Внуки Характерников

— Я сказал: ночью. По нашему следу солдат пустили. Так что сделаем дело и уходим. Задерживаться не будем.

На том и порешили. Залегли в засаде, продолжая наблюдать за оставшимися в усадьбе людьми. Те, ничего не подозревая, продолжали заниматься своими делами. Дети с Натальей Николаевной что-то читали вслух в беседке на лужайке. Конюх, дворник и управляющий стояли возле конюшни, что-то бурно обсуждая. Только Иван находился снаружи на посту.

Обойдя усадьбу по периметру вдоль высокой железной ограды, он присел на лавку возле массивных дубовых ворот и достал свою старинную курительную трубку, перешедшую ему по наследству от отца, который в свою очередь получил её от деда.

Среди беглых каторжников был один старый поляк — Януш Бруцкий. Лет ему было далеко за шестьдесят. Много дорог прошёл он и по украинской, и по русской земле, во многих кровавых стычках участвовал, в том числе и в восстании 1830–1831 годов против русского царя. Не раз пришлось ему встретиться с казаками в бою. Знал, на что те способны, особенно «запорожцы». Много шрамов оставили они на его теле.

Сейчас Бруцкий сидел на земле за деревом, вглядываясь в силуэты людей за оградой усадьбы. Вдруг он привстал, подавшись вперёд, прищурил в напряжении глаза и затем резко упал на землю:

— Характерник... — прошептал он сам себе. — Откуда? Здесь, на Урале? Не может быть. Матка Боска, спаси и сохрани. Эй, Владислав, иди скорей сюда, — позвал он вожака, махнув тому рукой.

— Чего шумишь, старый чёрт?

— Нельзя нам на них нападать. Там казак-Характерник. Я его знаю. Видел в «Диком Поле». Он колдун, демон! Не будет нам здесь удачи.

После недолгого молчания вожак удивлённо протянул:

— Брось. Когда это было. Ты рассказывал, что лет сорок прошло. Да и откуда ему здесь взяться?

— Не знаю. Но помню его хорошо. На всю жизнь запомнил. Иваном его зовут. Он воин-маг.

— Так ведь старый маг. Старый. Ему, почитай, лет семьдесят теперь.

— Они по сто лет живут. С чёртом дружат. Их пуля не берёт, не то что меч или копьё. Надо дальше идти. В другое место.

— Некуда нам идти. Ты что, хочешь, чтоб нас эти сожрали? — кивнул вожак в сторону голодных каторжников. — Не боись. Мы твоего мага сообща завалим. Не может старик один одолеть двенадцать воинов.

— Может. Я знаю. И с вами не пойду. Лучше с голоду сдохну.

— Пойдёшь. А не то мы тебя сами кокнем. Предательство хуже смерти, — и вожак угрюмо чуть оголил в ножнах лезвие своей сабли. Затем переполз от старого Януша к одному из своих людей:

— Присмотри за стариком, как бы не утёк со страху.

Тот молча зло кивнул в ответ.

Иван сидел на небольшой скамейке перед воротами усадьбы под раскидистым столетним дубом. Раскурив трубку, он закрыл глаза. Тело застыло. Казалось, он уснул, держа трубку в одной руке, положив другую на ножны своей сабли. Бело-сизый дым окутывал всю фигуру казака. Характерник погрузился в состояние, похожее на сон. Но это не было сном. Его взор поднялся над землёй на высоту птичьего полёта и медленно поплыл — сначала вдоль железной ограды, затем в сторону леса... И вдруг он заметил силуэты людей, притаившихся за стволами деревьев. Двенадцать человек в рваной грязной одежде, с саблями и косами в руках, лежали, прячась в густой траве, ожидая удобного момента, чтобы напасть на усадьбу.

Сознание Ивана вновь вернулось в реальность. Медленно положив дымящую трубку на лавку рядом с собой, он так же медленно поднялся, заступил за ствол дуба и стал потихоньку отходить спиной к воротам усадьбы. Там, где он только что сидел, по-прежнему висело облако густого табачного дыма. Сам же казак уже вошёл в ворота и, быстро дойдя до конюшни, прогудел в ухо приказчику:

— Быстро уводи всех в дом. Будет нападение.

— К-к-какое нападение? — в ужасе вытаращил на него глаза Завьялов.

— Не боись, отобьёмся. Ты только мне чуток помоги. Уведи всех по-тихому в дом. Только без паники, как будто ужинать пошли. И помоги салютные пушки поближе к воротам подкатить.

Возле дома Куриловых, по обе стороны крыльца, стояли две маленькие чугунные пушечки, привезённые десять лет назад ныне покойным отцом хозяина усадьбы, генералом Куриловым, с Крымской войны 1856 года. Их использовали для салютов по большим праздникам и в честь прибытия особо важных гостей. Казак принёс бочонок пороха, несколько коробок крупной дроби и большой моток толстой верёвки. Когда приказчик вернулся, они с Иваном подкатили пушечки поближе к воротам, но так, чтобы их не было видно снаружи.

— Семейство хорошо спрятал? — строго спросил Иван.

— Да. Закрыл на втором этаже. Там с ними гувернантка и конюх. Если что — у него вилы. Дворника я за помощью послал. Он шустрый, везде пролезет.

— Молодец. Привязывай верёвку к ручкам ворот, так, чтобы я их отсюда мог открыть. Да уходи тоже наверх. На вот, возьми пистолеты.

— А ты как же?

— А я встречу гостей. Давно их жду. Знал, что придут. Сердце вещало. Давай иди, дальше моё дело. Дворник твой всё равно не поспеет. Придётся мне самому их попотчевать.

Степан убежал, а казак зарядил пушки и, глядя на них, произнёс:

— На один выстрел хватит, а больше нам и не надо.

Вечерело. Поляки, скрипя зубами, ждали команды своего предводителя к нападению. Наконец тот приподнялся, вглядываясь в силуэт сидящего у ворот усадьбы в клубах табачного дыма казака.

— Почитай уж два часа так сидит не шелохнувшись. Спит он, что ли? — посмотрел Владислав на старого Януша.

— Они не спят на посту. Это он чары свои колдовские наводит. Наверняка уже в другом месте засел. Ты на него смотришь, думаешь — вот он, а его-то уже здесь и нет, — зашептал старый поляк.

— Да брось ты стращать. Это тебе от голода всякая дурь мерещится.

— Точно тебе говорю. А главное — в глаза ему не смотри. Заколдует — сам себя зарежешь.

— Ладно, дед, не скули. Бог не выдаст — свинья не съест, а у нас другого пути нет, как только через эту чёртову усадьбу.

БОЙ

Вечер ещё не наступил, а голодные, злые бандиты уже начали подкрадываться к воротам Куриловской усадьбы. Но сначала надо было избавиться от казака, до сих пор сидевшего на своём посту в клубах табачного дыма. Владислав, старый Януш и ещё двое с ножами в руках медленно подкрадывались с двух сторон. Но чем ближе подползали поляки, тем сильнее расплывался перед их глазами образ Характерника. Когда же оставалось лишь броситься на него с расстояния двух-трёх метров, он вдруг растворился в воздухе как мираж. Только старая казацкая трубка лежала на лавке, продолжая дымить каким-то белым колдовским дымом.

— Где ж он? Куда он подевался? — изумлённо таращился на пустую лавку Владислав. — Растаял, чёрт...

— Я ж тебе говорил — колдун, а ты не верил, — зашептал Януш, крестясь по-католически двумя пальцами слева направо. — Уходить надо. Пропадём мы тут.

Владислав молчал. Он хоть и был не робкого десятка, а всё ж опешил от такого фокуса. Затем, оглянувшись на остальных, махнул рукой:

— Давайте к воротам. Да не все сразу. Вчетвером сходите. Попробуйте их открыть, а мы подскочим.

Четверо бандитов осторожно подошли к воротам усадьбы. Тяжёлые дубовые створки оказались чуть приоткрытыми. Оставалось лишь толкнуть их, чтобы войти внутрь. Вдруг ворота сами бесшумно открылись, и взору разбойников предстал казак с факелом в руке, стоящий между двумя маленькими пушечками.

— Ласково просимо, гости дорогие! Заждались вас, ожидаючи! А цэ салют в вашу честь! — громким торжественным голосом произнёс он, поднося факел к одной из пушек.

Поляки стояли в полной растерянности, не зная, что им делать — радоваться такому приёму или бежать обратно в лес. В этот самый момент прогремел первый залп, превративший их тела в кровавое решето. А к воротам уже подбегали другие. Их тоже встретил смертельный залп, но уже из второй пушки, унеся ещё три разбойничьи жизни.

— Стойте! — с опозданием закричал Владислав остальным. — Ложись!

Оставшиеся в живых бандиты расползлись кто куда, упав на землю.

— Откуда пушки? Ведь не было ничего? — вожак удивлённо смотрел на старого Януша.

— Откуда-откуда, — передразнил его тот. — Видно, хорошо спрятал. Я ж тебе говорил — колдун.

— Подожди-ка, — вожак прислушался, — кажись, отстрелялся твой фокусник. Слышишь, молчит. Заряды кончились. А нас ещё пятеро. Неужто с одним не сладим?

— Да я видал, как он десятерых в куски порубил. Бежать надо, пока он сам на нас не напал.

— Некуда нам бежать. Всё одно — везде конец. А ну-ка, братья, пошли вперёд! Навалимся разом, да и делу конец!

Владислав поднялся во весь рост и бросился в проём ворот. За ним, вопя во всё горло, ринулись остальные. Навстречу им, обнажив сразу две сабли, шёл Характерник. В его глазах горел огонь смерти. Было непонятно, кто на кого нападает. Окружив казака, поляки топтались в нерешительности.

— Не смотрите ему в глаза! Не подходите близко! Косами его, косами! — кричал старый Януш, заходя со спины.

Наконец один из разбойников всё же бросился вперёд. Свистнула казацкая сабля, и две половины разрубленного пополам тела упали на землю к ногам казака. Уже не пятеро, а четверо врагов окружали его. Вдруг он начал медленно, а затем всё быстрее и быстрее вращаться волчком, присев, раскинув в стороны руки с саблями, как в казачьем танце. Но это был не просто танец. Это был боевой танец Характерника.

Вот он шагнул вперёд, и две головы покатились по земле с широко открытыми глазами. Только двое из двенадцати каторжан ещё оставались в живых. Это были Владислав и Януш. Они и рады бы были убежать куда глаза глядят, провалиться сквозь землю, только бы не видеть этого «дьявола», танцующего свой танец смерти, но было поздно. Какая-то неведомая сила держала их мёртвой хваткой, лишая способности противостоять чужой воле — воле Характерника. Он медленно шёл на них, опустив сабли. Наконец остановился и произнёс глухим низким голосом:

— На колени.

Владислав и Януш, уронив сабли, опустились на колени перед казаком, заворожённо глядя ему в глаза.

— Ты! — Иван указал саблей на главаря каторжников. — Слишком много загубил ты невинных душ. Слишком много горя принёс ты люду православному. Нет тебе прощения. Не видать тебе Царства Небесного. И отпет не будешь.

Сказав это, Иван бросил к ногам бывшего польского «жандармского вешателя» одну из своих сабель и вытянул вперёд правую руку с растопыренными пальцами. В глазах его заметался колдовской огонь. Повинуясь чарам Характерника, Владислав медленно поднял саблю, приставил её к своей груди и вонзил прямо в сердце, проткнув себя насквозь. Он рухнул лицом вниз, прямо в грязь, умерев не как воин, а как грешник-самоубийца. Януш, стоя на коленях, быстро крестился, шепча молитвы.

— Помнишь меня? — спросил вдруг Характерник.

— Помню, Иван.

— Что же ты пришёл сюда, смерти ищешь?

— Бес попутал. Не хотел я. Заставили.

— Тебя отпущу по старой памяти. Стар ты, как и я. Видно, был это наш с тобою последний бой. Иди с богом. Да проси у людей прощения и помощи. Смиренно проси. А своим расскажи, что ждёт их на земле русской.

Сказав это, Иван повернулся к Янушу спиной и медленно пошёл к дому, из дверей которого уже выглядывал приказчик. И в этот момент старый поляк, всю жизнь ненавидевший казаков и всех русских, вдруг поднял с земли лежавшую косу-копьё и, целясь в спину казаку, замахнулся для броска... Но раньше косы в воздухе просвистело копьё с красным флажком, пронзив насквозь костлявое тело подлого грешника. Иван замер на месте, медленно обернулся и увидел сына. Никанор на своём белом красавце-коне въезжал во двор усадьбы.

— Шо ж ты, батька, спиной к врагу повертаешься? Не ты ли учил меня бить его без пощады до последнего?

Никанор слез с коня, подошёл к отцу.

— Любо, сынку! Любо! А я, видно, старый стал. Пора на покой.

— Ну уж и на покой? Глянь, сколько гадов нарубал. Дюжину, не меньше!

— Слава богу, не чёртову, — ухмыльнулся старый казак, обняв сына свободной рукой.

— А надо будет, батя, и чёртову побьём.

— Любо, сынку, любо.

И они крепко обнялись, как обнимаются самые родные и счастливые люди.

НИКАНОР

Как только Курилов и Никанор выехали за пределы усадьбы, они тут же пустили коней во весь опор и вскоре уже были в станице Николаевской, являвшейся в то время центром культурных и экономических связей Восточной области Оренбургского казачества. Здесь часто собирался весь цвет общества близлежащих станиц, а также столичные гости из самого Санкт-Петербурга. Помещики-аристократы, промышленники, купцы и прочие деловые люди съезжались сюда, чтобы завести новые деловые знакомства, заключить договора на поставку той или иной продукции, наконец, чтобы просто хорошо провести время в кругу подобных себе состоятельных людей за игрой в карты с бокалом шампанского. Курилов довольно быстро управился с делами и ближе к обеду встретился со своим старым другом юности — Арефьевым Сергеем Даниловичем, с которым когда-то вместе воевали против турок и англичан, обороняя Севастополь. Друзья пошли отмечать встречу в ресторан. Вскоре к ним присоединились ещё несколько человек — отставные офицеры, знакомые купцы и местные, падкие на дармовщину гуляки. До вечера было ещё далеко, когда изрядно выпивший, но весёлый Алексей Митрофанович в обнимку со своим другом вышли на крыльцо ресторана, и Курилов радостно приказал Никанору, дежурившему всё это время у входа:

— Никанорушка, дорогой, не волнуйся! Я встретил своего боевого товарища — Серёжу Арефьева! Когда-то он спас меня от турецкой пули, срезав янычара своим метким выстрелом. Мы будем гулять до утра, а ты езжай обратно в усадьбу, проверь, как там дела, успокой жену мою Наталью Николавну, скажи — буду завтра к вечеру. Сам приезжай к обеду, заберёшь меня, в каком бы состоянии я ни был, а то я тут надо-о-олго загуляю, — и, повернувшись к своему другу, виновато произнёс: — Извини, Серёжа, дела. Дружба дружбой, а служба — службой. О-о-о, красиво сказал. А главное — к месту. Пойдём, брат, выпьем! И за дружбу, и за службу, и за всё, за всё хорошее!

Друзья, обнявшись, вернулись в ресторан, где их громким «ура!» встретила толпа собутыльников. Никанор, предупредив хозяина ресторана о личной ответственности за сохранность брички и лошади Курилова, отправился в обратный путь, намереваясь добраться домой засветло. Он лихо проскакал через всю станицу, пустив своего белого как лебедь коня рысью. Сам же, чуть наклонившись, одной рукой держал поводья, другой сжимал древко копья с красным флажком на конце возле острого наконечника. Непонятное чувство тревоги, поселившееся в груди Никанора с самого момента отъезда из усадьбы, теперь заставляло его гнать во весь опор. Вскоре, после получаса бешеной скачки, он наконец увидел знакомые очертания усадьбы, до которой оставалось не более версты. И вдруг громкий залп салютной пушки потряс воздух. От неожиданности Никанор осадил коня, вслушиваясь в наступившую тишину. Сначала до слуха казака донеслись отчаянные крики людей, затем раздался второй залп, после которого всё смолкло.

— Бог мой, что это?! Отец! — Никанор пустил коня «в карьер» и уже через пару минут был возле открытых ворот усадьбы.

Вокруг, на залитой кровью земле, лежали изуродованные тела людей в лохмотьях. У некоторых из них в руках были зажаты сабли или самодельные копья, изготовленные из распрямлённых кос. Отец Никанора — Иван — медленно шёл к усадьбе, держа в левой руке одну из своих казацких сабель. Свободную правую руку он отвёл чуть в сторону, то сжимая пальцы в кулак, то с силой разжимая их вновь. А сзади, в спину ему, уже был готов метнуть своё страшное оружие — косу-копьё — костлявый старик, стоявший на коленях среди трупов. Но не суждено было свершиться злу. Казацкое копьё с красным флажком пробило насквозь тело поляка раньше, чем тот успел сделать бросок. Старый Януш — а это был он — упал набок, прохрипев в предсмертном оскале:

— Характерник!

Иван обернулся на хрип. В проёме ворот усадьбы он увидел сына верхом на белом коне.

— Шо ж ты, батька, спиной к врагу повертаешься? Не ты ли учил меня бить их без пощады до последнего?

НАКАНУНЕ ВОЙНЫ

Шёл 1870 год. К этому времени казаки Татаренко на полученные от Курилова за спасение его семьи деньги построили новый дом. Не каменный, деревянный, но очень просторный, из трёх комнат с высокими потолками, большими светлыми окнами, надёжной печкой, способной хорошо обогреть весь дом в любые, даже самые лютые уральские морозы. Получили они также денежное вознаграждение от властей за уничтожение беглых каторжников. Курилов отписал им в вечное пользование участок земли, бывший у них в аренде, а также землю, на которой стоял дом. Наконец, по ходатайству того же Курилова, отец и сын Татаренко были официально занесены в списки Оренбургского казачества с выдачей новых паспортов и зачислением Ивана в запас, а Никанора — в казачью сотню, со всеми вытекающими отсюда правами и обязанностями. Всё это позволило Никанору жениться на давно приглянувшейся ему девятнадцатилетней красавице Алёне из соседней станицы. Отец одобрил выбор сына, лишь только взглянул на невестку — простую, скромную белокурую девушку с мягкими чертами лица. Умудрённый жизненным опытом старый казак сразу разглядел в ней будущую хозяйку-жену и заботливую мать, хранительницу семейного очага.

Родители Алёны умерли от тифа во время очередной эпидемии 1863–1864 годов, прокатившейся по Иркутской губернии, где в это время проживала её семья. Маленькую трёхлетнюю девочку забрал на воспитание родной дядя. Окружённая заботой и лаской приёмных родителей, Алёнка росла трудолюбивой и послушной девочкой в большой многодетной семье и к восемнадцати годам превратилась в завидную красавицу-невесту, за которой пытались ухаживать многие достойные женихи. Но в сердце у неё был лишь один. Четыре года назад она впервые увидела его, когда он, как вихрь, промчался через всю станицу верхом на белом коне с казачьей пикой в руках. Только маленький красный флажок на конце копья мелькнул как молния и скрылся в облаке пыли. С тех пор она не раз видела своего, как она считала, суженого среди других казаков, всё больше и больше влюбляясь и мечтая о встрече. Это был Никанор, до поры до времени не замечавший девочку-подростка. Но однажды, на ярмарке на масленицу, судьба всё же свела их друг с другом раз и навсегда. Это случилось год назад, когда Никанор, в очередной раз победив в кулачном бою, в награду за свою победу имел право поцеловать любую красавицу из присутствующих на празднике. В этот момент их взгляды встретились... и словно молния обожгла сердце казака. Только её — Алёну — видел он теперь среди толпы. Подойдя к девушке, Никанор остановился и, заметив, как смутилась она, сам приобнял и нежно поцеловал её. Алёна закрыла лицо руками, пряча разлившийся по щекам румянец, но не убежала.

Кто-то весело крикнул:

— Ну всё, казак, теперь женись, пока не убежала!

Нежно взяв её руки в свои, Никанор спросил:

— Как звать тебя, красавица?

— Алёна, — тихо ответила она.

— Пойдёшь за меня?

И тут, вконец смутившись, девушка вырвалась и бросилась бежать, не ответив на последний вопрос.

— Пойдёт, пойдёт! Куды она денется! За такого орла да не пойти! Я бы и сам пошёл, да рылом не вышел! К тому же мужиком родился! — кричал изрядно подвыпивший весёлый старикашка. — Засылай сватов, казак, а то я зашлю! Ежели, конечно, моя старуха позволит!

В этот момент из-за спин смеющихся появилась его «вторая половина» — мощная бабулька с веником в руках:

— Ах ты ж, старый хрыч, какая я тебе старуха?! Я ж на целых семь годков тебя моложе! — закричала она визгливым голосом, охаживая шутника веником. — Вот погоди, придёшь вечером домой, я тебе задам жару.

Народ покатывался со смеху, глядя, как бабка лупит деда, выбивая из его тулупа пыль со снегом вперемешку. А Никанор всё стоял и смотрел вслед убежавшей девушке. Кто-то дружески похлопал его по спине — это был приказчик Курилова Завьялов:

— А что, Никанор Иванович, и вправду хороша девка, хоть и из сирот. Да и тебе давно пора семьёй обзавестись. Завтра же поговорю с твоим батькой, да и зашлём сватов. Хошь я пойду, а нет — так сам Курилов Алексей Митрофанович. Чего молчишь, люба она тебе аль нет?

— Люба, Степан, люба. Моя будет. Завтра же сватов зашлю. А осенью свадьбу сыграем.

Казак сказал — казак сделал. Сосватали Алёнку, и осенью, после «уборочной», сыграли весёлую свадьбу. А ровно через год родился у них сын. Назвали его Иваном, в честь деда. Старый Характерник не чаял души во внуке. Пока Никанор нёс службу, дед следил за порядком в доме. Когда Ванятке исполнилось три годика, старый казак сделал ему маленькую деревянную саблю и такое же ружьё.

— Да шо ж вы, батя, так торопитесь, — возмущалась Алёна. — Дайте ему подрасти. А то от горшка два вершка, а туда же — в казаки.

— Цыть, женщина! — хмуро отвечал дед. — Я из него сделаю настоящего воина. Воина-мага.

— Да зачем ему это? Вон, земля есть, скотину завели. Крестьянствуй себе на здоровье.

— Заводите чего хотите. А как придёт враг да заберёт у вас всё? Что будешь делать? То-то и оно. Вы, молодые, ещё не знаете, почём фунт лиха. А на моей памяти такое уж было, и не раз. Я, милая моя, хорошо помню и турок, и поляков, и французов. Да и прусаков с англичанами видывал. Да что там говорить, почитай все мусульмане и католики против нас, православных, ходили. Веру нашу изничтожить хотели. Жаль, не каждый это понимает.

Иван хмурился, отходил в сторону, сутулясь под тяжестью прожитых лет и воспоминаний.

Ещё из рассказов своих деда и отца знал он о жестокости иноземных угнетателей по отношению к славянским народам. Пять веков постоянных войн, рабства, резни, доходившей до геноцида. Сам помнил предательство турецкого султана, подло напавшего на казачью Задунайскую Сечь, где родился Иван. Да и годы скитаний не прошли даром. «Хочешь мира — готовься к войне» — таков был девиз Характерника на протяжении всей его жизни. Видел он и тревожное будущее, но никому не рассказывал о своих видениях, а только хмурился и дымил старой казачьей трубкой.

В 1874 году русский царь Александр II, прозванный в народе «Освободителем и Реформатором», отменил рекрутство в армии. Это была вторая по значимости реформа после отмены им же в 1861 году крепостного права, сильно укрепившая Россию как империю. Вместо «пожизненных» двадцати пяти лет, теперь в солдаты призывались все мужчины, достигшие двадцати одного года и до сорока лет включительно, на шесть лет в пехоту и на семь во флот, плюс соответственно девять и три в запасе после основного срока службы. Это дало возможность России подготовиться к очередной войне с Турцией, начатой в 1877 году во имя спасения славянских народов — Болгарии, Сербии, Боснии и Герцеговины — от турецкого ига.

Весной 1876 года тридцать тысяч болгар были вырезаны турками как месть за очередное восстание «неверных» против Османской империи. Не пощадили даже женщин и детей. Особенно свирепствовали «баши-бузуки» — турецкие фанатики-головорезы, ненавидевшие всех славян и христиан. В начале 1877 года Сербия и Черногория, объединившись, объявили Турции войну, но были разбиты стотысячной армией янычар, и теперь им грозило полное уничтожение. Только Россия могла спасти своих братьев-единоверцев, взяв реванш за проигранную, как все считали, Крымско-турецкую кампанию 1853–1856 годов. И Россия пошла на это, объявив Турции войну.

НИКАНОР

К этому времени Никанору уже исполнилось тридцать семь лет, но по возрасту он ещё подходил для службы в армии. Оренбургское Восточное казачество отправляло своих казаков царю-батюшке для участия в военном походе против Турции. Старого Ивана Татаренко не взяли по причине сильно пожилого возраста, как он ни просился. Не стали призывать и Никанора — единственного сына и кормильца в семье. Таковы были неписаные законы у всех казаков России. Но старый Характерник сказал сыну:

— Иди, сынок. Отомсти за мать. Я не смог сделать этого двадцать три года назад, в Крымскую кампанию, так как слишком мало было тебе лет. Не мог я оставить тебя одного сиротой. И с собою взять тоже не мог. Эта боль сидит во мне по сей день. Теперь же иди и воюй за двоих. За семью не бойся. Пока я жив, не дам их в обиду. Обеспечу всем, чем нужно. А жить мне ещё долго, уж я-то знаю. Так что возвращайся с победой и помни: ты казак, сын Характерника — Никанор Татаренко. Не опозорь нашу фамилию. Иди с Богом.

С лёгким сердцем уходил на войну Никанор. Знал, что оставляет жену и сына под надёжной защитой. Недолгими были сборы. Алёна поплакала в плечо мужа, тот поцеловал её крепко, подержал на руках мальчонку:

— Смотри, Ванюшка, мамку и деда слушайся, да в обиду их не давай! А я тебе из похода невесту привезу! С приданым! Хочешь невесту?