Майор милиции. Игра с тенью

– Я никому машину не давал, – едва внятно произнес он.

В этом ответе можно было уловить что-то новое, не столько в смысле произнесенных слов, сколько в интонации. Но Гончаров по-прежнему оставался непроницаем и, казалось, был озабочен только одним: успевает ли Дроздов записывать вопросы и ответы.

– Значит, кто-то пользовался машиной без вашего позволения, – твердо сказал Гончаров и вдруг спросил: – Кто эта рыжая бабенка, в завитушках, которую вы возили вчера?

Савушкин в изумлении уставился на майора.

– Ну, говорите, кто она такая?

– Не знаю.

– Вы ее раньше когда-нибудь видели?

– Откуда же она взялась?.. Ну, что вы молчите?

И тут Савушкин, заикаясь, отрывисто, несвязно стал рассказывать:

– Значит, так. Выехал я из гаража. Заправил машину у бензоколонки… Поехал… Думаю, надо к тетке в Клин съездить… Свободного времени много. У Кировских ворот, на перекрестке у светофора, машина задержалась. Подбегает ко мне мужчина, говорит: «Сто рублей, вези нас за город, быстро!» Смотрю, рядом с ним эта самая, в завитушках. И я, товарищ начальник, согласился их везти. Что виноват, то виноват, государственная машина. Не имел никакого такого права…

– Ладно, ладно, рассказывайте дальше.

Савушкин поднял голову, провел языком по сохнувшим губам и попросил воды. Коваленко налила из графина и подала ему. Он жадно отпил несколько глотков.

– …Что же дальше? Посадил я их в машину и погнал ее через Комсомольскую площадь прямо в Сокольники. На Красносельской они попросили остановиться у «Гастронома». Купили вина, закуски, поехали дальше. Выехали в лес. Выбрали место поукромнее, вышли из машины. Стали пить, закусывать, поднесли мне. Отказываться неудобно. Выпил два раза по двести. Вообще я здоров выпить, не хмелею, а тут вскоре что-то мне стало не по нутру. Враз опьянел. Все поплыло в глазах, почувствовал слабость, прилег на траву и больше ничего не помню.

Савушкин допил стакан и сказал:

– Вот и все, товарищ начальник.

– Как все? – спросил Гончаров. – А куда же эта парочка делась?

Савушкин глубоко вздохнул и, как бы решившись открыть свою последнюю тайну, продолжал:

– Проснулся я под вечер, шел сильный дождь, весь промок, тошнит, голова вот-вот развалится. Глянул вокруг – парочки той уже нет. Смотрю, машина на месте, проверил, целы ли права. Порядок. А на сиденье лежат пятьсот рублей. То ли плата мне, то ли они обронили…

– Когда вы заметили пробоину в машине?

– Приехал в гараж, ставлю машину, мне кто-то кричит: «Эй! Кузов ободрал!» Гляжу – точно… Где я царапнул, ума не приложу. И как это я проехал по городу и меня никто не остановил? Надо думать, дождь помог.

– Что же вы сразу обо всем этом не рассказали?

– Да мне говорят: убийца, грабитель! А я никого не грабил, и не убивал, и от машины не отходил. Все думал, с кем другим путают.

– Вы можете описать наружность ваших пассажиров?

– Отчего же? Мужчина высокий, лет двадцати восьми – тридцати, обходительный такой, лицо симпатичное, особого ничего нет. Когда разливал водку, я заметил наколку у большого пальца, какое-то имя, а какое, не прочел…

– А как он был одет?

– В серый пиджачный костюм, прилично одет. А женщина… Да вы ее, наверное, знаете. Точно обрисовали: «Рыжая, в завитушках», – так она и выглядит… Яркая такая, лицо круглое, нос… – Он пальцем приподнял кончик носа. – Сначала она много смеялась, а потом скисла и стала молчаливой… А во что была одета, хоть убейте, не помню, обыкновенно, как все женщины летом одеваются…

– Ясней ясного. А как они друг друга называли?

– Чего не помню, того не помню: ни к чему мне… – Савушкин вздохнул. – Виноват я: налево сработал, – только, слово даю, товарищ следователь, никакого преступления я не совершил… Да и револьвера у меня никогда не было…

– Я вам верю, Савушкин, – сказал Гончаров. – Конечно, вам придется объяснить суду, как вы стали пособником грабителей и убийц. Ну, это – дело суда… А сейчас поедете с нашими сотрудниками и покажете место, где пировали. Вернетесь обратно, выполним кое-какие формальности – и отправитесь домой.

– Домой? – дрогнувшим от волнения голосом спросил Савушкин.

– А вы что, не хотите? – улыбнулся Дроздов.

Все шумно поднялись. Гончаров, наклонившись через стол, попросил Дроздова поторопиться.

Растерянно суетившегося Савушкина увели. Он шел к выходу нетвердой походкой, задевая по дороге стулья.

В кабинете опять наступила тишина.

Я вынул блокнот и сделал кое-какие записи. Закончив, оглянулся. Кроме меня и Гончарова, никого не было.

– Товарищ майор, – обратился я к нему, – скажите, пожалуйста, какое значение для дела имеет вопрос, снимался с машины номер или нет? Нельзя же ездить по городу без номера!

– Охотно объясню. Для нас это имеет очень важное, можно сказать, первостепенное значение. Как вы знаете, номер прикрепляется винтами и закрепляется гайками. Допустим, имеются свежие следы отвертывания гаек, например, свежая смазка маслом… В этом случае надо предположить, что на машину ставился чужой или фальшивый номер. В данном случае этого не было, номер не снимался, а ведь преступление совершено не по мгновенному побуждению, оно подготовлено заранее, заранее обдумано. Спрашивается: какой же шофер, если он в здравом уме, поедет в своей машине совершать преступление на улице, можно сказать, среди бела дня, на глазах прохожих, выставляя у всех на виду свой номер? Это же все равно, что всем показать свой паспорт.

– Однако никто номера не запомнил, – сказал я.

– Чистая случайность! Рассчитывать на такую случайность нельзя, и никто на нее никогда не рассчитывает. Важно другое: преступник не заботился, запомнят номер машины или нет. Ему это было безразлично, он старался лишь сбить следствие с правильного пути, запутать и замести следы… Против Савушкина скопилось слишком много улик. Из-за этого нагромождения улик возникает сомнение в их достоверности. Фактически они, если так можно сказать, перешли в новое качество, изобличили свою собственную нарочитость и подтасованность. Кому же выгодна была эта подтасованность? Конечно, человеку, нанявшему машину. Задача преступника ясна: добиться, чтобы подозрение пало на другого, ни в чем не повинного человека. Давайте посмотрим, что у нас получится, если мы поверим Савушкину.

– Давайте.

– Некто в сером костюме, будем его так называть, нанял машину, поехал за город, споил шофера, надел его куртку, кепку, взял машину и отправился к месту, где встретил Орлова. Совершив преступление и увидев, что за машиной гонится милиционер, убийца выбросил из окна кепку Савушкина. Благополучно вернувшись, он поставил машину на прежнее место и положил на сиденье машины пятьсот рублей из награбленных денег. Вот версия, которая вытекает из показаний Савушкина. Так, по-моему, и обстояло дело.

– А почему преступник не подбросил шоферские права? Это было бы еще убедительнее.

– Ну, что вы! – Гончаров улыбнулся моей наивности. – В интересах преступника, чтобы мы искали шофера, и искали как можно дольше…

Мы еще продолжали обсуждать историю преступления, когда за дверью послышались громкие голоса. Вошел Дроздов с сотрудниками, несшими какие-то свертки. Последним, стараясь не попадаться на глаза, вошел Савушкин.

– Пьянствовали! – сказал Дроздов. – Здесь остатки вина и окурки со следами такой же помады. Боюсь, как бы дождь не испортил на бутылках следы пальцев.

Он вызвал Зайцеву и отдал распоряжение об отсылке этих вещей в научно-технический отдел для экспертизы.

– Выпито немало. Тут не то что на троих, на шестерых хватит, – заметил кто-то из присутствующих.

– Эх, Савушкин! – сказал Гончаров, отыскав его глазами. – Вот до чего пьянство довело – до связи с убийцами и грабителями!

Но Савушкина как будто подменили. Теперь это был совсем другой человек. С его лица сошел землистый оттенок; оно стало мягче, добрее. Застенчиво улыбаясь, Савушкин даже не старался скрыть свою радость.

– Что же, товарищ майор, – сказал Дроздов, – из тупика мы вышли. Теперь начнем все сначала.

Гончаров молча кивнул головой.

Глава VII

Почему уволилась Марчевская

Дроздов вышел из кабинета по срочным делам отделения. Коваленко увела с собой Савушкина, чтобы вернуть ему документы. Я с Гончаровым снова остался вдвоем.

– Меня не покидает ощущение, – сказал я, – что Савушкина вы отпустили преждевременно.

При моих словах Гончаров, который до этого что-то писал, отложил ручку, внимательно и серьезно посмотрел на меня.

– Как вы можете так говорить? – ответил он. – Савушкин совершил проступок – его накажут, но он не уголовный преступник, и держать его под стражей хотя бы один час является нарушением социалистической законности.

– Уж не так-то Савушкин невиновен.

– Что же из этого? Каждое наше действие по уголовному делу: допрос, задержание или освобождение из-под стражи – все определено законом, и всякое отступление от него строго наказывается.

Разговор пришлось прекратить. В комнату вошли Дроздов и Коваленко.

Вслед за ними вкатился невысокого роста тучный человек лет шестидесяти с объемистым портфелем в руках.

Его красное круглое лицо было точно обожжено солнцем. Человеку было жарко, его мучила одышка, и он то и дело вытирал влажный лоб и затылок цветным носовым платком.

– Что же это делается, товарищ начальник! – начал он низким, сиплым голосом, одновременно протягивая нам мягкую, горячую руку. – Ужас какой! Первоклассная столовая, ни одной жалобы, ни одного замечания, переходящее знамя третий год, и вдруг такое событие: лучшего работника, замечательного человека убили. Это же кошмар!.. А почему? Ротозейство! Один раз недоглядел, лично не проверил – и вот, извольте видеть, результат! Убили человека, забрали деньги.

Человек не говорил, а бросал фразы одну за другой.

– Товарищ Никитин, почему вы так поздно? Обещали быть в двенадцать, а сейчас сколько? – строго спросил Дроздов.

Никитин развел руками:

– Что я могу сделать? Где только сегодня я не был! Все вызывают, все ругают, а чем я виноват? Вчера вечером меня в столовой даже не было.

Гончаров пододвинул стул:

– Садитесь, пожалуйста, и расскажите, что произошло. Почему Орлов понес сам деньги? Ведь обычно за деньгами приезжает инкассатор.

Никитин тяжело опустился на стул, положил возле себя портфель и, вздохнув, заговорил:

– Вчера в шестнадцать ноль ноль я ушел в министерство, а оттуда в горторготдел на совещание. Закончилось оно поздно, на работу я не вернулся. Утром прихожу, мне рассказывают, что вчера вечером Орлова убили и деньги отняли. Спрашиваю: как убили, какие деньги? Мне говорят: наши деньги, столовой. Стал я разбираться. Как? Почему? Оказывается, только я ушел, звонок по телефону из банка. К телефону подошел Орлов. Говорят, что сегодня – вчера, значит, – инкассатор не приедет, просят деньги доставить своими средствами. Старшая кассирша идти отказалась: у нее уже несколько дней болела нога. А Орлову все равно идти домой мимо банка, вот он и понес деньги сам. А вскоре как ни в чем не бывало приезжает инкассатор. Ему, конечно, объяснили – он к телефону. Да разве сразу толку добьешься? А когда проверили, выяснили, что никто не звонил.

– Скажите, товарищ Никитин, кто из ваших сотрудников мог знать, что Орлов собирался относить деньги в банк? – спросил Гончаров.

Никитин наморщил лоб.

– Многие, – наконец ответил он. – Изволите ли видеть, аппарат у меня сработался, люди между собой дружат.

– А кто из ваших работников подходит под такие приметы: мужчина лет двадцати восьми – тридцати, высокого роста?

Никитин подумал и уверенно ответил:

– Таких нет. Тридцати лет, говорите? Нет, никого нет.

– Может быть, все-таки есть? Постарайтесь вспомнить.

– Я в этой столовой уже много лет. У меня мужчин – раз, два и обчелся, да и то все пожилые или мальчики-ученики, а убил Орлова, говорят, шофер легковой машины…

– Может быть, кто-нибудь из знакомых Орлова подходит под эти приметы? – продолжал настойчиво допытываться Гончаров.

– Орлова я знаю давно. Всех его знакомых по пальцам пересчитаю. Нет, нет… Таких не имеется. Я, во всяком случае, не знаю.

Гончаров продолжал:

– Многие из ваших сотрудниц курят?

– Как изволили сказать? – не понял вопроса Никитин.

– Я говорю, многие ли из ваших сотрудниц курят?

– Курят? Да! Некоторые курят.

– Нет ли в числе курящих крашеной блондинки с шестимесячной завивкой?

Никитин растерянно развел руками:

– Женщин у меня много, одних официанток двенадцать, а потом еще поварихи, раздатчицы, хлеборезы, буфетчицы… Курит, говорите… Да, по-моему, многие из них курят и делают перманент. Крашеная блондинка… Кто их знает! Надо будет присмотреться. А какая она из себя: толстая, худая, большая, маленькая?

– Не знаю, – вздохнул Гончаров.

– Ах, вот оно что! Вы, значит, сами не знаете. Жаль! Очень жаль!

– Значит, вы никого не подозреваете?

– Ума не приложу… Ах, какое горе! Вы бы видели, что у Орлова дома делается… Тяжело… Слов нет, как тяжело… – Он всхлипнул, но сдержался и торопливо добавил: – Я анкеты всех своих служащих с их фотокарточками прихватил. Подумал, может, понадобится просмотреть, допросить кое-кого. Мало ли что…

– Молодец! Большое спасибо! – вырвалось у Гончарова.

Никитин открыл портфель, вытащил объемистую папку и протянул капитану.

– Я всей душой… Поскорей бы найти… – скороговоркой бормотал он.

Дроздов стремительно вышел из кабинета. Я понял, он торопился застать Савушкина, документы которого, возможно, еще оформлялись в отделении… Сейчас здесь в ближайшие минуты могла наступить развязка. Для этого достаточно было, чтобы Савушкин на одной из фотографий опознал вчерашних пассажиров. Томительно тянулось время. Минут через двадцать Дроздов вернулся. Словно отвечая на наши вопросительные взгляды, он отрицательно покачал головой.

– Забирайте, товарищ Никитин. – Дроздов протянул анкеты. – Интересующего нас человека здесь нет.

– Я так и знал! – ответил Никитин. – За своих головой ручаюсь. – Он посмотрел на часы и заторопился.

– Мне пора. Надо организовать похороны, позаботиться о семье.

– Одну минуту! – Гончаров задержал руку Никитина. – Припомните, пожалуйста, не было ли у вас за последнее время случаев увольнения? Может, кто по собственному желанию…

Никитин внезапно прервал майора. Он хлопнул себя по лбу и с волнением произнес:

– Запамятовал! Совсем запамятовал… Она! Конечно, она! Крашеная блондинка. Голова пушистая, в мелких локончиках.

– О ком вы говорите? – быстро спросил Дроздов.

– О Марчевской. О Вале Марчевской.

Никитин задумался и добавил:

– Пять дней тому назад Валя взяла расчет… Ни с того, ни с сего… По собственному желанию.

– Долго она у вас работала?

– Года два.

– Вы не знаете никого из ее знакомых?

У Никитина словно перехватило дыхание. Он растерянно оглядел всех нас.

– Вот в том-то и дело. Только сейчас вспомнил. Несколько раз к ней заходил мужчина высокого роста, лет под тридцать, а может, чуток помоложе, в сером костюме, ждал, когда она окончит работу, и провожал ее.

– Опишите подробнее Марчевскую, – попросил Гончаров.

– Марчевскую Валю… Что я о ней могу сказать? Работала у меня в буфете. Считалась интересной, симпатичной, – он задумался на мгновение, – не очень полная, блондинка, лет двадцати шести. Следит за собой, хорошо одевается. Часто бывает в ресторанах, любит погулять. Но работала быстро, аккуратно. Была замужем, разошлась. Почему? Кто ее знает. Вот так! Словом, работница она хорошая, дурного ничего о ней не могу сказать. Когда расчет брала, спрашиваю: почему? Говорит, собираюсь замуж, а потом с мужем уезжаем в другой город. Что еще?..

Но тут Никитина перебил Гончаров:

– Адрес Марчевской вам известен?

– Она живет где-то в районе Марьиной рощи… Разрешите, я позвоню к себе и узнаю.

Никитин подошел к телефону.

Я взглянул на Гончарова и Дроздова. Лица их были спокойны и сосредоточенны.

– Извольте ее адрес, – сказал Никитин, кладя трубку. – Второй Лихоборский переулок, двадцать шесть, квартира один. Проживает она в квартире Фагурновой – это не то хозяйка дома, не то ее родственница.

– Спасибо! Пока все! – поблагодарил Гончаров. – Я думаю, что сегодня вы нам больше не понадобитесь. А ваши показания оформят в другой раз.

Сокрушенно вздыхая, вытирая платком разгоряченное лицо, Никитин направился к выходу.

Мы остались одни. Гончаров наклонился к Коваленко и что-то тихо сказал ей. Она тотчас же встала и вышла.

– Товарищ майор, – спросил Дроздов, – разрешите собирать людей для этой, надеюсь, последней операции?

– Да-а, – задумчиво протянул Гончаров, – не может быть, чтобы это было простым совпадением примет. Уход Марчевской с работы – тоже один из элементов подготовки преступления. Сейчас нужно действовать быстро и осторожно: преступники опасные, будут отчаянно сопротивляться, им терять нечего. Не исключено, что, кроме этой парочки, мы можем наткнуться еще кое на кого… Возьмите людей и расставьте их там как следует… Ну, да вас учить не надо. Организуйте предварительную разведку, выясните, сколько комнат в квартире, кто их занимает, кто сейчас находится дома. Только предупреждаю, действуйте осторожно, чтобы не вспугнуть.

– Слушаюсь, товарищ майор, сейчас все сделаю!

С этими словами Дроздов вышел.

– Как будто все ясно, – сказал Гончаров. – По всей вероятности, именно Марчевская навела убийцу на Орлова, а, следовательно, путь в ее квартиру – это путь…

Он не договорил, прошел к столу, позвонил комиссару и доложил о предстоящей операции.

Когда в кабинет вошел Дроздов, уже одетый в штатское, Гончаров обратился к нему:

– Комиссар приказал, чтобы кто-нибудь из оперативных работников выехал в отделение милиции района, где проживает Марчевская, и собрал о ней материалы… Понятно?

– Понятно, товарищ майор. Я направлю туда старшего лейтенанта Машукина. Не возражаете?

– Отлично, действуйте.

Глава VIII

Следы в саду

– Предстоит опасная операция, – сказал мне майор, осматривая пистолет. – Рекомендую остаться. Завтра мы расскажем вам все самым подробным образом.

С этими словами он защелкнул обойму и опустил пистолет в карман.

– Товарищ комиссар разрешил мне быть с вами, – возразил я.

– Еще раз предупреждаю об опасности, это не спектакль.

– Понимаю и не боюсь.

– Вот посмотрите. – Гончаров поднял волосы над левым виском и обнажил шрам. – Это я получил в тридцать девятом году. Мне открыли дверь и одновременно послали в меня пулю. Вот сюда, – он нагнул голову и показал рубец на темени, – в сорок втором, во время операции, меня ударили железным ломиком. И, наконец, вот сюда, в плечо, угостили пулей – тоже во время операции.

– Я был на фронте.

– Ну, хорошо. Но ставлю непременным условием: подчиняться мне беспрекословно.

На машине мы очень скоро добрались до Второго Лихоборского переулка. Одноэтажный деревянный домик номер двадцать шесть стоял за решетчатой оградой. Возле него был разбит небольшой садик с дорожками и клумбами.

Машина проехала дальше и, завернув за угол, остановилась.

Словно из-под земли, около нас вырос Дроздов. Он наклонился к Гончарову и тихо стал что-то говорить. Очевидно, докладывал обстановку. Гончаров одобрительно кивнул головой и вышел из машины. За ним последовал я.

Было около семи часов вечера.

Стояли самые длинные дни. Солнце еще не зашло, но тучи закрыли его, и стало сумеречно.

Переулок был не из оживленных. Прохожие почти не попадались. Гончаров медленно направился к дому Фагурновой.

При всем старании нельзя было заметить каких-либо приготовлений к операции. Ни суеты, ни людей. Мы неторопливо вошли во двор. На скамейке возле палисадника молоденькая девушка в светлом летнем платье и белой пикейной панаме с увлечением читала книгу.

– Она не помешает вам? – шепотом спросил я у Гончарова.

– Кто? – спросил он, с недоумением взглянув на меня.

– Эта девица.

– Какая девица? – улыбнулся Гончаров. – Это же Коваленко!

Коваленко невозможно было узнать – так изменили ее наружность платье и панамка. На нас она не обратила никакого внимания.

Дроздов ушел, но вскоре вернулся и сказал Гончарову:

– Федор Георгиевич! В доме подозрительная тишина. Кто-то есть, но кто именно, установить не удалось.

– Люди на местах?

– Да, окна, кухонная дверь и чердак – все под наблюдением.

Я внимательно осмотрел дом, но не заметил нигде ни одной человеческой фигуры.

– Что ж, пойдем… Мимо садика, прямо к парадной двери, так, кажется? – Не дожидаясь ответа, Гончаров прошел вперед.

– Разрешите, Федор Георгиевич! – Дроздов понимал, какая им грозит опасность, и хотел первым встретить ее.

– Прошу подчиняться. Следуйте за мной. А вы, – обратился он ко мне, – посидите с Коваленко.

Они направились к крыльцу дома. Я сказал «хорошо» и… пошел за ними.

Приятно было смотреть на этот чистенький, маленький домик, окнами выходящий в сад. Нигде ни соринки, ни лишней травы.

Гончаров позвонил. Дверь долго не открывали. Мы молча, напряженно ждали. Наконец послышались чьи-то тихие, осторожные, словно крадущиеся шаги, потом металлический звук сброшенного с петли засова. Дроздов неожиданно рванулся вперед и закрыл собой Гончарова. В то же мгновение дверь отворилась. Перед нами стояла чистенько одетая, маленькая, худенькая старушка с густой сетью морщин на лице и гладко зачесанными седыми волосами.

– Здравствуйте! – вежливо сказал Гончаров, отстранив Дроздова и бросив на него недовольный взгляд. – Мы к гражданке Марчевской.

– Что вы говорите? – спросила старушка, знаками показывая, что плохо слышит.

– Можно видеть Валю Марчевскую? – громко переспросил Гончаров.

– А ее дома нет.

– Когда она ушла?

– Да она, кажется, и не ночевала дома. Вот ее комната. – Старушка указала на одностворчатую дверь.

Гончаров вошел в коридор и слегка подергал дверь. Она была заперта.

– Больше никого у вас в квартире нет?

– Никого, – удивленно ответила старушка.

– Можно посмотреть комнату Марчевской из садика? Ведь ее окно выходит в сад? – спросил Гончаров.

– Конечно, можно. Да только вряд ли вы что-нибудь увидите.

Старушка даже не поинтересовалась, кто мы такие, откуда… По пути в палисадник она успела рассказать, что дом и садик принадлежат ей, что она получает пенсию и живет здесь всю свою жизнь, вот уже семьдесят два года, а одну комнату занимает Валя, ее дальняя родственница.

Мы сошли с крыльца, и старушка открыла маленькую зеленую калитку, ведущую в миниатюрный сад, но не успели мы сделать и нескольких шагов, как Гончаров, шедший впереди, резко остановил нас.

Ничего не понимая, я с удивлением взглянул на майора. Он пристально смотрел на дорожку, лицо его стало мрачным. Таким я не видел его еще ни разу. Он подозвал Дроздова и сказал:

– Следы! Срочно слепки! Подготовьте материал! Дело осложняется. – Дроздов бегом отправился исполнять приказание. – Не подходите! – крикнул майор, видя, что я сделал движение по направлению к нему. – Если уж вам хочется посмотреть, сойдите с дорожки, вот сюда, на цветник. Хозяйка простит нас, но на дорожку не переходите, не затопчите чужих следов и не оставьте ваших.

Я перешел на газон и, внимательно всмотревшись, тоже увидел следы ног человека, разорванной цепочкой протянувшиеся по мягкой глине. Это были мужские следы, и вели они к окну Марчевской, теряясь в мутной луже, не просохшей еще после ночного дождя.

Так мы стояли маленькой группкой, не двигаясь с места, перед неожиданно возникшей новой загадкой. Гончаров был погружен в раздумье. Затем, как бы очнувшись от оцепенения, он стал пробираться к окну, придавливая яркие, выращенные заботливой рукой цветы. Он шел, не отрывая глаз от глинистой дорожки, временами останавливаясь, опускаясь на корточки, будто желая запечатлеть эти следы в своей памяти. С такой же тщательностью обходя лужи, Гончаров осмотрел окно и, удостоверившись, что оно заперто, вернулся к нам.

– Пройдемте в дом. Придется вскрывать дверь, другого выхода нет… – приказал Гончаров. – Хозяюшка, – обратился он к Фагурновой, – может быть, у вас найдется ключ от комнаты, чтобы дверь не ломать?

– Я сейчас, батюшка, посмотрю. – Старушка опрометью бросилась в свою комнату.

Гончаров тщательно осмотрел дверь, ручку, замок, заглянул в щель, но, по-видимому, ничего не обнаружил. Вернулась хозяйка и протянула связку ключей. Майор внимательно осмотрел их и отобрал один.

В двери мягко щелкнул замок. Гончаров медленно потянул дверь на себя и внезапно остановился.

– Что там? – нетерпеливо спросил я.

Несколько мгновений Гончаров стоял на пороге чуть приоткрытой двери.

– Что? – переспросил я, чувствуя, как сердце у меня сжалось от возникшего страшного подозрения.