Монтеверде. Вдова для Капо

ближе. Хотела сбежать. И хотела узнать, что будет, если не сбегу.

— Вы чудовище, — прошептала я.

— Да.

Без паузы. Без спора. Без тени раскаяния. Это «да» ударило сильнее любой угрозы.

Нормальный мужчина возмутился бы, начал бы оправдываться, объяснять

обстоятельства, сложность мира, долг семьи, опасность врагов. Дамиано просто

согласился. Да, чудовище. И что ты с этим сделаешь, Лина? Куда денешь желание, если

оно проснулось не рядом с человеком, а рядом с чудовищем?

Я подняла подбородок. Движение было маленьким, жалким, но единственным, что у

меня осталось. Его взгляд опустился на мои губы.

И все во мне остановилось.

Не сердце — оно как раз ударило так сильно, что боль прошла в спину. Остановилась

мысль. Исчезла комната, телефон, осколки, Марко, мама, даже ребенок на секунду стал

тишиной внутри меня. Остались только его глаза на моем рту. Я почувствовала свои губы

не как часть лица, а как отдельную рану. Они пересохли, и я машинально провела по

нижней языком. Ошибка. Страшная, глупая, животная ошибка. Потому что его взгляд

изменился.

Он не коснулся меня.

Но я почувствовала этот взгляд так, будто его большой палец прошел по моей нижней

губе, оттянул ее вниз, заставил раскрыться. Я перестала дышать. Он наклонился еще. На

миллиметры. Его рот оказался так близко, что я увидела маленький шрам на верхней

губе, тонкий, почти незаметный, и почему-то именно эта деталь сломала меня сильнее

всего. Не власть, не угроза, не фамилия, не кровь на чужой щеке. Шрам. Живое

доказательство, что его тоже когда-то били, резали, ранили, и он выжил не потому, что

был неуязвимым, а потому что стал хуже раны.

— Дамиано, — выдохнула я.

Его имя сорвалось само. Не «синьор Монтеверде». Не «вы». Имя. Голое, опасное,

слишком интимное для женщины, которая только что пыталась дозвониться матери и

обвиняла его в чудовищности. Его ноздри чуть дрогнули, рука на косяке сжалась так, что

дерево тихо скрипнуло.

— Не произноси мое имя так, если хочешь, чтобы я оставался на этой стороне приличия.

— У вас есть приличие?

— Нет. Поэтому не провоцируй.

— Вы боитесь?

Он посмотрел мне в глаза. Медленно. Тяжело. Так, что я снова почувствовала себя не

человеком, а дверью, которую он уже открыл внутри своей головы.

— Боюсь только одного.

— Чего?

— Что однажды ты перестанешь говорить «не трогайте».

В комнате стало невыносимо жарко. У меня вспыхнули щеки, грудь, живот, все тело,

будто кровь разом поднялась к коже и потребовала выхода. Это было грязно. Нельзя.

Нельзя было так реагировать на фразу, в которой было столько власти, столько знания,

столько темного терпения. Но тело снова предало меня. Соски ныли под тканью, между

бедер потянуло глухой тяжестью, и я от этого почти возненавидела ребенка внутри себя,

потому что он не позволял мне отступить резко, резко ударить коленом, резко убежать. Я

была медленнее, тяжелее, уязвимее, и Дамиано это видел. Видел все.

— Я никогда не перестану, — сказала я.

— Никогда — красивое слово. Женщины говорят его, когда еще не знают цену.

— А мужчины вроде вас назначают цену всему, даже тому, что не продается.

— Ошибаешься. Самое ценное не продается. Его забирают, удерживают, защищают и

иногда разрушают, потому что иначе его возьмет кто-то другой.

— Вы называете это защитой?

— Я называю это миром, в котором ты теперь живешь.

— Я в нем не останусь.

Он чуть улыбнулся. Почти незаметно. И эта улыбка не обещала ни милости, ни

понимания, ни красивой дороги к свободе. Она обещала долгую, изматывающую войну,

где каждое мое «нет» он будет запоминать, пробовать на вкус и оставлять на потом.

— Тогда учись уходить так, чтобы я не захотел догнать.

— А если захотите?

— Догоню.

Я сглотнула. Слюна прошла по горлу болезненно, как проглоченный осколок. Он все

еще смотрел на мои губы. Я видела, как его контроль натянут до предела, не потому что

он благородный, а потому что ему нравилось держать предел в руках, нравилось

показывать мне, что даже собственный голод у него подчиняется приказам. От этого было

еще страшнее. Мужчина, который срывается, слаб. Мужчина, который хочет сорваться и

не срывается, потому что выбирает момент, — опаснее в сто раз. И я вдруг поняла, что

если он поцелует меня сейчас, я не просто испугаюсь. Я отвечу. Ртом, дыханием,

влажностью между бедер, всей той проклятой частью себя, которую не могла запереть ни

в одной комнате.

— Отдайте мне телефон, — сказала я.

— Нет.

— Паспорт.

— Нет.

— Деньги.

— Нет.

— Тогда что у меня есть?

Он задержал взгляд на моем лице, потом медленно опустил его на живот. Не

похотливо. Не так, как смотрел на губы. И от этого стало страшнее. В этом взгляде была

такая голая, древняя, звериная собственность, что мне захотелось закрыться руками, хотя

живот и так был под платьем, под кожей, под ребрами, под моей жизнью.

— Время, — сказал он. — Пока ты его тратишь на войну со мной.

— А вы на что тратите свое?

— На то, чтобы не взять больше, чем ты сейчас способна выдержать.

Я задохнулась. Не потому что фраза была грубой. Потому что она была слишком

честной. Из всех его угроз эта ударила глубже всего: в ней не было маски. Он

действительно стоял передо мной и сдерживал себя, и это сдерживание было почти

физическим, плотным, как стена, в которую я упиралась спиной. Я вдруг поняла, что

между нами сейчас нет морали. Нет закона. Нет Алессандро. Нет Изабеллы. Нет даже

моей матери на оборванной линии. Есть только он, я и тонкая граница, которую он пока не

переступает не потому, что нельзя, а потому, что решил оставить мне возможность

ненавидеть его стоя.

— Не смотрите на меня так, — прошептала я.

— Как?

— Как будто я уже ваша.

Дамиано молчал несколько секунд. Его взгляд поднялся от моих губ к глазам, и в нем

стало так тихо, так темно, что у меня внутри что-то болезненно сжалось, будто ребенок,

сердце и страх на мгновение стали одним органом.

— Ты живешь в моем доме, носишь ребенка моей крови и дышишь моим воздухом, Лина.

Не заставляй меня отвечать честно.

Глава 8. ДАМИАНО

Я ушел от нее с вкусом крови во рту, хотя кровь была не моя. Пощечина Лины горела

на щеке ровным, наглым, почти интимным пятном, и это бесило сильнее, чем если бы она

вонзила мне нож под ребро. Нож я понял бы. Нож — честный разговор: металл, боль,

ответ. А ее ладонь оставила на коже не рану, а след, и этот след жил собственной мерзкой