Валькирия против профессора

«Тому, чьи кости помнят мороз Первотворения.

Шепот Хеймдаллира спит в металле ключа.

Но чесотка сомнений выгрызет твою волю изнутри прежде, чем ты сделаешь первый шаг. Каждую полночь твои лопатки будут гореть огнем стыда, а кожа покроется гнойниками трусости, пока ты не вернешь Рунный Ключ законному владельцу».

Проклятие. Личное. Адресованное мне. И составленное мастером.

Первая реакция валькирии — гнев. Чистая, красная пелена перед глазами. Кто-то посмел рыться в вещах императорской библиотеки, узнал мое прошлое и решил ударить в самое больное место. Потеря Ключа — наш позор.

Вторая реакция — анализ.

Зачем проклинать того, кто уже проиграл? Отцу плевать на чесотку, он найдет ее в любой придорожной таверне вместе с компанией собутыльников. Зачем тратить дорогущие светящиеся чернила и ставить охранный шелк на обычную насмешку? Двор кишит шутниками, но ни один из них не знает Старой Руники настолько хорошо, чтобы соблюсти стихотворный размер гальхёп.

Я снова посмотрела на спину профессора. Он тяжело вздохнул, снял пенсне и начал массировать переносицу большим и указательным пальцами. Движение было быстрым, нервным и совершенно не соответствующим образу ленивого кабинетного червя. Когда он думал, что его никто не видит, вся его фигура менялась. Сутулость становилась жестче, осанка — прямее. Желтоватое лицо в тени стеллажей казалось высеченным из камня.

И тут меня осенило. Холодно, четко, как удар секирой по льду.

Никто не знал Старую Рунику высокого стиля при дворе. Кроме одного человека. Главного эксперта по старо-языческой рунописи.

Это была ловушка. Но не та, о которой подумал Элиас.

Он хотел посмотреть, как жеманная дура-баронесса прочитает текст, схватится за голову, начнет визжать и чесаться, размазывая пудру и позоря свое имя окончательно. Классическая проверка на интеллект. Высокомерие всегда ищет подтверждения собственного превосходства.

Я аккуратно свернула свиток обратно в черный шелк. Связала бечевкой точно такими же узлами. Положила сверху раздавленный воск с пылью черного кристалла. И придавила всю конструкцию тяжелой мраморной чернильницей в форме жабы, стоявшей на столе.

Затем я взяла первый попавшийся свиток из правой стопки. Это оказался трактат о разведении мохноногих козлов в условиях повышенной влажности. Буквы прыгали перед глазами. Голова гудела. Тупая боль под лопаткой сменилась острым спазмом — корсет явно сдвинул печень куда-то в район колена.

Я встала. Ноги отозвались тысячей иголок.

Подошла к столу профессора.

Элиас поднял голову. Увидел меня, мнущуюся с несчастным видом, и его лицо исказилось мученической гримасой.

— Что еще, баронесса? Вы нашли букву «Б»? Поздравляю. Не стойте над душой, у вас слишком громко скрипят суставы, это нарушает вибрацию астрального поля моего кабинета.

— Господин профессор, — пролепетала я, глядя на него снизу вверх широко раскрытыми, испуганными глазами. Ресницы-колодки отчаянно щипало, поэтому слезы выступили сами собой — две крупные, идеально круглые капли, скатившиеся по толстому слою белил. — Я… я старалась. Правда. Но буквы… они такие маленькие. И черные. Они сливаются. У меня начинает болеть вот здесь…

Я картинно прижала руку к виску, чуть не сбив локтем свою свечу.

— Мигрень? — брезгливо уточнил он.

— Проклятие рода, — жалобно выдавила я. — Матушка говорила, от чтения древних текстов у меня всегда начинается истерика и желание грызть мебель. Можно… можно я отнесу эту страшную стопку назад в коробку? Мне дурно от одного вида этого… э-э-э… веленя.

Я сделала вид, что сейчас упаду. Колени подогнулись. Элиас страдальчески закатил глаза к потолку.

— Великий Хеймдаллир, дай мне терпения, — пробормотал он себе под нос. Затем встал, обошел стол и навис надо мной. Даже в тусклом свете свечей было видно, какая у него нездоровая, землистая кожа. — Вы абсолютно безнадежны. Вы — пустоцвет, Сигрид. Дорогая, красивая, аристократичная оболочка, внутри которой гуляет ветер и поскрипывают заржавевшие шестеренки. Оставьте свои труды. Просто сложите все в сундук. Мы закроем его на замок, ключ выбросим в ров, а завтра я найду двух слепых послушников из храма Тихих Знаний. По крайней мере, от них не пахнет жженым сахаром и глупостью.

Он взял у меня из рук свиток с проклятием. Провел над ним ладонью, сканируя остаточный магический фон. Его губы тронула легкая, удовлетворенная усмешка. Эксперимент удался. Объект показал полную клиническую картину идиотизма.

— Идите спать, баронесса, — бросил он, возвращаясь к своему столу. — И выпейте настойку пустырника. Хотя сомневаюсь, что она поможет против отсутствия мозгов. Спокойной ночи.

Я присела в глубоком реверансе, пряча улыбку.

Спокойной ночи, профессор. Приятных снов о мертвых языках.

Выходила из библиотеки я на ватных ногах, цепляясь за стену. Но слабость была фальшивой. Внутри меня разгорался холодный огонь Севера.

Элиас Вейнберг не просто высокомерный книжный червь. Человек, написавший такое изящное, психологически точное проклятие, знает цену силе. Люди власти пишут коротко и грязно. Ученые пишут витиевато и сухо. Так пишет тот, кто сам стоял на грани призыва первобытного ужаса.

Монокль, согнутая спина, жалобы на мигрень и запах дешевого одеколона. Идеальная маска. Слишком идеальная для обычного профессора. Чтобы поддерживать такую иллюзию годами, нужна дисциплина похлеще, чем у легионера первой штурмовой центурии.

Кто ты, Элиас Вейнберг? Почему лучший знаток языческих проклятий служит нянькой при вздорной императрице? И зачем тебе понадобилось проверять меня на прочность? Ты боишься, что я пришла за Ключом? Или ты хочешь, чтобы я думала, что ты меня проверяешь, скрывая истинную цель?

Моя спальня встретила меня темнотой и храпом Агаты. Камеристка спала в соседней комнате, вооруженная сонным порошком и колокольчиком.

Я бесшумно закрыла дверь на засов. Подошла к окну. Луна висела над дворцом — огромная, белая, похожая на выбитый глаз великана.

Я достала из складок платья свиток. Развернула его на туалетном столике. Свет луны упал на фиолетовые строки.

«Чесотка сомнений выгрызет твою волю изнутри…»

Я хмыкела. Сомнения — это роскошь, которую могут позволить себе живые. А я сегодня умерла дважды: сначала надев корсет, потом разыграв сцену с мигренью.

Завтра профессор ждет, что я буду прятать глаза и избегать библиотеки. Возможно, стоит его удивить. Например, явиться туда с утра пораньше. Спросить что-нибудь невероятно сложное. Например, почему в диалекте Южного Побережья глагол «убивать» пишется теми же рунами, что и глагол «любить», и отличается только наклоном средней черты?

Пусть почешет свой ученый затылок. Пусть подумает, откуда дочь проигравшегося в кости ярла, которая вчера дышала огнем и падала лицом в паркет, знает нюансы южной грамматики.

Война изменилась. Поле битвы теперь — не заледенелый фьорд, а полированный паркет Зеркальной галереи. Оружие — не сталь, а знание.

И моим первым трофеем будет монокль профессора Вейнберга. Желательно — снятый с его остывающего трупа, но для начала сойдет и просто разбитый в порыве праведного академического спора.

Я убрала свиток за корсаж. Холод древнего пергамента приятно студил кожу.

Спи сладко, профессор. Завтра твой учебный план пополнится новой дисциплиной: выживание среди северных варваров, притворяющихся ветошью. Готовься к пересдаче.

Глава 3. Отповедь у камина

Проклятия — вещь крайне субъективная, почти как вкус в музыке или выбор любовников при дворе. То, что для одного является мучительной агонией с гнойниками и зудом до кости, для другого оборачивается самым приятным вечером за последние полгода.

Чесотка сомнений действительно пришла к нам ночью. Но постучалась она не в мою дверь.

Я проснулась от звука, который ни с чем не перепутаешь: влажного, тяжелого скрежета ногтей по шелку. Агата спала на кушетке в моей гардеробной, выводя носом рулады такой мощи, что пламя свечей в канделябрах испуганно вздрагивало. Звук доносился из-за соседней стены — из покоев профессора Вейнберга.

Сначала я подумала, что это крысы. Во дворце их было много, откормленных, наглых, размером с небольшую собаку. Затем раздался стон. Низкий, вибрирующий звук, полный такого концентрированного страдания, что моя собственная левая лопатка сочувственно заныла.

Любопытство валькирии страшнее ее гнева. Я накинула тяжелый бархатный халат прямо поверх ночной рубашки (благо, корсетов во сне никто не требует), сунула ноги в домашние туфли без каблуков и выскользнула в коридор. Стража дремала, прислонив алебарды к стенам. Золотой Дворец жил своей ленивой, маслянистой ночной жизнью.

Дверь в апартаменты Элиаса была приоткрыта. Из щели тянуло холодом зимнего ветра и запахом озона, какой бывает перед грозой. А еще пахло аптекой.

Я заглянула внутрь.

Профессор стоял посреди гостиной на коленях. Его безупречный парик съехал набок, обнажив обширную лысину, покрытую бисеринками пота. Халат из дорогого китайского шелка был распахнут. И то, что находилось под ним, заставило меня забыть о дипломатии.

Кожа Элиаса Вейнберга, обычно бледная и нездорово-желтая, сейчас напоминала карту военных действий. Она пошла багровыми пятнами, которые сливались в единый воспаленный панцирь. Профессор извивался, пытаясь дотянуться обеими руками до собственной спины, но суставы его пальцев были узловатыми и короткими — достать до середины хребта он никак не мог. Он царапал себя длинными обломанными ногтями, оставляя на плоти глубокие борозды, из которых сочилась сукровица, светящаяся в темноте тусклым фиолетовым светом — тем самым цветом чернил со свитка.

— Демоны Бездны! — хрипел он сквозь стиснутые зубы. — Да чтоб тебя Хеймдаллир взял… Гнойники трусости? Серьезно?! Какая пошлость! Это же метафора экзистенциального страха!

Он ударил кулаком по персидскому ковру. Кольцо-печатка с гербом Академии Наук жалобно звякнуло о паркет.

Магия проклятий работает буквально. Если ты пишешь «гнойники», они появятся. Если пишешь «чешется так, будто муравьи выгрызают позвоночник» — готовься чесаться до мяса. Высокомерие автора сыграло с ним злую шутку: он вложил в текст слишком много поэтической образности, забыв, что древняя магия лишена чувства юмора.

Мне следовало уйти. Насладиться триумфом врага издалека, выпить горячего вина с медом и лечь спать. Месть свершилась сама собой. Ключ искать стало проще — теперь хранитель архива будет занят мазями, а не расшифровкой моих взглядов.

Но тут профессор сделал нечто неожиданное. Вместо того чтобы позвать личного лекаря или попытаться снять чары контрзаклятием (которое явно вертелось у него на языке вместе с ругательствами), он пополз к секретеру. Движения его были дергаными, ломаными, как у марионетки с порванными нитями. Добравшись до стола, он выхватил чистый лист пергамента, окунул самописку в чернильницу и принялся писать левой рукой, продолжая правой скрести поясницу.

Он переводил. Прямо сейчас, стоя на четвереньках посреди разоренной гостиной, этот высокомерный индюк пытался доказать бумаге, что автор свитка ошибся в склонениях.

«Руна "Ит" в контексте северного диалекта означает не "позор", а "глубинную трансмутацию духа"», — скрипело перо. — "Гнойники" следует читать как "очищение кожных покровов через выход негативной кармы"…

Моя рука сама легла на дверной косяк. Этот человек был болен не только физически. У него была лихорадка чистого знания. Ему было плевать на боль, на стыд, на разодранную кожу — лишь бы спасти свою научную репутацию даже перед самим собой.

И тогда я решила нанести визит вежливости завтра днем. При полном параде.

Малый Зал Советов Магов Империи подавлял своим величием. Купол потолка изображал битву Света и Тьмы, причем Свет выглядел гораздо более упитанным и довольным жизнью. В центре зала, вокруг круглого стола из цельного куска обсидиана, сидели двенадцать фигур в плащах цвета полуночи. Совет Старших Магов. Те самые люди, которые решают, кому жить, а кому стать пепельницей для высших демонов.

Сегодня слушали доклад профессора Вейнберга. Тема: «Семантический сдвиг рунических основ после Войны Расколотого Неба». Звучит скучно? Так оно и задумывалось. Доклады профессора всегда служили отличным снотворным для тех, кто уже пережил свой век.

Элиас вышел к кафедре. Выглядел он ужасно. Под левым глазом налился роскошный фингал темно-лилового оттенка, который он тщетно пытался замазать толстым слоем пудры. Пудра лежала маской, собираясь в складках сведенных от боли бровей. Рукава его сюртука висели мешковиной — видимо, утренний пиджак тоже пострадал от ночного приступа расчесывания. Монокль держался на честном слове и пластыре.

Он откашлялся. Голос звучал надтреснуто.

— Господа магистры. Древние тексты часто неверно истолковываются нашими современниками ввиду отсутствия эмпатии к эпохе…

Я сидела в первом ряду гостевых кресел. Сегодня я играла роль восторженной дурочки-меценатки. На мне было платье цвета молодой травы, расшитое золотыми пчелами, и шляпка с искусственным гнездом, из которого торчал механический соловей. Я громко вздохнула и прижала ладони к щекам, демонстрируя крайнюю степень восхищения интеллектом оратора.

— …Руна «Каэль», которую профаны ошибочно трактуют как символ разрушения костного мозга, на самом деле является детерминативом высшей когнитивной функции, — вещал Элиас, водя длинной указкой по висящей в воздухе иллюзии светящегося знака. — В сочетании с модификатором «Тур» она образует устойчивый конструкт, означающий «Вечную Мудрость, дарованную свыше»…

Он ткнул указкой в центр руны. Указка прошла сквозь иллюзию, сбив фокус. Свечение мигнуло.

В ту же секунду воздух в зале загустел. Запахло паленой шерстью и дешевым вином. Лицо профессора внезапно побелело так, что стала видна голубая сетка вен на висках.

Его правая рука метнулась к воротнику. Он попытался сохранить лицо, продолжить фразу, но вместо этого издал странный квакающий звук. Ноги его подкосились. Чтобы не рухнуть лицом в кафедру, он вынужден был схватиться за нее обеими руками.

По залу прошел шорох. Маги любили эпилептические припадки коллег ровно настолько, насколько любят внезапные налоговые проверки.

— Простите… атмосферное давление… — прохрипел Элиас, не отрывая взгляда от руны. Его глаза остекленели. — Просто… невыносимый зуд… семантический диссонанс…

Он начал остервенело чесать шею. Затем плечо. Затем, потеряв всякий контроль, он задрал полу своего академического сюртука и впился ногтями в бок, издав протяжный, сладострастный стон облегчения.

Это было отвратительно. И абсолютно великолепно.

Совет зашевелился. Старый магистр слева от меня достал платочек и прикрыл им нижнюю часть лица, но плечи его тряслись. Молодой чародей справа откровенно заржал.

— Вечная Мудрость, говорите? — громко спросила я, вставая со своего места. Мой механический соловей в шляпке встрепенулся и исполнил первые два такта государственного гимна. — Прошу прощения, господа магистры, что прерываю столь глубокий научный диспут, но господин профессор допустил грубую ошибку в базовой лексике. Возможно, сказывается усталость.

Элиас замер. Одной рукой он все еще придерживал задранный сюртук, второй сжимал указку, как утопающий — соломинку. В его глазах плескалось чистое, незамутненное желание убить меня медленно, используя исключительно синтаксис.

— Что вы можете понимать в старо-языческой морфологии, баронесса? — выдавил он. — Сядьте. Ваша птичка действует мне на нервы.

— О, напротив, — улыбнулась я самой лучезарной из своих придворных улыбок. Той самой, от которой у моего отца в свое время начиналась изжога. — Руна «Каэль» в связке с «Тур» никогда не обозначала мудрость. В любом приличном учебнике этимологии, изданном лет сто назад, указано иное. «Каэль-Тур» — это идиома. Буквально: «Бревно, которое считает себя мачтой». Или, если адаптировать для столичного уха… «Напыщенная глупость».

Я подошла к кафедре. Иллюзия руны мерцала прямо перед моим лицом. Я протянула руку и небрежно щелкнула по ней пальцем. Магия рассыпалась искрами.

— Видите вот эту засечку сверху? — продолжала я, обращаясь теперь к Совету, игнорируя дымившегося от ярости профессора. — Она перечеркивает основной ствол. В северной традиции охоты это называется «метка слепого стрелка». Охотник промахнулся, но делает вид, что попал именно туда, куда целился. Вся эта конструкция читается как одно слово. И слово это — «Остолоп».

Зал взорвался. Нет, сначала была тишина. Та самая тяжелая, свинцовая тишина, которая наступает перед сходом лавины. А затем грянул смех. Не сдержанный смешок аристократов, а настоящий, громовой хохот тринадцати самых могущественных людей Империи. Они смеялись над главным экспертом по рунописи. Они показывали на него пальцами. Кто-то уронил посох.

Элиас отпустил сюртук. Он выпрямился во весь рост. Пудра посыпалась с его лица серыми хлопьями, обнажая красную, воспаленную кожу и вчерашний фонарь под глазом. Он смотрел на меня взглядом человека, подписывающего мой смертный приговор ржавым гвоздем.

— Вы… — прошипел он. — Вы заплатите за это. За публичное унижение. За вмешательство в научный процесс. Я сгною вас в казематах Тайной Канцелярии!

— Сначала переведите правильно хотя бы меню в столовой, интеллектуал, — нежно пропела я и сделала реверанс, адресованный смеющемуся Совету. — Благодарю за внимание, господа магистры. Позвольте откланяться, у меня назначена примерка новых перчаток. Кажется, кожа там недостаточно тонкая, хочу проверить чувствительность.

Я развернулась и пошла к выходу под аккомпанемент возобновившихся смешков и гневного сопения за спиной.

Это была чистая победа. Я выставила главного стража императорского интеллекта полным дураком перед лицом его начальства. Теперь путь к архивам открыт. Обезьяна, лишившаяся уважения стаи, становится уязвимой. Завтра он сам принесет мне ключи от сундуков, лишь бы я ушла.

Библиотека встретила меня привычным запахом пыли и разочарования. Я знала, что он придет сюда. Люди типа Вейнберга не едят горе, запивая слезами. Они систематизируют его. Раскладывают по полочкам. Пытаются найти логическую причину собственного провала, отличную от той, где главная героиня просто оказалась умнее.

Я сидела за нашим общим столом в дальнем углу, методично сортируя счета за свечи. Когда двери в зал с грохотом распахнулись, я даже не подняла головы. Лишь переложила счет номер четыреста двенадцать из стопки «А» в стопку «Б».

Тяжелые шаги прогремели по мрамору. Элиас остановился рядом. От него пахло фиалковой водой, бессильной злобой и жженым волосом — видимо, пытался наложить на себя обезболивающее заклинание, но от стресса переборщил с мощностью потока.

— Встать, — сказал он тихо. Очень тихо. Тихий голос всегда опаснее крика.

Я неторопливо сняла правую перчатку. Положила ее рядом с чернильницей. Затем левую.

— Знаете, профессор, — начала я, поднимая на него взгляд. — Самое забавное в вашей профессии то, что вы верите в силу написанного слова больше, чем в силу удара. Вы думаете, если написать на стене «Огонь», стена согреется.

— Я думаю, что тебе самое место в каменоломнях, Сигрид, — процедил он. — Где-нибудь глубоко под землей, где твои ледяные мозги наконец-то приобретут комнатную температуру. Ты хоть понимаешь, что натворила? Я десять лет выстраивал систему допусков к этому архиву. Десять лет притворялся безвредным книжным червем, чтобы эти напыщенные индюки из Совета оставили меня в покое!

Вот оно. Маска трещала по швам. Передо мной больше не было жеманного профессора. Спина его больше не сутулилась. Он стоял ровно, расправив плечи, заполняя собой пространство между стеллажами. Взгляд желтых глаз за стеклами пенсне стал острым, как осколки обсидиана.

— Притворялись? — переспросила я, удобнее упираясь ногами в пол. — А мне показалось, вам понравилось быть центром внимания. Особенно когда чешетесь.

Это сработало лучше пощечины. Лицо Элиаса исказилось. Он выбросил руку вперед быстрым, смазанным движением. Тонкие пальцы сомкнулись на моем горле.

Сдавили.

Воздух кончился мгновенно. Боль в перетянутых ребрах вспыхнула белым пламенем. Инстинкт кричал: «Убей». Переломить шейные позвонки. Размозжить кадык.

Но убивать профессора Императорской библиотеки нельзя. Пока нельзя. Моя голова слегка кружилась от нехватки кислорода, но разум работал четко.

Я не стала хватать его за руки. Не стала бить ногами. Я просто позволила своему телу сделать то, для чего оно было создано.

Я расслабилась. Полностью. Весь вес моего тела, утяжеленного ненавистью и сталью костей, ушел вниз. Центр тяжести валькирии находится там, где у обычных людей заканчивается грудная клетка. Элиас, привыкший иметь дело со студиозусами и хрупкими дамами, не ожидал, что его жертва превратится в монолит весом в полтора центнера.

Он потерял равновесие. Мы повалились на стол. Посыпались свитки, чернила залили счета за свечи, латунная лампа упала на пол с оглушительным звоном.

Мы прокатились по дубовой столешнице, сметая письменные приборы. Оказавшись сверху, я перехватила его запястье. Одно движение большого пальца — и сустав профессора хрустнул, выворачиваясь из суставной сумки. Он вскрикнул, ослабляя хватку.

Я втянула воздух. Вкус победы всегда немного отдаст книжной пылью.

— Давайте проясним ситуацию, ученый муж, — сказала я, прижимая его к столу коленом. Платье затрещало по шву на спине, но выдержало. — Вы — хранитель тайн. Я — варвар с Севера. Вы считаете, что ваша наука дает вам власть надо мной. Заблуждение. Наука дает вам право описывать мир. Практика дает мне право менять его геометрию. Например, вашу лицевую.

Я размахнулась.

Удар латной рукавицей — это особый вид искусства. Железная пластина, усиленная зачарованной кожей горного тролля, не оставляет синяков. Синяки — это для утонченных салонных дуэлей. Латная рукавица дробит кости, превращает хрящи в кашу и навсегда меняет рельеф человеческого черепа.

Мой кулак пошел снизу вверх, по идеальной дуге. Целил я аккуратно — в скулу, чуть ниже глаза. Достаточно сильно, чтобы лопнули капилляры, но достаточно слабо, чтобы не выбить ему зубы раньше времени. Зубы могут пригодиться для допроса.

Хрясь.

Звук был мокрым, сочным и очень удовлетворительным. Голова профессора мотнулась в сторону. Из разбитой губы на подбородок плеснула кровь — густая, почти черная в свете луны, пробивающемся сквозь высокое окно библиотеки.

Элиас обмяк. Не от потери сознания — от осознания абсолютного поражения. Физическая боль отрезвляет таких людей быстрее нашатыря. Она возвращает их из мира формул в реальность, где есть мясо, кости и те, кто умеет их ломать.

— Вы будете делать то, что я скажу, — продолжила я, наклоняясь к самому его лицу. Кровь капнула мне на грудь, расплываясь темным пятном на сиреневом шелке. — Будете приносить мне свитки. Будете молчать о моем происхождении. А если ваш язык снова решит блеснуть остроумием в Совете, я покажу вам разницу между метафорическим гниением души и буквальным сепсисом. Ясно?