ними глубже, чем между италийцем и греком. Это как сравнивать волка, медведя и лису: все они хищники, но у каждого свой норов, свои повадки, и охотиться на каждого нужно по-своему.

Границу между Галлами и Аквитанами проводит река Гарумна, широкая и мутная, несущая свои воды с Пиренейских гор. Галлов от Белгов отделяют Матрона и Секвана. Но не думайте, что эти реки — лишь линии на карте, которые можно перейти вброд или по мосту. Нет, это границы духа. Варварские народы не признают иных рубежей, кроме тех, что создала природа, но эти рубежи значат для них больше, чем для нас — стены наших городов. За каждой рекой начинается иной мир, иные боги, иная судьба.

Из всех этих народов храбрейшие — Белги. Я говорю это не для того, чтобы польстить им или оправдать будущие победы над ними, а потому, что это правда, проверенная на поле боя. И причина их храбрости проста и жестока. Они живут дальше всех от нашей Провинции, от того, что мы зовем культурой и цивилизацией. Наши купцы редко добираются до их земель, а если и добираются, то не везут туда ничего, кроме того, что может размягчить душу воина: вино, льняные ткани, украшения, благовония. Белги не знают этой роскоши, а потому не знают и изнеженности, которая неизбежно следует за ней. Они граничат с Германцами, живущими за Реном, с которыми ведут войну непрерывную, из поколения в поколение, и эта война — их школа. Каждый день для них — учение, каждая ночь — ожидание набега. Так закаляется сталь, и так закаляется народ.

Гельветы — другое племя, о котором следует сказать отдельно. Они тоже превосходят прочих Галлов храбростью, и по той же причине: их земля почти ежедневно омывается кровью. Они воюют с Германцами, либо обороняя свои границы, либо сами вторгаясь в чужие земли. Их страна стиснута со всех сторон: с одной стороны — широкий и быстрый Рен, с другой — высокий хребет Юры, с третьей — Леманское озеро и Родан, та самая река, что отделяет их от нашей Провинции. Это теснота не только географическая, но и духовная: народ, стесненный в земле, неизбежно ищет выхода — либо в войне, либо в переселении. И то, и другое рано или поздно приводит его к столкновению с Римом. Так и случилось с гельветами, и об этом я расскажу далее.

Что до области, которую занимают собственно Галлы, то она начинается от Родана и тянется на север, окаймленная Гарумной, Океаном и землями Белгов. Со стороны Секванов и Гельветов она доходит до самого Рена. Эта земля — сердце Галлии, и тот, кто владеет ею, владеет всей страной. Не потому, что она богаче прочих (хотя и это верно: ее поля плодородны, леса полны дичи, а реки — рыбы), а потому, что через нее проходят все дороги, все торговые пути, все тропы войны. Кто стоит в центре, тот видит всё. Кто владеет центром, тот может диктовать свою волю окраинам.

Белги занимают земли от дальних пределов Галлии до нижнего течения Рена, обращенные к северу и востоку, к тем холодным морям, где солнце встает поздно и светит тускло. Аквитания простирается от Гарумны до Пиренейских гор и той части Океана, что омывает берега Испании. Это деление я заучил наизусть, как заучивают карту перед походом, и оно стало основой всех моих кампаний. Ибо, чтобы победить страну, нужно сначала понять, из каких частей она состоит, как эти части относятся друг к другу и где проходит трещина, по которой можно расколоть целое.

Сейчас, оглядываясь назад, я вижу, что в этом простом разделении уже была заключена вся история Галльской войны. Белги на севере — храбрейшие, но разрозненные. Аквитаны на юге — многочисленные, но не привыкшие к большой войне. А в центре — Кельты, раздираемые внутренними распрями, вечно колеблющиеся между Римом и свободой, между союзом с нами и мечтой о собственном царе. И гельветы, этот воинственный народ, стиснутый горами и реками, который рано или поздно должен был попытаться вырваться. Так оно и вышло.

Я помню тот день, когда впервые увидел карту Галлии — не на папирусе, а глазами, с высоты седла, под холодным ветром с Альп. Тогда я еще не знал, сколько лет мне предстоит провести в этих землях, сколько битв принять, сколько городов сжечь и сколько вождей победить. Но я уже тогда понял одно: Галлия — это не просто территория, которую нужно покорить. Это испытание, которое нужно пройти. И пройти его можно, только зная, из каких частей она состоит, чем дышит каждая из них и как заставить эти части служить тебе, а не врагу.

Теперь я начинаю рассказ о том, как все началось. О том, как гельветы задумали переселение, как во главе их встал человек по имени Оргеторикс, и как судьба привела меня к берегам Родана, где решилась участь всей войны. Но об этом — в следующей главе.

Глава 2. Оргеторикс и гельветский заговор

Среди Гельветов первое место по знатности рода и по богатству занимал Оргеторикс. Я никогда не видел его живым — к тому времени, когда я впервые вступил на гельветскую землю, он уже был мертв, и прах его, смешанный с землей, развеял ветер. Но следы его деяний были повсюду. Он был из той породы людей, что рождаются не для мира, а для смуты, не для созидания, а для заговоров. Такие люди, как он, появляются в каждом народе в переломные времена, и народы, вместо того чтобы распознать в них гибель, возносят их и следуют за ними до самого края пропасти.

В год консульства Марка Мессалы и Марка Пизона, то есть за три года до моего проконсульства, Оргеторикс задумал стать царем. Не вождем, не старейшиной, не первым среди равных — а именно царем, каким бывают цари у восточных народов, где власть передается по наследству, как вещь, как скот, как рабыня. Гельветы не знали царской власти — у них правили советы знати, собрания воинов, и каждый знатный род держался за свою независимость. Но Оргеторикс был честолюбив сверх меры, а честолюбие, если оно не находит выхода, пожирает человека изнутри и толкает его на безумства.

Он не мог объявить себя царем открыто — его бы убили. Гельветы, как и все Галлы, не терпят тех, кто слишком явно стремится к единоличной власти. Они помнят, что бывает с теми, кто пытается возвыситься над остальными: таких они либо изгоняют, либо сжигают в плетеных идолах, принося в жертву своим богам. Поэтому Оргеторикс избрал окольный путь — путь, который до него избирали многие и который после него будут избирать снова и снова, ибо неистребим в человеке этот порок: искать личной власти под видом заботы об общем благе.

Он убедил Гельветов покинуть их земли. Убедил — это слишком слабое слово. Он вложил им в души мечту. Он сказал им: «Ваша земля тесна. Ваши горы давят на вас, ваши реки — стены, за которые не выйти. Вы храбрейшие из всех Галлов, и ваша доблесть достойна лучшей доли. Вся Галлия открыта перед вами. Стоит лишь пожелать — и она будет вашей. Идите, завоюйте плодородные равнины, богатые города, пахотные земли, где хлеб родится сам, без труда, и где вино течет рекой. Разве не этого вы достойны?»

И они поверили. Потому что человеку, живущему в бедности и тесноте, всегда сладка мысль о чужом богатстве. Потому что народу, утомленному вечной войной, кажется, что где-то есть земля, где войны нет. Потому что слова вождя, сказанные вовремя и с уверенностью, действуют на толпу сильнее, чем трезвый расчет и голос разума. Гельветы уже давно считали свои земли тесными для своего многочисленного народа, уже давно чувствовали, что их слава не соответствует их владениям. Оргеторикс лишь дал голос этому глухому недовольству, придал ему форму и цель.

Три года они готовились. Три года жили одной мыслью — уйти. Три года собирали быков и телеги, сеяли хлеб больше обычного, чтобы было что взять с собой в путь, копили оружие, заключали союзы с соседними племенами. Они убедили Раураков, Тулингов и Латобригов — соседние племена, жившие по берегам Рена, — присоединиться к ним. Те согласились, потому что видели в этом походе легкую добычу и новые земли, потому что у них не было причин оставаться, и потому что общий порыв захватывает даже тех, кто сомневается.

На третий год подготовки Гельветы торжественно сожгли свои города — двенадцать городов и около четырехсот сел. Я видел потом эти пепелища — черные круги на земле, остатки стен, обугленные балки. Сожгли и весь хлеб, который не могли унести с собой, чтобы отрезать себе путь назад, чтобы ни у кого не осталось соблазна вернуться. Этот поступок поразил меня своей жестокостью и решимостью. Сжечь то, что строили поколения, уничтожить то, что кормило их отцов, — на это способен только народ, доведенный до отчаяния или обманутый великой ложью. Гельветы сожгли свои дома и вышли в путь, как выходят в открытое море моряки, сжигающие за собой корабли: обратного пути нет, только вперед.

Они собрали с собой провианта на три месяца — муку, сушеное мясо, бобы, соленую рыбу. Взяли жен, детей, стариков, весь скот, все имущество, какое могло поместиться на телегах. Их обоз растягивался на мили. Они шли не как войско, а как целый народ, снявшийся с насиженного места и ищущий нового отечества. Такое переселение — не поход, а исход, и он всегда несет с собой голод, болезни, смерть.

Пока Гельветы готовились, Оргеторикс плел свою паутину дальше. Он понимал, что одного гельветского войска мало, чтобы завоевать всю Галлию. Ему нужны были союзники — не подчиненные, а равные ему по честолюбию вожди других племен, которые мечтали о том же, о чем мечтал он: о власти над своими народами. И он нашел их.

Он убедил Кастика, сына Катаманталееда, Секвана, захватить верховную власть над своими соотечественниками. Отец Кастика долгое время был царем Секванов, но потом лишился власти, и молодой человек жаждал вернуть себе отцовское наследство. Оргеторикс обещал ему помощь гельветского войска. Они скрепили уговор клятвой.

Затем он обратился к Думнориксу, брату Дивитиака, Эдую. Думнорикс был из тех людей, о которых я скажу позже много и отдельно, ибо судьба надолго связала меня с ним. Он был молод, красноречив, щедр, честолюбив и ненавидел Рим лютой ненавистью. Он мечтал о царской власти над Эдуями — сильнейшим племенем Галлии, которое Рим называл своими братьями и союзниками. Оргеторикс отдал ему в жены свою дочь — этим браком он связал их не только клятвой, но и кровью, ибо для Галлов нет уз крепче, чем родственные.

Три вождя — Оргеторикс, Кастик и Думнорикс — поклялись друг другу, что после завоевания Галлии они станут править ею втроем, разделив власть и земли между собой. Они верили, что им под силу то, что не удавалось никому: объединить Галлию и сбросить ее в пучину великой войны. Они не знали, что судьба уже наметила им иной путь.

Но у Галлов есть обычай: если кто замышляет переворот, его судят. Гельветы узнали о заговоре Оргеторикса — вероятно, от кого-то из его собственных людей, ибо нет тайны, которая рано или поздно не выплывет наружу, особенно когда замешаны трое и у каждого из них десятки слуг и родичей. Его заключили в оковы, по обычаю, и назначили суд. Если бы его признали виновным, его сожгли бы заживо.

Но Оргеторикс был не тот человек, который сдается без боя. В день суда он привел с собой всех своих домочадцев, родственников, клиентов и должников — всего около десяти тысяч человек. Этим множеством он не только защитил себя от суда, но и бежал. Он ушел из-под стражи, окруженный своими людьми, как уходит из окружения войско, проложившее себе путь мечом.

Он мог бы остаться жить, мог бы скрыться у друзей, мог бы найти убежище у Германцев, как делали многие изгнанники. Но вскоре он умер. По слухам, он сам наложил на себя руки, видя, что дело его погибло и что ни Гельветы, ни союзники не простят ему обмана. Так уходят из жизни те, кто взошел слишком высоко по лестнице честолюбия: падая, они не останавливаются до самой смерти.

Смерть Оргеторикса не остановила Гельветов. Они уже сожгли свои города, уже собрали войско, уже стояли на границе нашей Провинции, глядя на юг, где лежали земли, по которым им предстояло пройти. Им нужна была дорога. Их было — как стало известно из списков, найденных позже в их лагере, — триста шестьдесят восемь тысяч человек, включая женщин, детей и стариков. Это не войско, а целый народ, пришедший в движение.

Впереди у них было два пути. Первый — через земли Секванов, между горой Юрой и рекой Роданом: узкая тропа, где телега едва проходит, где скалы нависают над головой, и где сотня воинов может удержать целую армию. Второй — через нашу Провинцию, где Родан во многих местах проходим вброд, где дороги широкие и удобные, и где жили Аллоброги, недавно покоренные нами и еще не забывшие вкуса римской власти.

Они выбрали второй путь. И это стало началом войны.

Я тогда был в Риме. Закончился мой срок консульства, и я готовился принять проконсульство в Галлии — той самой Галлии, что состояла из Цизальпинской и Нарбонской провинций, узкой полосы земли между Альпами, Роданом и морем. Мне донесли, что Гельветы готовятся пройти через Провинцию. Я не стал ждать ни подтверждений, ни решений Сената, ни указаний. Я понял: если они пройдут, они опустошат Провинцию, как опустошают саранча поле, а затем осядут где-нибудь на западе, у самой границы наших земель, и станут для нас незаживающей раной. Этого я допустить не мог.

Я выехал из Рима той же ночью. Я мчался без остановок, меняя коней на каждой станции, не чувствуя ни усталости, ни холода. Я прибыл в Дальнюю Галлию так быстро, как только мог, и в Женеву, стоявшую на самом берегу Лемана, где Родан вытекает из озера, явился раньше, чем многие из тех, кто жил ближе меня. В Провинции стоял только один легион. Я немедленно велел набирать новые войска по всей округе и сломал мост на Родане, что соединял Женеву с противоположным берегом, где уже появлялись разъезды Гельветов.

Так началась война. Война, которая продлится семь лет, унесет сотни тысяч жизней, изменит судьбу Галлии, Рима и мою собственную. Война, о которой я теперь пишу, чтобы память о ней не умерла вместе со мной.

Глава 3. Поход гельветов

Смерть Оргеторикса не погасила огонь, который он зажег. Напротив, она придала этому огню новую силу, ибо нет лучшего топлива для общего дела, чем кровь вождя, павшего, как верят, от руки врагов. Гельветы, уже сжегшие свои города, уже собравшие телеги и скот, уже отдавшие все свое достояние одной великой цели, не могли остановиться. Они шли вперед, потому что путь назад был уничтожен их собственными руками.

Они сожгли двенадцать городов и около четырехсот сел. Я говорю об этом снова, потому что эта картина — горящие дома, поднимающиеся к небу столбы дыма, плачущие женщины, уводящие детей от огня — стоит перед моими глазами до сих пор. Они сожгли все, что не могли унести. Они уничтожили запасы хлеба, оставив себе лишь три месяца провианта. Три месяца — это срок, за который они рассчитывали пройти через всю Галлию и достичь новых земель. Они не учли одного: Галлия — не пустая равнина, и путь через нее — это путь через земли многих племен, каждое из которых будет либо другом, либо врагом, либо добычей.

С ними пошли Бойи — племя, жившее за Реном, которое некогда перешло в Норик, осаждало там город Норею, но, потерпев неудачу, присоединилось к Гельветам. Бойи были сильным и диким народом, закаленным в бесконечных скитаниях, и их присутствие в общем обозе усиливало войско, но вместе с тем увеличивало число ртов, которые нужно было кормить.

Перед Гельветами лежали две дороги. Я уже упоминал о них, но теперь расскажу подробнее, ибо выбор пути решил все.

Первая дорога вела через земли Секванов, узким проходом между горой Юрой и рекой Роданом. Это не дорога в нашем понимании — не вымощенная камнем и размеченная мильными столбами, а едва заметная тропа, вьющаяся по горным склонам. Местами она так узка, что две телеги не разъедутся, а встречный путник должен прижаться к скале, пропуская другого. В таких местах сотня решительных воинов может сдержать целую армию, сбрасывая камни сверху и не давая ни развернуться, ни построиться. Даже без защитников проход этот труден: камни осыпаются под ногами, река шумит где-то глубоко внизу, а над головой висят такие кручи, что солнце заглядывает в ущелье лишь на несколько часов в день.

Вторая дорога шла через нашу Провинцию. Там Родан во многих местах проходим вброд, особенно в летние месяцы, когда вода спадает. Дороги, построенные римлянами, широки и удобны, и по ним войско с обозом может двигаться вдвое быстрее, чем по горным тропам. Там жили Аллоброги — племя, недавно покоренное нами, получившее от Рима законы, подати и покой, но еще не забывшее прежней свободы. Гельветы рассчитывали, что Аллоброги, несмотря на подчинение Риму, в глубине души остались Галлами и не станут чинить им препятствий. А если и станут — что ж, у Аллоброгов были земли, хлеб и скот, и все это могло стать добычей.

Гельветы выбрали вторую дорогу. И этот выбор стал искрой, из которой разгорелась война.

Я находился в Риме, когда мне донесли о передвижениях Гельветов. Донесение пришло от легата, которого я оставил в Провинции, и от Аллоброгов, которые, почуяв беду, слали гонцов одного за другим. Они писали: гельветы снялись с места, идут к Родану, скупают лошадей и повозки, требуют пропуска через земли Аллоброгов. Тревога в Провинции росла, и нужно было действовать немедленно.

Я не стал созывать Сенат и дожидаться его решения. Сенат заседал в Риме, а война назревала на Родане, и между ними лежали сотни миль, горы, реки и время, которого у меня не было. Я выехал из Рима в ту же ночь. Я не взял с собой ни свиты, ни обоза, ни лишних вещей — только нескольких всадников, сменных лошадей и решимость. Я мчался днем и ночью, останавливаясь лишь для того, чтобы сменить коня. Дороги летели под копытами, города мелькали как тени: Флоренция, Бонония, Мутина, Генуя. Я перевалил через Апеннины, спустился к морю, проехал через Лигурию, где на каждом шагу меня могли подстерегать разбойники, и наконец достиг берегов Родана.

В Женеву я прибыл так быстро, что весть о моем приезде опередила меня лишь на день. Женева стояла на самом краю озера Лемана, у истока Родана. Это был городок Аллоброгов, но в нем уже стоял римский отряд, и римский чиновник вершил дела от имени Рима. С правого берега на левый вел мост — единственная переправа на много миль вокруг. Я приказал немедленно сломать этот мост. Солдаты работали всю ночь, и к утру деревянные балки плыли вниз по течению, унося с собой надежду Гельветов на легкий переход.

В Провинции стоял только один легион — десятый. Я знал этот легион еще по Испании, знал его солдат и центурионов, знал, чего они стоят. Но один легион против целого народа — это горсть песка против волны. Поэтому я велел немедленно набирать войска по всей Провинции, призвать в строй ветеранов, поселенных на землях Аллоброгов, вооружить всех, кто мог держать оружие, и собирать их к Женеве. Одновременно я послал гонцов в Цизальпинскую Галлию с приказом легионам, стоявшим в Аквилее, готовиться к походу через Альпы.

Тем временем Гельветы отправили ко мне посольство. Это был первый раз, когда я говорил с ними напрямую, и этот разговор я запомнил навсегда.

Послами были Намей и Верудоктий — знатнейшие мужи Гельветов, люди зрелого возраста, с достоинством и твердостью в голосе. Они вошли в мой лагерь, разбитый у обломков моста, и обратились ко мне с речью, которая была коротка, но ясна. Они сказали, что Гельветы не замышляют ничего против римского народа, что они вынуждены покинуть свои земли из-за тесноты и постоянной угрозы со стороны Германцев, что они просят позволения пройти через Провинцию мирно, без вреда для полей, городов и жителей, и что иной дороги у них нет.

Они говорили, а я смотрел на них и думал. Я вспомнил, как гельветы под началом консула Кассия разбили римское войско и заставили его пройти под ярмом — величайший позор, какой только может постигнуть римского солдата. Я вспомнил, что гельветы — народ воинственный, гордый и не знающий меры в победе. Я вспомнил, что если пропустить их через Провинцию, то как ни клянись они в мирных намерениях, войско, проходящее через чужие земли, всегда оставляет за собой голод, разрушения и обиды. А если они осядут где-нибудь на западе, у самой границы наших владений, то Риму придется вечно держать там войско и вечно ждать набега.

Я не сказал им ни да, ни нет. Я сказал: «Мне нужно время подумать. Дайте мне несколько дней, и я сообщу свое решение. Если вы хотите получить ответ, приходите в Иды апреля». Я произнес это спокойно и вежливо, как того требует обычай, но внутри у меня уже созрело решение. Время, о котором я просил, было нужно мне не для раздумий, а для дела.

Пока Гельветы ждали, я со своим легионом и с набранными в Провинции войсками провел укрепленную линию от Леманского озера до горы Юры — девятнадцать миль вала и рва. Я расставил на ней караулы и посты, разместил в ключевых местах стрелков и пращников, подвез запасы дротиков и камней. Эта линия перекрыла единственный удобный путь вдоль реки. Теперь, чтобы пройти через Провинцию, Гельветам пришлось бы либо штурмовать укрепления, либо искать обход через горы, где их ждали снега и скалы.

В Иды апреля они пришли снова. На этот раз послов было больше, и лица их были мрачны. Они уже поняли, что я тянул время, и в их глазах читалась обида — обида людей, которых обманули. Я принял их стоя, окруженный своими офицерами, и сказал слова, которые, как я знал, определят все.

«Передайте своему народу, — сказал я, — что не в обычае римского народа пропускать через свои земли вооруженное войско. Ваши предки убили консула Кассия и заставили римское войско пройти под ярмом. Мы помним это. Если вы хотите войны, вы получите войну. Но если вы сложите оружие и будете искать мира, я выслушаю вас. А пока — не пытайтесь перейти Родан. Ибо если попытаетесь, я буду отражать силу силой».

Гельветы не отступили. Они были упрямы, как упрямы бывают люди, сжегшие за собой все мосты. Они начали переправляться через Родан — на плотах, на связанных бревнах, вброд, там, где река мелела, днем и ночью, в разных местах. Но мои воины стояли наготове. Из-за укреплений они осыпали переправляющихся стрелами и дротиками, сбрасывали камни, кололи копьями тех, кто поднимался на берег. Несколько раз гельветы почти прорывались, но каждый раз их отбрасывали с потерями. Они потеряли сотни людей, не продвинувшись ни на шаг.

Тогда, убедившись, что через Провинцию им не пройти, они повернули на север, к той самой узкой тропе между Юрой и Роданом, о которой я говорил. Но тропа была закрыта для них — не камнями, а людьми. Думнорикс, тот самый Думнорикс, с которым Оргеторикс делил мечту о царстве, сдержал свою часть уговора. Он уговорил Секванов пропустить Гельветов через их земли. Он был своим человеком среди Секванов — щедрым, красноречивым, влиятельным. Он был женат на дочери Оргеторикса, а кровь, как я уже говорил, для Галлов значит больше, чем клятвы. Секваны согласились.

И Гельветы двинулись в обход. Они прошли через земли Секванов, вышли к землям Эдуев и начали их опустошать. Эдуи, союзники римского народа, послали ко мне гонцов с мольбой о помощи. Амбарры, родственное Эдуям племя, тоже прислали послов. Аллоброги, чьи земли граничили с землями Гельветов, бежали ко мне целыми селами, жалуясь, что у них не осталось ничего, кроме голой земли.

Я видел, что настало время действовать. Нельзя было больше ждать, наблюдать и ограничиваться обороной. Нужно было выйти навстречу Гельветам, ударить их в открытом поле и разбить так, чтобы навсегда отбить охоту к переселениям. Я оставил укрепления у Женевы под началом легата Лабиена и поспешил в Италию. Там, в Цизальпинской Галлии, я набрал два новых легиона, присоединил к ним три, стоявшие в Аквилее, и с пятью легионами двинулся через Альпы.

Переход через Альпы — это само по себе война. Горы встречали нас снегом, бурями, обвалами. Дороги вились по краю пропастей, лошади скользили на льду, мулы срывались в бездну вместе с поклажей. Местные племена — Центроны, Граиоцелы, Катуриги — пытались остановить нас на перевалах, устраивали засады, скатывали камни, перегораживали путь засеками. Но легионы шли вперед, сметая все препятствия. На седьмой день я спустился в область Воконтов, что лежит уже в Дальней Провинции, затем прошел через землю Аллоброгов и наконец вышел за Родан, к Сегузианам — первому племени, живущему вне пределов римской власти.