40 мгновений

— Сто семьдесят пять рублей, — сказал он обреченно, — сто семьдесят пять рублей улетели в трубу, — а потом смял пачку в кулаке и выбросил в рядом стоящую мусорку.

Теперь он курил медленно, маленькими, короткими затяжками, едва касаясь губами фильтра; он долго держал дым внутри себя, и с каждым выдохом всё громче становился в его голове голос квартирной хозяйки, отзвучавший всего десять минут назад; молодой человек пытался затягиваться еще короче, но голос был неумолим. «Когда вы изволите заплатить за квартиру? — гремела хозяйка. — Вы мне должны уже за полтора месяца! А вы знаете, сколько это? — и не дождавшись ответа: — Это двадцать тысяч рублей». Двадцать тысяч рублей; словно упругий мяч, заброшенный в маленькую комнату, эта фраза носилась в его голове, отскакивая то от лба, то от темени; двадцать тысяч рублей. И он принялся, по обыкновению, считать, загибая пальцы, свои предстоящие рабочие смены, хотя прекрасно знал, сколько их, ясно видел перед собой число, но нарочно сметал его и снова принимался считать. Потом, хмуря брови и закатывая глаза, он умножал свою почасовую ставку на количество часов в смене; хорошо, что нет никаких процентов, думал он, можно сразу всё высчитать до последней копейки и быть спокойным и уверенным. Но вскоре его уверенность и спокойствие давали трещину; предстояла самая тяжелая работа — умножить итоговую сумму на количество предстоящих смен, тут уже не спасали ни хмурые брови, ни закатанные глаза. И он считал, считал, напрягая до предела мозг, умножал на два, на четыре, на шесть, на восемь, после сбивался, бранился, считал по новой, снова загибал пальцы и снова сбивался; а уже потом, после продолжительного смеха и удара ладони о колено, он умножал на десять, на пять, успокаивался и широко, приветливо улыбался получившемуся большому, красивому числу; но когда он прикладывал к нему громогласные слова квартирной хозяйки, то красота числа блекла, размер его уменьшался, оно стремительно чахло и угасало, пока и вовсе не испарялось в пространстве его тяжелых мыслей; тогда молодой человек уже переставал улыбаться, и брови его снова опускались, губы сжимались, а сердце готово было остановиться от одного лишь прикосновения к его до предела напряженному телу.

Он затянулся глубже обычного, и сигарета, стлев до самого фильтра, больно обожгла ему пальцы и полетела вниз; молодой человек быстро затряс рукой, скривил лицо от боли и тут же забыл о ней, когда увидел, что бычок, перед тем как достигнуть земли, сначала ударился о его светлый кроссовок, оставив на нем маленькое черное пятнышко. Он встревоженно вскрикнул и выхватил обожженными пальцами из кармана платок; согнув спину, уперевшись грудью в колени, он усердно орудовал им, приговаривая что-то шепотом себе под нос. Через минуту пятно полностью исчезло, молодой человек облегченно выдохнул, выбросил злосчастный бычок, выпрямился и, только убрав платок обратно в карман, почувствовал, как болят его пальцы.

Вряд ли тревога так завладела бы им, если бы на покупку этих кроссовок не было потрачено столько времени и сил. Вы только представьте: в городе ровно десять обувных магазинов. И как же можно, скажите мне, позволить купить себе обувь в первом попавшемся магазине, когда вы еще не были в остальных и не знаете тамошних цен? Это же просто издевательство над собой и своим кошельком! А что, если где-то там, на другом конце города, в маленьком магазинчике в подвале, лежит на полке несметное сокровище, что только и ждет, чтобы вы его приобрели. И поэтому, выйдя с самого утра из дома в свой выходной, молодой человек принялся методично обходить все десять обувных магазинов города. «Нет, это самая дешевая модель; ставить цену ниже просто непозволительно». «Молодой человек, где вы видели такие цены, в прошлом веке?» «Извините, извините, молодой человек, я просто вспомнил одну забавную шутку». «Нет, это последний размер, больше размеров нет, даже на складе». «Но, молодой человек, это же отличное качество, вы за него и платите». «Молодой человек, не смотрите на цену, смотрите лучше на эту толстую, крепкую, непромокаемую подошву». «Я сам отходил в таких целых два сезона, отходил бы и третий, если бы они мне не надоели». «Если найдете такие же дешевле — можете забирать бесплатно». «А в торге вам равных нет, молодой человек, как жаль, что я не торгуюсь». «О, молодой человек, это же натуральная кожа, такой обуви вы больше нигде не найдете, нигде!» И, наконец: «Нет, я уже закрываю магазин, приходите завтра. Что? Ну хорошо-хорошо, пойдемте. Какие говорите? Ах, это вы, я вас вспомнил. И я же говорил вам, что ставить цену ниже уже просто непозволительно. Что? Да, я с вами полностью согласен. Ну, как, не жмет? Ничего, разносятся. Носите, молодой человек, носите на здоровье и приходите еще. До свидания».

Молодой человек машинально потянулся к карману, где обычно лежали сигареты; отстранив руку, он нагнулся и тяжелым взглядом уставился в землю. Про беду говорят, что она не приходит одна; к сожалению или, в иных случаях, к счастью, воспоминания тоже не терпят одиночества; и вот оно только всплыло из недр памяти, как сразу потянуло за собой своих собратьев, и они камнями посыпались на голову молодого человека.

Не увернуться ему было ни от магазинных полок, ни от рыночных рядов, ни от мелких ларьков; не спастись ни от прогулок с друзьями, ни от той гладкой стойки бара, ни от теплого, удобного такси; стремительно настигала его и та прожженная куртка, и пробитая камера велосипеда, и протекающая труба под раковиной; с визгом неслись вниз и те брюки, и рубашка, и галстук, который нельзя было не купить к той рубашке; оставляли синяки и ссадины, набивали огромные шишки книги, пластинки, картины; и какими же острыми и тяжелыми были те редкие свидания, женщины, торгующие цветами на углу, и кассы кинотеатров. Голова его отяжелела; мысли запрудились числами, числами, числами. Сначала где-то вдалеке и еле слышно, но всё более и более отчетливо гремел пронзительный голос квартирной хозяйки. Из леденящей завесы дождя, с надрывным визгом тормозов, появилось такси. Из темноты холодного подъезда выплыло увядшее лицо друга с молящими глазами. Молодой человек склонился еще ниже, и непременно свалился бы с лавочки, если бы не заливистый смех с детской площадки. Он вздрогнул всем телом, поднял голову и уставился перед собой мутными глазами, будто спросонок. Впереди виднелись три расплывчатых силуэта, которые сливались то с зеленью листвы, то с чистотой голубого неба; и только потом, будто выплыв из неизмеримых глубин, появились и кепка с коротким козырьком, и панама, и белое платье. Теперь молодой человек ясно видел, как мальчик в панаме, натянутой на самые глаза, прыгал на одной ноге, упирал в бока руки и, тщетно пытаясь сохранить равновесие, издавал отрывистый, высокий горловой крик. И теперь, он еще отчетливее слышал, как его зрители, вместо ответа только громко смеялись, держась за животы и топая ногами, и как мальчик в панаме от досады снова терял равновесие и кричал еще громче. Тогда, повинуясь какой-то неведомой силе, молодой человек вскочил с лавочки, запрокинул голову и, щурясь от яркого солнца, произнес громко и твердо: «Я отдал бы все свои деньги до последней копейки и всю свою жизнь до последней минуты, только чтобы снова вернуться в детство». И, о чудо, с неба низвергся ослепляющий столп света и поглотил его в своих недрах. Молодой человек, ощущая всем телом приятное тепло и легкость, закрыл глаза и, без остатка отдавшись этому потоку, словно летел куда-то далеко-далеко, словно возвращаясь домой.

Но, к сожалению, полет этот длился недолго: всего одно мгновение; и вот он снова чувствовал под ногами землю, и снова щурился от яркого солнца. «Померещится же», — проговорил он про себя, опустил голову и хотел снова усесться на лавочку, и чуть было не упал, больно ударившись о нее спиной. Молодой человек резко обернулся и, не замечая боли, удивленно вытаращил глаза. «Большая, — сказал он еле слышно. — Большая, — повторил громче. — Какая же большая лавочка, — закричал он и начал бегать и скакать около нее, будто ужаленный роем диких пчел. —Большущая, здоровенная, — кричал он, поднимая пыль, — просто огромная лавочка». Вдруг он остановился, умолк и застыл на одном месте, тяжело дыша; потом похлопал себя ладонями, помял пальцами лицо, взъерошил волосы и, рассмеявшись звонким, давно забытым смехом, снова уставился в небо.

— И чего ты там увидал, крикун? — спросил его мальчик в кепке с коротким козырьком.

Молодой человек опустил голову и увидел три пары удивленных глаз; мальчик в панаме всё еще стоял на одной ноге, едва удерживая равновесие.

— Или считаешь птиц в небе? — все трое подняли глаза. — Это еще что, нам Марья Петровна еще и не такие задачки дает, — девочка прыснула со смеху; мальчик в панаме потерял равновесие и, неуклюже расставив ноги, пытался снова найти его.

Молодой человек молчал, не в силах сказать и слова, и в то же время готов был сорваться с места и обежать кругом всю планету.

— Ну, чего молчишь? Оставь ты свое небо, пойдем лучше к нам — поиграем.

И молодой человек, широко улыбаясь, стремглав помчался к ребятам.

— Теперь твоя очередь, — сказал мальчик в панаме. — Я уже всё, — он вытер пот со лба, не снимая ее, — теперь твой черед, — и уселся на лавочку.

И молодой человек стал высоко прыгать, крутиться на месте, бегать вокруг лавочки, размахивать руками, корчить смешные и страшные гримасы, стоять то на одной, то на другой ноге, застывать в невообразимых позах и издавать неведомые еще для человеческой речи звуки. Все громко смеялись, выкрикивали какие-то слова, хватались за животы и снова смеялись. Вдруг мальчика в кепке накрыла такая большая волна смеха, что он, не в силах совладать с нею, стал накреняться назад, а потом и вовсе свалился с лавочки. Все замолчали и испуганно оглянулись; девочка приложила ладошку к губам. Молодой человек осторожно подошел и увидел лежащего на земле мальчика, который продолжал смеяться, будто ничего и не произошло. Через секунду он резво поднялся на ноги, расставил руки и сказал: