40 мгновений

Последний фонарь был зажжен. Тень навсегда покинула город, а вместе с ней и Человек из тени.

Последние слова глухо прозвучали в темной комнате. Во дворе вовсю главенствовала ночь. Дед повернулся к внуку, но тот уже спал, натянув одеяло чуть ли не до самых ушей. Он хотел было выйти покурить перед сном на улицу, но встретившись взглядом с темной ночью за окном, лишь поудобнее устроился на подушке и забылся крепким сном.

Погода следующим утром была прекрасной! Осень было уже взялась обеими руками за вожжи, с ехидной улыбкой нагнала туч на небо, оросила дождем иссохшую зноем землю, посрывала таки слабые листья своими холодными пальцами, да поуспокоилась. Бабье лето вышло на прогулку и заговорило осень своими историями то про тополиный пух, то про ранние рассветы, что та и не заметила, как выглянуло солнце, как повеселел воздух и опавшие листья, уже попрощавшись со своей матерью-веткой, будто снова ожив, загорелись золотым светом.

— Дед, ты только выгляни в окно! — сказал внук поутру.

Восхищение его было понятно каждому, кто учился в школе. Первое воскресенье сентября, когда неокрепший ум еще с трудом и неохотой целую неделю постигал математические уравнения и деепричастные обороты, теперь, глядя на открывшуюся картину за окном, всеми силами желал оттянуть предстоящую неделю и снова окунуться в беззаботность лета. Провести такой день дома было бы сущим преступлением. Поэтому, наши любители увлекательных историй, поспешно отобедав бабушкиными котлетами и взяв на перекус манник с малиной, отправились в путь.

— И чего это вы так поздно? Уже и фонари зажглись, — сказала бабушка, когда они вернулись домой.

— Ты не представляешь, как красиво сегодня было на городском пруду! — сказал внук, расстегивая куртку. — А с Доменной горы весь город видно как на ладони, даже ваш дом! Скажи, ты сегодня выходила куда-нибудь примерно в четверть пятого?

Бабушка теребила в руках небольшое полотенце.

— Совсем забыла сказать еще днем…

Дед и внук застыли в недоумении. Маленький ботинок, слетевший с ноги, завалился набок.

— Мы же завтра собирались ехать в сад с самого утра, ты не забыл? Сходил бы ты в гараж, пригнал мотоцикл, пока еще не совсем поздно.

Упавший ботинок стал натягиваться обратно на ногу. Две пары глаз уставились на завязанные шнурки.

— Я же с дедом, — сказал внук, пятясь к выходу.

Бабушка лишь развела руками перед тем, как запереть дверь.

Два ряда одинаковых гаражей встречали ночь под светом ярких фонарей. Неасфальтированная дорога между ними еще не успела высохнуть после недавнего сезона дождей, и грязью расползалась под подошвами ботинок.

— Ах, как же так, — сказал сокрушенно дед, — еще вчера работал!

И правда. Фонарь над последним гаражом взял бессрочный отпуск. Ярко очерченная граница между светом и тенью стояла перед нашими друзьями. Но ничего поделать было нельзя: просьба бабушки — закон. Предварительно оглянувшись и вдохнув побольше воздуха в легкие, дед вошел в темную пучину и зазвенел ключами. Внук, тем временем, ступая след в след, поспешно догонял деда, чтобы помочь ему справиться с замком.

— А ну-ка, — сказал дед, — поднажми-ка здесь. Внук навалился всем своим маленьким телом на дверь гаража, и замок наконец щелкнул.

Внутри пахло бензином и пылью. Полки, обильно заваленные необходимыми гаражными атрибутами, еле просматривались в темноте; в углах в лунном свете светилась паутина; а коренной житель сего помещения — желтый ИЖ с коляской — гордо стоял посередине и будто наперекор ночи сиял своими начищенными боками.

Пару раз щелкнув выключателем и не получив желаемого результата, дед выругался, но так тихо, что даже кошка, снующая где-то поблизости, не повела ухом. Внук, прижавшись к верстаку и вцепившись в холодные тиски, еле привыкшими к темноте глазами озирался по сторонам. Где-то совсем близко, разбив тишину, громко залаяла собака; оба посетителя гаража вздрогнули, но виду друг другу не подали.

— Давай-ка выведем нашего друга на свежий воздух, — сказал дед, — а то ему тут душновато стало.

Крепко схватившись за резиновые ручки руля, он медленно катил мотоцикл навстречу Луне. Внук, наконец отцепившись от тисков, всеми своими немногочисленными силами толкал его сзади. Мотоцикл неторопливо покидал свою обитель.

— Ну вот, делов-то на пять минут! — сказал дед, разглядывая пустой гараж. — Давай закрываться, а то опоздаем к чаю.

Проделав ту же процедуру взаимопомощи, они закрыли дверь, и замок, прощаясь, снова щелкнул.

Водрузив на голову внука непомерно большую каску и усадив его на пассажирское место в коляске, дед, повернув ключ зажигания, резким движением ноги дернул кикстартер. Мотор тихо прокашлялся и умолк. Как следует напрягши ногу, вложив все остатки потраченных за день сил, он снова ударил, но мотор, будто смеясь, лишь закряхтел в ответ и принялся спокойно отдыхать дальше.

— Что же это такое, — сказал дед и повернулся к коляске, но она уже была пуста: внук снял шлем и, спрыгнув на землю, недоуменно переводил взгляд от мотоцикла к деду.

Луна полностью налилась; в кустах трещали кузнечики; ветер приносил желанную днем и отчего-то пробирающую сейчас до мурашек прохладу.

— А ну-ка, давай-ка немного подтолкнем, — сказал дед, снова схватившись за ручки руля.

Внук уперся своими маленькими ручками в коляску и, опустив голову, отталкивался ногами от земли. Не успели колеса еще прокрутиться и трех раз, как мотор завелся и взревел, словно потревоженный дикий зверь.

Дед хотел было уже снова усаживать внука и наконец ехать домой к горячему чаю и теплой постели, как, только мельком взглянув в зеркало заднего вида, замер на месте с широко раскрытыми от удивления глазами. В зеркале заднего вида, во всей своей темной красе, стоял он — Человек из тени. Шляпа его была низко опущена на глаза, сутулые плечи покрывал плащ цвета непроглядной ночи, лицо покрывала черная пелена; но, несмотря на это, дед мог поклясться своим любимым мотоциклом, что где-то глубоко-глубоко на дне этой черной бездны сияла улыбка, и яркий свет ее, пробиваясь сквозь тьму, ярко освещал весь черный образ Человека из тени, отчего на смену внезапному страху приходила радость и благодарность.

— Ура, — закричал внук, — видел, какой я сильный? Без меня бы и не справился, — он ехидно поглядывал на деда, улыбаясь во весь рот.

— Да-а, — нараспев проговорил дед, перекрикивая мотор, — даже не знаю, что я бы без тебя делал!

Он снова взглянул в зеркало заднего вида, но там уже никого не было.

Фонарь над последним гаражом ярко загорелся. Но наши друзья этого уже не увидели, они мчались на всех парах к горячему чаю, теплой постели и новой истории про Человека из тени.

Сентябрь 2024г.

Дурни!

Он не видел, как медленно мерк за окном летний день, и как вечер, своим легким прикосновением, согнал с листьев блеск, сгустил тени и разлил багряную краску по небу. Он так же был безучастен и к напеву соловья, и к прохладному ветерку, ласкавшему шею, и даже к громким, таким похожим друг на друга, возгласам во дворе, которые, словно производя перекличку, выкрикивали имена детей.

Он — Павел Сергеевич, мужчина средних лет, с заметной проседью в волосах и таким хмурым, напряженным лицом, что казалось, будто он только вернулся с поля битвы и во всем — в деревьях, солнце, ветре и даже в кружке с горячим чаем — видит угрожающую его жизни опасность, и поэтому в любую минуту он готов отразить нападение.

На мир он смотрит исподлобья; шаг его, даже при маленьком росте, широк и тверд; после рукопожатия его собеседники некоторое время трясут и разминают за спиной ладонь. Когда он проходит мимо, коллеги невольно переходят на шепот; соседи придерживают дверь подъезда, даже если он только выходит из-за угла дома; а злые, одичавшие, голодные собаки, при виде Павла Сергеевича, виновато опустив голову, ретируются в другой двор. Казалось, что Павел Сергеевич никогда не был молодым; казалось, что Павел Сергеевич сразу таким и появился на свет: напряженным, хмурым и с заметной проседью в волосах.

Выйдя с балкона, он погрузил свое тело в мягкое кресло и снова взял натруженными руками книгу; но вот уже несколько минут в комнате не было слышно шелеста страниц. Взгляд его серых глаз, замерев на одном месте, казалось, проникал сквозь книгу, сквозь стены, сквозь дом, сквозь пространство и время; и оттого, что он там видел, всё его лицо — брови, лоб, подбородок и, в особенности, тонкие, сжатые губы — словно облегченно выдохнуло. Казалось, все опасности и угрозы миновали. И даже проседь в его волосах весело запестрела в лучах заходящего солнца.

Час назад, во дворе, по обыкновению, играла детвора, и шум их игр возрастал по мере того, как убывал летний день. По двору проносился крик, визг, смех, плач, глухие удары по футбольному мячу и неумолимые требования отправить судью на мыло. Но всё это не мешало Павлу Сергеевичу заниматься некогда любимым делом; его интерес возрастал, подобно детскому шуму, по мере того, как мимо пролетали страницы. Но вдруг детвора внезапно стихла, и эта тишина была теперь громче, чем самый пронзительный крик. От неожиданности Павел Сергеевич сбился со строки, поднял голову, подозрительно осмотрелся и принялся перечитывать абзац с самого начала. Но не успел он еще дойти и до половины, как за окном послышался высокий, протяжный писк, словно кто-то притащил во двор скрипку и пытался, на потеху публике, извлекать из нее звуки; Павел Сергеевич приблизил книгу ближе к лицу и до скрипа сжал пальцами корешок. Через одно предложение писк повторился снова, но уже громче. Тогда Павел Сергеевич нахмурился еще сильнее, как следует выругался, бросил книгу и, не без любопытства, отправился на свой балкон второго этажа.

На толстой ветке старого дуба, примерно в трех метрах от земли, сидит толстый, упитанный кот и, с опаской глядя по сторонам и с ужасом вниз, жалобно мяучит, взывая о помощи. Под деревом, в тени, стоит детвора и заговорщически переглядывается.

— Опаздывает, — говорит кто-то вполголоса.

— Да у тебя часы спешат... не дрейфь.

— Не придет.

— А ну... тсс... тихо ты!

Вдруг резко открывается дверь подъезда и во двор выбегает старик, худющий как жердь и с всклоченными, седыми космами, обрамляющими гладкую лысину. На нем: белая майка, широченные синие спортивные штаны и домашние тапочки, шлепающие при каждом шаге. Вид у него до того встревоженный, будто ему только что сообщили, что у него горит дача на другом конце города. Он согнул спину, вытянул голову и, взмахивая перед собой руками и неуклюже переставляя ноги, словно ребенок, что еще учится ходить, бежит к детворе. Глаза его широко раскрыты; лицо скривилось в гримасе ужаса.

— Ах вы дурни, — кричит он, наваливаясь своим хриплым, старческим голосом на букву У. — Дурни! Зачем же вы его туда пустили? Он же сейчас со страху помрет. Дурни!

Вдруг он останавливается на половине пути, будто уперевшись в стену, задумчиво чешет свою лысину, еще шире открывает глаза, бьет себя ладонью по лбу и так же неуклюже бежит обратно. Детвора стоит возле дерева и молча смотрит ему вслед; кот, не понимая ничего, не унимаясь, продолжает свою жалобную песнь. Через минуту старик снова появляется в дверном проеме, но уже с двухметровой деревянной лестницей в руках.

— Дурни, — кричит он с подъезда, — куда же вы смотрели... сколько страху... бедный, бедный... Дурни!

Из компании детворы отделяются двое мальчишек и со всех ног бегут к старику.

— Давайте, давайте лестницу, — кричат они.

— Да куда ж вам, — отвечает старик, — сейчас и лестница на дереве окажется, не успеешь оглянуться.

Словно презентуя, он держит лестницу двумя руками и топчется на месте, не зная, какой ногой начать спуск с подъезда.

— Давайте, давайте, — повторяют мальчишки.

— Эх, вы... — причитает старик, но лестницу отдает, и они втроем бегут к старому дубу.

Мальчишки несутся, держа лестницу над головой, словно пожарные на пожар, летят во всю прыть, галдят и хохочут; а старик бежит, бежит за ними, еще ниже склонившись к земле, еще сильнее размахивая руками, еще выше поднимая колени и сопя от волнения; майка его взмокла, грудь жадно вбирает воздух, волосы встали дыбом, так что голова походит на одуванчик. Детвора расступается; мальчишки, опередив старика, крепко устанавливают лестницу к стволу и держат ее с обеих сторон; кот, видимо, утомившись, затихает и поудобнее устраивается на ветке.

Вконец запыхавшись, старик подбегает к старому дубу и долго стоит, уперевшись ладонями в колени, переводя дыхание.

— Дурни... — говорит он прерывистым голосом, — и куда ж вы смотрели... вам всё футбол, а тут... такая высота... бедный... бедный... Я же его, — он чуть отдышался и выпрямился, — нашел еще когда в этом дворе...

— Дедушка, — говорит кто-то из детворы, — лестница.

— Ах ж лестница, — чертыхается старик, — чего же вы молчите, как воду в рот набрали?

Потом он плюет на ладони, делает глубокий вдох, уверенно и смело цепляется за лестницу руками и из последних сил, медленно, отдыхая на каждой перекладине, поднимается, тихо приговаривая: дурни, дурни, дурни. Детвора, задрав голову, переминается с ноги на ногу.

— Кузька, кузька, — говорит старик хрипло и ласково, добравшись наконец до ветки.

Кот лениво поднимает голову и шевелит одним ухом.

— Кузька, Кузька, — повторяет старик, — идем, Кузька.

Кот зевает и устремляет взгляд в сторону щебечущих в кустах воробьев.

— Кузька, это же я, пойдем, Кузька.

Кот лижет лапу и умывается.

— Ксс, ксс, ксс, — зовет старик, протягивая руки.

Кот, словно учуяв рыбу, оживляется, смотрит на старика и неуверенно делает первый шаг.

Через минуту — кот спасен, детвора кричит и хлопает в ладоши, старик сияет от счастья, прижимает к себе кота, целует в мохнатую голову и смотрит на него мокрыми глазами.

— Кузька, — говорит он умиленно, — опять тебя нелегкая на дерево понесла. И что бы ты без меня делал? — Он чешет кота за ухом. — И что бы я без тебя делал? Наверное, помер бы. Ну, иди гуляй.

Старик опускает кота на землю, хватает лестницу и спокойно, с довольной улыбкой, бредет к подъезду. Детвора смеется, о чем-то шепчется, гладит по очереди кота, как вдруг, с соседнего дома доносится зов: «Ваня! Ваня, домой». Один мальчик встрепенувшись, принимается прощаться с ребятами. «И Ваську, Ваську не забудь, — добавляет зовущий голос, — нагулялся, небось». Мальчик поднимает кота, сует его под мышку и бежит домой.

Солнце зашло, и в комнате стемнело. Только что зажженный на улице фонарь, робко и неуверенно, разбавил тьму. Но Павел Сергеевич этого не заметил. Внезапно тишину нарушил дверной звонок. Павел Сергеевич, очнувшись как ото сна, положил книгу, встал с кресла и двинулся в прихожую, выставив вперед руки и собирая коленями косяки. За дверью стоял его хороший знакомый с работы. Он, сощурив глаза и вытянув шею, посмотрел за спину Павлу Сергеевичу и сказал:

— Слушай, парень, а Павел Сергеевич дома?

Июнь 2025г.

Бескрайнее лето

На бескрайних просторах песчаной пустыни, в траншеях, глубиной в два человеческих роста, вырытых неподалеку друг от друга, притаились два отделения противоборствующих армий: красной и синей. На дне каждой глубокой траншеи, в тени песчаной стены, находилось по одному командиру на пять рядовых солдат, что в ожидании приказа застыли в воинственных позах: кто-то, стоя в полный рост, прижимал приклад ружья к щеке; кто-то, уперевшись коленом в землю, держал наготове гранату; кто-то, лежа плашмя вдоль траншеи, целился в противоположную стену. У командира синей армии не было ноги, но он стоял так твердо, будто она у него была.

— Бойцы, — сказал он, — мы должны их победить!

Бойцы молчали.

— Нет, — сказал командир красных, — это мы должны их победить!

Никто не шелохнулся.

Но вдруг, одновременно с обеих сторон, приказ: в атаку! Все подобрались.

Командир синей армии, оттолкнувшись единственной ногой, одним махом оказался на поверхности; за ним, по очереди, словно кузнечики, выпрыгивали его солдаты. Красные не заставили себя долго ждать и тоже покинули глубокий ров. «Вперед!» — крикнули командиры. И дюжина человек ринулась друг на друга: одни стоя, другие в приседе, третьи по-пластунски; командир синих прыгая на одной ноге. Воинственный крик двух команд слился в один продолжительный, низкий гул.

Но вдруг, о ужас, на поле боя опустилась огромная нога в белом башмачке — все бросились врассыпную; командир красных пал смертью храбрых; командиру синих оторвало последнюю ногу. Не успели выжившие опомниться, как на землю рухнула вторая точно такая же нога и погребла в песчаной могиле несчастного солдата; теперь из песка торчала лишь его полусогнутая рука, пальцы которой смертельной хваткой держали гранату. Кто стоял на ногах — упали ниц. Кто лежал плашмя — перевернулись на спину и невидящим, застывшим взором уставились в небо. На их лицах не было тени страха, его поглотило равнодушное смирение; они знали, что обречены.

— Опять твоя дурацкая кукла, — сказал мальчик, сидя на корточках и поправляя кепку с коротким козырьком; в его сандалиях гулял песок, но он этого будто не замечал; он был возмущен, — такую битву сорвала, — он принялся откапывать свои войска.

— А ты, — сказала светловолосая девочка в белом платье, — своими криками срываешь мне свадьбу.

Мальчик остановился, повернул голову и увидел, чуть поодаль от песочницы, сидящую на земле мужскую куклу в свадебном костюме.

— И не жарко ему, — сказал он, — жара такая.

— А твоим солдатикам не жарко в этих ямах? — спросила девочка, поправляя на кукле платье.

— Это бравые вояки, — ответил мальчик, сдувая песок с одного из солдат, — бравые, они ничего не боятся.

Девочка беззвучно, еле шевеля губами, несколько раз повторила слово «бравые».

— А мне кажется, — сказала она, — что муж этой дамы и одной ногой бы победил всех твоих… бравых солдатиков.

Мальчик не отвечал: он копался в песке.

— Да вот же она, — сказала девочка.

— Где?

— Вот, — она указала пальцем, — около твоей ноги.

— Ах, — мальчик закрутил в пальцах синюю ногу; девочка захихикала.

Мальчик посмотрел на нее из-под козырька кепки.

— И что бы ты без меня делал? — спросила девочка.

— Провел бы героическую битву, — ответил мальчик, — а то каждый день одно и то же.

— Так шел бы в другой двор, или тебя так далеко мама не отпускает? — девочка крутила в руках куклу и улыбалась.

Мальчик вновь взглянул на нее из-под кепки и тут же занялся ногой командира.

— Отпускает, — ответил он, — да там песок никудышный.

К ним подошел еще один мальчик. Его голова так глубоко утопала в панаме, что были видны лишь кончик носа и губы; вся кожа на его теле, в майке и шортах, была бледной, как у вампира, вся, кроме ужасно обгоревших кистей рук; издалека казалось, что он носит темные перчатки.

— О, наш дед пришел, — вставая сказал мальчик в кепке, — а где же твоя шуба?

Девочка прыснула со смеху.

— Уже тепло, — ответила будто панама, — мама сказала: уже тепло.

— Тепло? — мальчик снял кепку, закрутил головой и замигал глазами. — И правда, тепло. А я думал, завтра Новый год.

Зеленые листья чуть заколыхались, будто от его смеха. Девочка, смеясь, закрывала рот раскрытой пятерней.

— Осенью я иду в школу, — невозмутимо говорил мальчик в панаме, — мне нужно беречь здоровье.

— Я тоже иду, — сказал мальчик в кепке.

— Я тоже, — сказала девочка.

— Я буду хорошо учиться и стану космонавтом, — под панамой засветилась улыбка.

— И на какую же планету ты полетишь, космонавт? — спросил мальчик, ехидно сощурив глаза под козырьком.

— Ясно дело: на какую пошлют. Главное — учиться хорошо.

— Точно, без пятерок в ракету не пускают. Да смотри, — в космосе холодно, как бы тебе не простудиться.

— Мама сказала: в скафандре тепло.

— А я, — сказала девочка, — стану учительницей, как моя мама.

— Получается, — сказал мальчик в кепке, — будешь всегда ходить в школу.

— Да, — просияла девочка. — А ты? — спросила она его.

— А я... а мне кажется, что было бы лучше, если бы лето никогда не заканчивалось.

Все задумчиво молчали.

— Но, — сказал наконец мальчик в панаме, — если не закончится лето, то не наступит осень, я не поступлю в школу и не стану космонавтом.

— А я — учительницей.

— Зато, — мальчик опустил голову, пряча за козырьком кепки зарделые щеки, — зато будет всегда тепло, — он поднял голову и улыбнулся.

Девочка крутила локон своих светлых волос. Мальчик неуверенными движениями поправлял панаму.

— Тогда не будет Нового года, — сказал он.

— И моего дня рождения, — сказала девочка.

Вдруг на них налетел порывистый, холодный ветер, словно кто-то потревожил осень; мальчик в панаме сжался и весь вздрогнул, точно увидев паука; озираясь в сторону дома, он сказал: меня, кажется, мама зовет, и ушел.

— Опять пошел за своей шубой, — сказал мальчик и, снова присев на корточки, начал готовиться к новой битве.

По двору, словно лучи солнца, разлился девичий смех.

— А ты в какую школу пойдешь? — спокойно, как бы между делом спросил мальчик, не отрывая взгляда от глубокой траншеи, куда методично возвращал бойцов.

— Во вторую, — ответила девочка, — а ты?

Мальчик ответил не сразу; он склонился еще ниже к песку, словно силясь там что-то найти.

— И я, — наконец ответил он; голос его был глухим и сдавленным, будто он сейчас закашляет.

Он расставил солдат как попало: красные перемешались с синими; лежащий стрелок, теперь прижавшись грудью к стене, целился в небо; нога синего командира снова куда-то запропастилась. Но мальчик этого не замечал. Он был совершенно уверен, что лето никогда не закончится.

Июнь 2025г.

Богатство

— А обязательно показывать живое? — спросил мальчик в кепке с коротким козырьком, не замечая палящих лучей солнца. Он стоял, широко расставив ноги и разведя руки, находясь в решительном нетерпении, словно у него в груди была взведенная пружина, готовая вот-вот сорваться.

— Нет, — сказала девочка в светлом платье, сидя перед ним на лавочке и крутя пальцами свои светлые локоны, — можно и не живое.

— Можешь показать хоть свой холодильник, — сказал мальчик из глубин натянутой на самые глаза панамы, — или учебник по математике; а кстати, кто-нибудь помнит, как он выглядит?

Вдруг пружина, наконец, сорвалась, и мальчик сначала подпрыгнул, словно от толчка по детской площадке из недр земли, а потом забегал перед лавочкой, поднимая пыль и размахивая руками. Девочка не выдержала, вскочила и весело забегала тоже. Мальчик в панаме медленно поднялся и, неуклюже, высоко поднимая колени, принялся наворачивать круги. Все они заливисто смеялись, а стрижи, совсем низко проносившись в небе, вторили им отрывистым, веселым визгом.

Чуть поодаль от детской площадки, на такой же лавочке, сидел молодой человек, но слух его не улавливал ни смеха детворы, ни визга стрижей, а разгоряченное солнцем тело и вовсе, казалось, было пренебрежительно безучастно к прохладной тени молодой березки.

Всё его внимание было поглощено мятой пачкой сигарет, что он держал перед собой обеими руками. Неотрывный взгляд его был пытлив, губы сжаты, брови опущены, и во всей позе — и в согнутой спине, и в вытянутой шее — было какое-то предельное напряжение, что, казалось, стоит только к нему прикоснуться — и сердце его тут же остановится. Дрожащими руками он открыл пачку, и из ее опустелых стен, сиротливо и одиноко, взглянула на него последняя сигарета. Он уже потянул палец, чтобы снова запереть ее в темноте, как вдруг листья березки чуть колыхнулись от слабого ветра, и на фильтр сигареты упал крошечный солнечный луч; тогда молодой человек резвым движением выхватил сигарету из пачки, крепко зажал ее губами и закурил. Он выпрямил спину, запрокинул голову и, глубоко затянувшись, закрыл глаза, но уже через секунду, выдохнув едкий дым, открыл их и снова взглянул на уже пустую пачку.